2027. От автора трилогии «Путь»

© Геннадий Харламов, 2026

ISBN 978-5-0069-6425-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2027

Глава 1. Последнее утро перед тишиной

– Всем общий! – я приветственно махнул рукой, хотя кому машу – непонятно. Но привычка, блин. С детства люблю поговорить вслух, когда никто не слышит. Психологи говорят – нормально. Ну и ладно.

С чего начать? Даже не знаю…

Столько всего произошло за последние несколько месяцев, что голова кругом идёт. Я иногда просыпаюсь ночью и смотрю в никуда, пытаясь понять: это реальность или я всё ещё сплю? Может, сейчас зазвонит будильник, и придётся вставать на работу, тащиться в этот дурацкий цех, перебирать заготовки и слушать радио «Дача»?

Наверное, пожелаю в первую очередь – бояться своих желаний.

Я вот ныл. Ныл как последний дурак. Жаловался сам себе в подушку, что моя жизнь напоминает хомячка в клетке. Встал – поел – поработал – поел – поспал. И по новой. Колесо крутится, хомячок бежит, а результат один – ноль. Ныл, что хочу перемен, что хочу вырваться из этой рутины, что мечтаю о чём-то настоящем, большом, чтобы аж дух захватывало.

Донылся, ептыть!

Тьфу ты! Опять я за своё. Меня же может читать интеллигенция, а я тут выражаюсь, как грузчик после смены. Непорядок. Постараюсь чуть сдержаннее. Ладно, проехали.

– Пошли! – орёт из-за спины. – Чего сел опять, писака?

– Погоди! – ору в ответ. – Мысль излагаю, и так не идёт ничего!

Если уж я уселся с ручкой и блокнотом, значит, процесс пошёл. А процесс – штука тонкая, спугнуть легко.

Ладно. Начну, наверное, с самого начала.

Меня зовут Анатолий. Двадцать семь лет. Для коллег по работе – Толя, для соседей и друзей – Толян.

Родился я в двухтысячном году. Да, я ровесник века. В детстве это казалось крутым – все вокруг говорили: «О, ты родился в самом начале!» А сейчас смотришь на этот год и думаешь: ну и что? Двадцать семь – возраст, когда уже пора чего-то добиться, а у меня за душой ни кола, ни двора. Точнее, двор как раз есть, но это не про богатство.

Город – Екатеринбург. Урал, промышленный гигант, миллионник. Город контрастов: старые пятиэтажки и стеклянные небоскрёбы, заводские трубы и модные арт-пространства. Я жил в районе ВИЗ – Верх-Исетский, если по-взрослому. Старый фонд, пятиэтажки-хрущёвки, узкие дворы, где вечно не хватает парковок, и бабушки на лавочках, знающие про тебя всё, включая то, чего ты сам о себе не знаешь.

Про родителей рассказывать особо нечего. Так вышло, что из роддома меня никто не забрал. Врачи говорили – здоровый пацан, полный комплект, никаких отклонений. А забрать – не забрали. Почему? Хрен его знает. Может, молодые были, испугались. Может, обстоятельства. Я пытался узнать, когда вырос, но в детдомовских архивах – глухо. Как в воду канули.

Честно скажу: сейчас, в свои двадцать семь, я и не горю желанием их искать. Наверное, это звучит цинично, но зачем мне люди, которые отказались от меня в первый же день? Я выжил. Сам. Ну, не совсем сам – государство помогло, воспитатели, учителя. Но по жизни я привык рассчитывать только на себя.

Детдом помню урывками. Как страшный сон. Сознание будто выдавливает эти картинки из головы, а я не сопротивляюсь. Зачем мне это? Там не было ничего хорошего. Серые стены, общие спальни, казённая еда, вечный запах хлорки и щей. Воспитатели были разные – нормальные попадались, но чаще те, кто просто отрабатывал смену. Понимаю, их можно понять – зарплаты копеечные, работы до шиша, благодарности ноль. Но детям от этого не легче.

Дальше – классика.

Учёба в техникуме. Металлургия, чтоб её. Выбрал, потому что ближе к дому и конкурс маленький. Не скажу, что мне это было интересно, но диплом дали. Специальность – оператор прокатного стана. Звучит солидно, да? На деле – кнопки нажимай да следи, чтоб железо не застряло.

Потом – армия. Вернее, попытка в неё попасть. Неудачная. В последний момент, уже когда повестка была в кармане, меня завернули по здоровью. До сих пор не пойму, что там нашли. Я никогда особо не болел, в спорте не блистал, но и жалоб никаких не было. Врач в военкомате посмотрел карту, покачал головой, пошептался с кем-то и вынес вердикт: «Не годен».

Сказать, что я расстроился – нет. Не горел я армией, если честно. Служить не косил, бегать по военкоматам не бегал, но и мечты особой не было. Но и радости, что откосил, тоже не испытал. Как-то всё равно. Просто факт: не взяли и не взяли.

Зато квартира появилась.

Как сироте, после техникума мне выдали однокомнатную. Старая пятиэтажка на ВИЗе, пятый этаж, лифта нет. Классика жанра. Подъезд пахнет кошками и сыростью, батареи греют через раз, окна выходят во двор, где вечно орут алкаши. Но это моё. Понимаешь? Моё собственное. Первый раз в жизни я мог закрыть дверь и знать, что никто не войдёт без спроса. Что холодильник – мой. Что кровать – моя. Что я могу ходить голым, если захочу, и никто слова не скажет. Кайф!

Соседи мне достались – загляденье. Прямо надо мной жили пенсионеры, которые девять месяцев в году пропадали на даче. Я их почти не видел, только слышал, как по весне тарахтит старенький «Москвич» во дворе. А напротив, через площадку – мужик лет шестидесяти.

Колоритный такой дядька.

Невысокий, плотненький, с небольшим пузиком, седоватый. Одевался всегда с иголочки – брюки со стрелками, рубашка заправлена, пиджак. Но главное – туфли. Они блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Я ни разу не видел его в домашнем, в трениках или в тапках. Даже когда мусор выносил – выходил при параде.

И кепка. Смешная такая, классическая, «дедовская». Из-под неё на мир смотрели маленькие, глубоко посаженные глаза. И смотрели они так, будто видели тебя насквозь. Прямо в душу заглядывали, без спроса.

Если мы сталкивались в подъезде, он всегда сухо и сдержанно кивал. Я отвечал тем же. Иногда пытался выдавить «здрасьте», но получалось криво. Он только бровь приподнимал и проходил мимо. На этом наше общение заканчивалось.

В отличие от бабы Маши.

Баба Маша жила этажом ниже и была полной противоположностью. Маленькая, сухонькая, вечно в цветастом халате и с платочком на голове. Едва узнав, что я детдомовский, она решила, что моя миссия на земле – быть откормленным до состояния упитанного борова.

– Толечка! – кричала она, завидев меня в подъезде. – Зайди, у меня борщ свежий! И пирожки с капустой!

Я отказывался, конечно. Мне было неловко до жути. Но баба Маша обладала уникальной способностью – она не слышала слова «нет». Вообще. Ты говоришь «спасибо, не надо», а она уже тащит тебя за рукав в свою квартиру и усаживает за стол.

И знаешь что? Это было охренительно вкусно.

Борщ – наваристый, со сметаной, с чесночком. Пирожки – румяные, мягкие, с хрустящей корочкой. Я лопал за обе щеки, а она сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела с таким умилением, будто я её родной внук.

– Худой ты, – приговаривала. – Кожа да кости. Небось, одними дошираками питаешься?

Я мычал, кивал и просил добавки.

Вопреки всем предрассудкам про детдомовских – мол, мы все будущие уголовники, воры и манипуляторы – баба Маша решила, что мне можно доверить самое ответственное дело. Ключи от своей квартиры.

– Цветы полить, – сказала она, вручая мне связку. – Мы с дедом на дачу, на всё лето. А фикус мой без воды пропадёт, жалко.

Я даже опешил. Серьёзно? Ключи? Мне? Человеку, которого знаешь от силы полгода?

Но потом я зашёл в её квартиру и всё понял. Там даже при всём желании нечего было брать. Старая мебель, вытертый ковёр на стене, телевизор «Рубин» с линзой, посуда с отбитыми краями. Баба Маша жила скромно, очень скромно. Её богатство было в другом – в доброте, в пирожках, в фикусе, который она поливала сорок лет.

От неё же я узнал про соседа.

– А это Юрий Степанович, – шепнула она однажды, кивая на дверь напротив. – Полицейский. На пенсии теперь. Ты с ним поаккуратнее.

– А что так? – удивился я.

– Да кто ж его знает, – баба Маша загадочно поджала губы. – Где служил – молчит. Чем занимался – молчит. Молодёжь во дворе его боится. Как выйдет на лавочку посидеть, так все и разбегаются.

Я присмотрелся. И правда – стоило Юрию Степановичу появиться во дворе, как компания подростков, тусовавшаяся у подъезда, мгновенно испарялась. Даже алкаши с соседней лавки поднимались и уходили в другую сторону, делая вид, что очень спешат по делам.

Объяснение нашлось быстро. Внешний вид, взгляд, выправка – всё в нём кричало о том, что этот человек не привык шутить. И молодёжь это чувствовала за версту.

Квартира, работа, кредиты.

Два года я пахал на заводе. По специальности. Работа – скучная до зубного скрежета. Ручная сортировка заготовок. Представь: конвейер, по нему едут металлические болванки, а ты стоишь в этих дурацких рукавицах и перебираешь их – годные вправо, брак влево. Восемь часов. С перерывом на обед. И радио «Дача» над головой.

– А у нас во дворе есть девчонка одна… – пело радио. Каждый день. По кругу.

Я ненавидел эту песню. Ненавидел конвейер. Ненавидел рукавицы, от которых потом руки воняли машинным маслом. Ненавидел дорогу.

Каждый день – в пять утра подъём. Завтрак на скорую руку. Трамвай до метро. Метро через весь город. Потом маршрутка. И обратно – то же самое, только в обратном порядке. Домой я приползал в восемь вечера, выжатый как лимон.

Платили сорок пять тысяч. С надбавками и премиями выходило около шестидесяти. Красиво, да? Только счастья в этом было мало.

Счета за квартиру – пять-шесть тысяч. Интернет и связь – ещё две. Карта для проезда – две. Продукты и еда на работе – тысяч двадцать. И кредиты. За смартфон и ноутбук. Ещё двадцать.

В сухом остатке – десять тысяч. На всё про всё.

Я выучил три главных правила выживания.

Первое: смотреть на дату продуктов, которые покупаешь. Просрочка – это выброшенные деньги. А денег нет.

Второе: тепло одеваться. Простуда – это больничный. Больничный – это потеря в зарплате. Аптеки – это вообще отдельная статья расходов.

Третье: хорошо чистить зубы. Лечить зубы – это катастрофа. Это крах бюджета. Это голодный месяц.

Любая ошибка вела к дестабилизации моего и без того шаткого финансового положения. Я жил как сапёр на минном поле – чуть расслабился, и всё, пиши пропало.

Ко второму году работы, когда кредиты наконец выплатились, я понял две вещи.

Первая: я больше не хочу ездить на общественном транспорте. Ни за что. Никогда. Мне нужна машина. Любая. Хоть «шестёрка» ржавая, хоть «Ока» с откидным верхом. Лишь бы не толкаться в этих проклятых трамваях.

Вторая: денег на машину у меня нет. И близко нет. Даже на «Оку».

Я сидел вечерами на кухне, пил дешёвый чай без сахара и смотрел в окно. На двор, на машины соседей, на редкие звёзды над пятиэтажками. И думал: ну и где выход?

А выход, как часто бывает, нашёлся под носом.

В мае, когда снег уже растаял, а солнце начало припекать, я заметил с торца дома новую вывеску. Неоновую, яркую, в полуподвальном помещении, где раньше была то ли шаурмичная, то ли пункт приёма стеклопосуды.

Я постоял, покурил (бросил потом, но тогда ещё курил), посмотрел на вывеску и вдруг вспомнил детство. В детдоме был старый велик, «Урал», тяжёлый как танк. Мы гоняли на нём по двору, пока воспитатели не видели. Ветер в лицо, свобода, счастье…

Я затушил сигарету и спустился вниз.

Полуподвальное помещение оказалось забитым под завязку.

Большие картонные коробки громоздились друг на друге, создавая узкие проходы, в которых, наверное, можно было заблудиться, как в лабиринте. Пахло картоном, свежим пластиком и чем-то ещё – то ли смазкой, то ли новой резиной. Запах, который сразу напомнил детство, хотя я и не мог понять почему.

За прилавком, в самой глубине магазина, стоял парень. Худощавый, молодой, чуть старше меня, наверное. Он сосредоточенно колдовал над ярко-оранжевым велосипедом, прикручивая педали.

Увидев меня, он буквально подпрыгнул.

– О-о! Первый покупатель! – глаза его загорелись таким неподдельным восторгом, будто я был не просто зашедшим мужиком, а инопланетянином, который прилетел скупить весь магазин. – Привет!

Ключ с громким звоном грохнулся на пол. Недокрученная педаль последовала за ним. Парень даже не обратил внимания – он уже вылетал из-за прилавка мне навстречу.

– Приветствую! – кивнул я, оглядываясь по сторонам.

Коробки, коробки, коробки. На некоторых – наклейки с названиями брендов, которых я никогда не слышал. На других – просто иероглифы. Китай, понятное дело.

– Какой велосипед присматриваешь? – продавец уже стоял рядом, потирая руки. – Есть горные, есть городские, складные, электровелосипеды и электросамокаты. На любой вкус и кошелёк, так сказать!

Он широким жестом обвёл коробки, будто представлял не скромный подвальчик, а автосалон в центре города.

– Мне бы велосипед какой-нибудь недорогой, – протянул я, продолжая озираться. – По городу на работу ездить.

– В каком бюджете?

– Да подешевле бы…

Я понятия не имел, сколько стоят велосипеды. Вообще. В детдоме они были общими, старыми, с вечно спущенными колёсами. Потом как-то не до них было. Техникум, работа, кредиты – не до жиру.

Продавец – позже я узнал, что зовут его Митя, а сокращённо Митька – устроил мне настоящую экскурсию.

– Смотри, – тараторил он, дёргая коробки. – Вот это – хардтейлы, это для города норм. А это двухподвесы, уже серьёзнее, но и дороже. Тип вилки бывает пружинная и воздушная. Материал рамы – сталь, алюминий, карбон. Карбон, конечно, дороже, но легче…

Я стоял и кивал, как китайский болванчик. Тип вилки? Воздушная? Карбон? Для меня это был набор звуков. Я понимал только одно: всё это стоит каких-то денег. Наверное, больших.

А когда мы дошли до ценников, я напрягся всерьёз.

– Это пятьдесят тысяч, это сто, а это вообще элитка – сто восемьдесят пять…

Сто восемьдесят пять тысяч. За велосипед. Я вспомнил свою зарплату, кредиты, остаток в десять тысяч и понял: я в пролёте.

– Слушай, – перебил я его, когда пауза стала неловкой. – Я, наверное, пойду. Это всё не мой бюджет. Спасибо за экскурсию.

Я уже развернулся к выходу, но Митька схватил меня за рукав.

– Стой! Подожди! Есть вариант! – в глазах его горел такой азарт, будто на кону стояла жизнь. – Двадцать пять тысяч! Самый простой, городской, без наворотов. Одна скорость, тормоза ножные, рама стальная. Он ездит! Понимаешь? Просто ездит!

Я остановился.

– И рассрочка, – добавил он тише. – Беспроцентная. На три месяца.

– В чём подвох? – насторожился я.

– Никакого подвоха! – Митька даже руками замахал. – Ты первый клиент! Первый, понимаешь? Магазин только открылся. Мне надо, чтобы торговля пошла. А если первый клиент уйдёт ни с чем – примета плохая. Бабка моя так говорила. Ты должен уйти с покупкой! Обязательно!

Я смотрел на него и не верил. Первый клиент? Примета? Серьёзно? Но в глазах парня было столько искренности, что я сдался.

– Ладно, – выдохнул я. – Уговорил. Давай свой велосипед.

Час спустя я выкатился из подвала на новеньком, сверкающем спицами велосипеде. Самом простом, какие бывают. Одна скорость, ножной тормоз, руль чуть выше седла. Но он был мой.

Я катался вокруг дома до самой темноты. Нарезал круги по двору, выезжал на соседние улицы, забирался во дворы, где никогда не был. Ветер в лицо, свобода, любой маршрут – всё это пьянило сильнее любого алкоголя.

Ездить на нелюбимую работу стало… приятнее.

Странное слово, да? Приятнее. Но это правда. Раньше я ненавидел дорогу – давку в транспорте, вечные пробки, чужие локти в спину. А теперь – ветер, солнце, возможность свернуть в любой переулок, проехать через парк, подышать воздухом. Даже в дождь было кайфово, если одеться правильно.

Я начал замечать город. Оказывается, за те пять лет, что я здесь жил, я видел только дорогу от дома до метро и обратно. А город – он живой. Старые особняки, новые высотки, граффити на заборах, бабушки с семечками, пацаны на самокатах, влюблённые парочки на лавочках.

Велосипеды – сезонный товар.

Осенью я заглянул в магазин и обомлел. Коробки с велосипедами куда-то исчезли. На их месте стояли другие – с лыжами, палками, коньками.

– Сезон, – пожал плечами Митька, увидев моё удивлённое лицо. – Летом – велосипеды, зимой – лыжи. У дома парк же есть, там лыжню накатывают. И каток заливают.

Я посмотрел на лыжи. Простенькие, дешёвые, но настоящие. На коньки. И вспомнил, как в детдоме нас выгоняли зимой на каток. Варежки мокрые, носы красные, но счастливые до безумия.

Перемены в моей жизни тоже не заставили себя ждать.

Однажды, в конце ноября, на велосипеде лопнула камера. Я заехал в магазин – купить новую, поменять самому. И застал Митьку в интересном положении.

Он сидел на корточках посреди зала, обложившись железками, и кряхтел над стареньким станком для заточки. В руках – пассатижи, на лбу – капли пота, вокруг – разбросанные детали.

– Ты чего, – говорю, – инженер-самоучка?

– Да станок этот долбаный! – выдохнул Митька. – Купил с рук, хотели коньки точить, а он в разобранном виде. Ни фига не пойму, как собрать.

Я посмотрел на детали. Посмотрел на Митьку. Вспомнил, что на заводе приходилось и не с таким возиться.

– Давай помогу.

Через час станок стоял ровно, сверкая отполированными валами. Митька смотрел на него, как на родного.

– Слушай, – сказал он, вытирая руки ветошью. – А ты где работаешь?

Я рассказал.

– Слушай, – повторил он, и в глазах снова загорелся тот самый азарт. – Иди ко мне. Мастером. Зарплата – шестьдесят тысяч. Плюс процент с продаж. График – два через два. Ну как?

Я опешил.

– Шестьдесят тыщ? – переспросил я, думая, что ослышался.

– Ну да. И проценты. А если лыжи точить или коньки – отдельная оплата. Ну как?

Мы ударили по рукам.

Две недели отработки на заводе пролетели незаметно.

Я написал заявление, отдал в отдел кадров. Женщина за окошком приняла его молча, даже не спросив, почему ухожу. Просто кивнула и поставила штамп. Даже как-то обидно стало – столько лет пахал, а ты тут никому не нужен.

Но я быстро выкинул это из головы. На прощание купил ящик пива, выставил мужикам в цехе. Посидели, поговорили, пожелали удачи. Кто-то сказал: «Повезло тебе, Толян, вырвался». Кто-то просто хлопнул по плечу.

В последний день я вышел из проходной, сел на велосипед и покатил домой. Не на работу. Домой.

Глава 2. Те, кто не умел молчать

Жизнь потекла своим чередом. И знаешь, мне реально нравилось всё, что в ней происходило. Впервые за долгое время я просыпался утром и не чувствовал этой тошнотворной тяжести в груди. Не думал: «Опять на завод, опять этот конвейер, опять радио „Дача“». Я просто вставал, пил кофе и шёл на работу. В магазин. Который прямо в доме. Где пахло резиной, смазкой и свежим картоном.

Ка-а-айф.

Митька оказался не просто продавцом, а настоящим коммерческим гением. Он быстро смекнул, что конкурировать с сетевиками бесполезно – там цены ниже, ассортимент шире. Надо брать другим. И он взял.

Митька завёл странички во всех соцсетях, какие только были. И начал творить. Он снимал смешные видосы, где на полном серьёзе рассказывал про велосипеды, но с таким лицом, будто продаёт космические корабли. Отвечал на вопросы в комментариях – причём отвечал быстро, по делу и с юмором. Показывал товар, объяснял, что почём, советовал, помогал выбрать.

Народ потёк. Сначала по одному, потом по двое, потом ручейком. Люди приезжали из других районов, потому что слышали: там, в полуподвале, сидит чувак, который не впаривает, а реально помогает. И цены – огонь

Митька платил как часы. Десятого числа каждого месяца – деньги на карте. Без авансов, без дроблений, без задержек. Сначала я не верил, честно. Каждый месяц ждал подвоха. Но нет – ровно, чётко, по-белому. С договором, с отчислениями, со всеми делами.

За полгода я ни разу не получил меньше восьмидесяти тысяч. А в сезон – когда лыжи точили, коньки правили, велосипеды собирали – выходило под сто. Для меня, человека, который привык считать каждую копейку, это было… ну, ты понимаешь. Счастье.

Ещё через полгода я окончательно перебрался в мастерскую. Только ремонт, только хардкор. Консультировать покупателей наняли двух пацанов – студентов, Саню и Эдика.

Саня – сноубордист, фанатик своего дела. Вечно в тренде, вечно на соревнованиях, но когда выходил на смену – выкладывался по полной. Клиенты его обожали. Он мог два часа рассказывать про воск для лыж, и люди слушали, раскрыв рты.

Эдик – тот с детства на велосипедах помешан. У него глаз-алмаз: посмотрит на велик – и сразу скажет, где что стучит, чем лечить, сколько стоит и где запчасти брать. Они с Саней работали на полставки, подменяя друг друга, но результат давали такой, будто их там трое было. А магазин переехал. Из того полуподвала мы перебрались на первый этаж небольшого торгового центра. Площадь – в три раза больше. Светло, чисто, стеллажи, витрины. Красота.

Одним вечером я поднимался по лестнице домой после работы. В одной руке – велосипед за раму (лифта нет, пятый этаж, классика), в другой – телефон, на котором я безостановочно свайпал приложение банка.

Ждал зарплату.

Сейчас был самый сезон. Май – люди ломанулись за великами, как ненормальные. Я знал, что сумма будет больше обычного, но когда увидел цифру, чуть не выронил телефон.

Без малого сто тысяч.

Сто. Тысяч. Рублей.

Я даже присвистнул. Настроение, и без того неплохое, взлетело до небес. В голове закрутились мысли: куда потратить? Новый телефон? Да ну, этот ещё норм. Хорошую одежду купить? Надо бы, а то хожу как чучело. Отложить? Надо, конечно, но так хочется чего-то приятного…

Витая в этих мечтах, я чуть не снёс кого-то на лестничной площадке между четвёртым и пятым этажами.

– Ох, – выдохнул я, в последний момент вывернув руль.

Юрий Степанович стоял, изогнувшись назад и закинув голову вверх, будто разглядывал что-то на потолке. Вид у него был… колоритный. На нём болтался болотный костюм – такие рыбаки носят, когда на утренней зорьке стоят. На ногах – кирзачи, разношенные до состояния «видавшие виды». В одной руке он держал лямку пухлого рюкзака, который лежал на полу, а другой, сжимая связку удочек, опирался о стену, чтобы не упасть.

– Наркотики – зло, – ляпнул я, пребывая в этом дурацком, счастливом настроении.

Юрий Степанович медленно перевёл на меня взгляд. В глазах его читалась такая гамма чувств, что хоть оперу пиши. От «что этот идиот несёт» до «сейчас убью».

– А? – прохрипел он.

Я понял, что сейчас получу по шапке. И словесно, и может быть даже физически. Поэтому, как сапёр, обезвреживающий бомбу в последнюю секунду, резко сменил тему.

– Давайте рюкзак! – я потянулся к лямке. – Помогу дотащить.

Старик дёрнулся так, будто я хотел его ограбить.

– Сам справлюсь, – буркнул он, отдёргивая руку. – Упрёшь ещё.

– Да кому нужен ваш рюкзак! – я даже обиделся. – Я столько лет в доверие входил, чтобы на старости лет у вас на глазах рюкзаку ноги сделать?

Он посмотрел на меня. Я на него.

– Давайте уже, – я решительно выхватил рюкзак. Тот оказался тяжёлым, будто кирпичей набили. Я крякнул, перекинул через плечо и зашагал наверх.

У двери соседа я аккуратно поставил ношу, прислонил велосипед к своей двери и вставил ключ в замочную скважину. Но войти не успел.

Снизу доносилось кряхтение, шарканье, тяжёлое дыхание. Юрий Степанович медленно, очень медленно поднимался, цепляясь за перила.

Я замер.

Идти помогать? Не идти? Он же явно не хочет. С другой стороны, воспитание… меня хоть и в детдоме растили, но вежливости и помощи ближнему там учили. Да и просто – человек пожилой, одышка, спина больная. Не бросать же его.