2027. От автора трилогии «Путь»

Прихожая была аскетичной до невозможности. Ни тумбочки, ни зеркала, ни полки для обуви. Только массивный крючок, вбитый в стену на уровне плеча. На нём висели две куртки: огромный зимний тулуп, какие в русских сказках рисуют, и лёгкая бежевая плащевка. Сверху, на тех же крючках, пристроились меховая шапка и та самая кепка, в которой я всегда видел соседа.

На полу – коврик. Старенький, потёртый, но чистый. На нём стояли две пары обуви: чёрные лакированные туфли, начищенные до зеркального блеска, и разношенные ботинки.

В один из туфель торчала авоська. Аккуратно свёрнутая, сетчатая, как у бабушек в советское время.

Я замер, разглядывая это хозяйство.

– Куртку на крючок, – раздался сзади голос. – Обувь на коврик. И не топчись, как лось.

Я скинул ветровку, повесил на единственный свободный гвоздик. Обувь поставил рядом с хозяйскими.

Окно кухни выходило прямо во двор. Юрий Степанович глянул на улицу, нахмурился и решительно задвинул штору.

– Нечего перед ними светиться, – буркнул он и махнул рукой в сторону комнаты. – Проходи.

Я шагнул внутрь.

И снова замер.

Комната была… странной. Не бедной, нет. Но какой-то очень настоящей.

Вдоль всей стены стоял огромный старый шкаф. Дубовый, тёмный, с резными наличниками – такие ещё в прошлом веке делали, на совесть. На полках теснились книги. Тысячи книг. Старые корешки, потёртые, с золотым тиснением. Классика, справочники, какие-то толстые тома без названий.

В середине шкафа, в специальной нише, стоял телевизор. Пузатый, с выпуклым экраном. Он не влезал в нишу полностью – задняя часть торчала наружу, и чтобы конструкция не рухнула, под неё подставили табуретку. Старенькую, шаткую, но, видимо, надёжную.

Напротив шкафа притулился диван. Видавший виды, с потёртой обивкой и множеством царапин на деревянных подлокотниках. Хозяин пытался прикрыть их старой накидкой, но получалось так себе – царапины всё равно выглядывали.

Рядом – журнальный столик. На нём лампа с зелёным абажуром, книга с закладкой и дымящиеся палочки. Те самые, от которых шёл этот божественный аромат.

Мой взгляд скользнул дальше. И остановился.

Фотография.

Одна-единственная на весь шкаф. В старой деревянной рамке, с выцветшими краями.

Я подошёл ближе.

Снимок был датирован 2010-м годом. Судя по всему, сделан в этой самой комнате. На диване сидел молодой Юрий Степанович – я с трудом узнал его. Подтянутый, улыбающийся, с живыми глазами. Рядом – женщина, красивая, с добрым лицом. А между ними – маленькая девочка лет пяти. Она держала на руках рыжего котёнка и смотрела в объектив с таким счастьем, что у меня защемило сердце.

Они были семьёй. Настоящей, счастливой семьёй.

– Ты куда полез? – голос соседа раздался за спиной неожиданно резко.

Я вздрогнул. Обернулся.

Он стоял в дверях, сжимая в руках две кружки с дымящимся чаем. Лицо его было хмурым, но в глазах мелькнуло что-то… больное? Тоскливое?

– Это ваша семья? – спросил я тихо, кивая на фото.

– Не твоё дело, – отрезал он.

Подошёл к шкафу, поставил кружку на столик и, не глядя на меня, перевернул фотографию лицами вниз. Резко, почти зло.

Я промолчал. Что тут скажешь?

Юрий Степанович сел на диван, шаркая тапочками. Кивнул на столик:

Я обрадовался, схватил кружку и сделал большой глоток.

– Спасибо! – выдохнул я.

– Ты че?! – он аж подскочил. – Я себе налил! Ой, паразит…

Я замер с кружкой в руке. Посмотрел на неё. На него. Снова на неё.

– Извините, – протянул я, пытаясь вернуть чай обратно.

– После тебя не буду, – отмахнулся он. – Сам пей. Раз уж начал.

Я осторожно поставил кружку на стол, не зная, что делать дальше. Стою посреди комнаты, как истукан.

– На диван могу сесть, или на пол садиться? – спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

Юрий Степанович глянул на меня. В глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, хотя лицо оставалось каменным.

– Можешь, – буркнул он.

И я готов поклясться – он пытался замаскировать улыбку ухмылкой. Но я видел. Видел этот уголок губ, который дрогнул.

А потом он начал рассказывать.

Сначала медленно, с паузами, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами. Потом быстрее, увлеченнее, словно прорвало плотину.

Оказалось, что Юрий Степанович – заядлый рыбак. Всю жизнь, с детства. Рыбалка была для него не просто хобби, а отдушина. Способ сбежать от людей, от работы, от всего этого безумного мира.

– Я с людьми каждый божий день работал, – говорил он, глядя куда-то в сторону. – Преступники, свидетели, потерпевшие… Горе, кровь, слёзы. А там, на природе, – тишина. Только вода и небо.

Он нашёл место. Глухое, дикое, вдали от дорог, деревень, цивилизации. Договорился с местным лесником, поставил сторожку. Добраться туда можно было только по реке – сплавиться на лодке. Машина не проедет, пешком от ближайшей деревни – полсотни километров через тайгу.

– Рай, – выдохнул он. – Настоящий рай.

Раз в два года, пока работал, брал отпуск на три недели и уезжал в глушь. А после выхода на пенсию стал ездить чаще. Но в последнее время возраст начал сказываться. Лодку накачать, припасы затащить, дрова нарубить – всё тяжелее.

– Последняя поездка, – он помрачнел, – как раз из-за спины оборвалась. Ты помог тогда.

Я кивнул, боясь перебивать.

– И вот эта поездка… – он замолчал, подбирая слова. – Она оказалась необычной.

Он рассказал, как однажды утром пошёл за грибами. Лес, тишина, птички поют. И вдруг – следы. Человеческие. Свежие. Несколько пар.

Юрий Степанович насторожился. Ружьё с плеча снял, пошёл по следам. Не охотник он, конечно, но бывший опер – чуйка обострённая.

Следы привели к огромному дереву. В дупле – искусственном, как сразу понял старик – лежал кейс. Тяжёлый, стальной, с кодовым замком.

Он огляделся. Тишина. Пустота.

Тогда он достал нож – толстый, массивный, «для выживания», как он сказал – и вскрыл замок.

– Думал, наркота, – усмехнулся он. – Или стволы. Или деньги. А там…

Он развёл руками.

– Папки. Старые, ветхие, с какими-то схемами. Названия: «Векторы», «Сириус», «МИР», «Бездна». Я ничего не понял. Пролистал – расчёты, чертежи, графики. Для меня – китайская грамота.

В этот момент вдалеке хрустнула ветка.

– Я кейс обратно сунул, – продолжал он. – И рванул в сторожку. Нервы ни к чёрту, спину прихватило. Собрался и уехал.

А когда выезжал из деревни, заметил хвост.

Чёрный «Тахо» без номеров, с тонировкой шёл за ним по трассе, держа дистанцию.

– Я сразу понял – не совпадение, – голос его стал жёстче. – Опыт, знаешь ли. Замедлялся – он замедлялся. Ускорялся – он ускорялся. На старенькой «Ниве» от такого монстра не уйдёшь.

На въезде в Екатеринбург он увидел пост ДПС. Остановился, вышел. Внедорожник поравнялся с ним, замер на секунду и рванул прочь.

– Думал, всё, отстал. А после твоего рассказа про ночные похождения, – он кивнул на дверь, – я проверил подъезд. Нашёл камеру. Маленькую, направленную прямо на мою дверь.

– И что? – выдохнул я.

– Растоптал, – усмехнулся он. – Позвонил сослуживцам. Попросил пробить, что за птица.

– И что? – выдохнул я.

– И мне сказали, – он понизил голос, – что это такие серьёзные дяди, что лучше бы я наркотики нашёл. Что это кто-то выше правительства и спецслужб. И чтоб я забыл всё, что видел.

Я сидел с открытым ртом.

– Выше правительства? – переспросил я. – Это как?

– А я знаю? – он развёл руками. – Я таких не встречал.

– Может, иллюминаты? – ляпнул я. – Или тамплиеры?

Юрий Степанович посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что предложил ему сходить на Луну пешком.

– Ты идиот или как? – выдохнул он. – Я начинаю жалеть, что тебе рассказал.

– Так вы и не сказали главного, – не унимался я. – Зачем мне это рассказывать?

Он замолчал. Долго смотрел куда-то в сторону, на перевёрнутую фотографию.

– Во-первых, – начал он тихо, – я подумал, что ты тоже можешь быть в опасности. Раз они за мной следят, то и за тобой могут. А ты парень вроде неплохой, хоть и дурак.

Я промолчал. Спорить не хотелось.

– А во-вторых… – он запнулся. – Во-вторых, я просто одинокий человек. Мне больше не с кем поговорить.

Последнее ударило меня прямо в сердце.

Я виновато опустил взгляд. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене.

Одинокий. Человек, у которого когда-то была семья, жена, дочка, котёнок. А теперь – только старый диван, книги и запах роз.

Я почувствовал эту боль. Острую, ноющую, как зубная. Боль одиночества, которая исходила от моего собеседника.

– Спасибо, – сказал я тихо. – Что рассказали. И что… что позвали.

Он только махнул рукой.

– Допивай чай. И вали домой. Завтра на работу, небось.

Я допил. Поднялся. У двери обернулся:

– Юрий Степанович… А можно я к вам ещё зайду? Просто так. Поговорить.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

– Заходи. Только без глупостей.

Я вышел в подъезд. Дверь за мной захлопнулась.

А я стоял на лестничной клетке и чувствовал, что в моей жизни что-то изменилось. Что-то важное.

За окном уже совсем стемнело. Чёрный «Тахо» стоял на месте, сверкая фарами.

Но мне почему-то стало не так страшно.

Я долго лежал в кровати после того, как вернулся от соседа.

Часы показывали уже далеко за полночь, а сон не шёл. Я пялился в потолок, на котором играли тени от проезжающих машин, и думал. Думал о том, что рассказал Юрий Степанович. О кейсе с бумагами, о чёрном внедорожнике, о камере в подъезде. Обо всех этих «Сириусах», «Векторах» и прочей хрени, которая звучала как название дешёвого детективного фильма.

Но ещё больше я думал о другом. О его семье. Та фотография в шкафу не выходила у меня из головы. Молодой, улыбающийся Юрий Степанович. Красивая женщина рядом. Маленькая девочка с котёнком. Они были счастливы. Это читалось по глазам, по позам, по той особой ауре, которая окружает по-настоящему счастливых людей.

Где они сейчас? Что случилось?

Почему он живёт один в этой старой квартире, с книгами, с пузатым телевизором и дымящимися палочками, которые пахнут розами?

Вопросы крутились в голове, как белка в колесе. Я перебирал варианты, придумывал истории, но ни одна не казалась правильной.

Уснул я только под утро.

А в 7:15 утра раздался стук в дверь.

Я подскочил так, будто меня током ударило. Сердце заколотилось где-то в горле. На часах – 7:15! Даже будильник, который должен был разбудить меня на работу, стоял на 8:00 и мирно тикал, дожидаясь своего часа.

Стук повторился. Настойчивый, но не агрессивный.

В свете последних событий я был не рад никаким визитёрам. На цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, я прокрался в коридор. По пути прихватил швабру – единственное оружие, которое нашлось в моём арсенале.

Замер у двери. Прильнул к глазку.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подъезде.

И вдруг – выдох.

– Фу-у-ух, – сказал я вслух и начал открывать замок.

– Баба Маша! Доброе утро! – я распахнул дверь.

На пороге стояла наша соседка. В цветастом платочке, с плетёной корзинкой в руках и с такой широкой улыбкой, что, казалось, она сейчас лопнет от счастья.

– Ой, Толечка, здравствуй! – засуетилась она. – А ты чего такой лохматый? Не спал, что ли?

Я глянул на швабру в своих руках.

– Да вот… прибираюсь, – соврал я.

– Молодец! Хороший хозяин растёт! – одобрительно кивнула баба Маша. – А я к тебе по делу.

– Какими судьбами? Вы же на дачу собирались?

– Собирались, собирались! – закивала она. – Вот прямо сейчас и едем. С концами, до осени. Ты уж нас извини, что без предупреждения, но мы вчера собрались, а сегодня с утра пораньше – и в путь. Там сейчас самое время, картошку сажать, рассадой заниматься…

Я слушал и ждал, когда она перейдёт к сути.

– Так вот, Толечка, – баба Маша наконец протянула мне ключ. – Уважь старуху? Присмотри за квартирой? Цветы полить, проветрить иногда… Я тебе записочку приготовила.

И точно. Из кармана халата появился сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. Я развернул. Там было расписано всё: какие цветы где стоят, как часто поливать, в какие дни проветривать, даже в какие часы лучше это делать, чтобы «солнышко не обожгло листочки».

– Баба Маш, да я помню, – попытался вставить я. – Вы в прошлом году уже давали инструкцию.

– А вдруг забыл? – она подняла палец. – Молодёжь сейчас вся в телефонах своих, память короткая. Ты уж не обижайся, но лучше перестраховаться.

Я кивнул, принимая ключ и бумажку.

Баба Маша явно не торопилась уходить. Она топталась на пороге, заглядывая мне через плечо, будто проверяя, не завёлся ли у меня кто.

– Баб Маш, – сказал я, и тут мой взгляд упал на дверь соседа. – А вы же давно здесь живёте?

– Ой, Толечка, – всплеснула она руками. – Так давно, что самой страшно! Этот дом ещё строили, когда мы с Володей только поженились. Нам квартиру дали, как молодым специалистам. Я тогда на заводе работала, а Володя…

– Баба Маша, – аккуратно перебил я. – А что случилось с семьёй Юрия Степановича?

Она замерла. Улыбка медленно сползла с её лица.

– Откуда ты знаешь про семью? – спросила она тихо.

– Я ему помог на днях, – начал объяснять я. – Спину прихватило, он с рюкзаком не мог подняться. Я занёс, а там…

– А там фотографию увидел? – догадалась баба Маша.

Я кивнул.

– Ой, Толечка, – она покачала головой. – Он тебя в квартиру пустил? Видать, совсем плохо стало. Он же никого не пускает. Я как-то кабачков ему принесла, уродились у меня, а мы столько не съедим, так он их через порог принял и дверь закрыл. Даже чаем не напоил.

– Баба Маш, – вернул я её к теме. – Что с семьёй?

Она вздохнула. Посмотрела куда-то в сторону лестницы, будто собираясь с мыслями.

– Хорошая у них семья была, – начала она тихо. – Дочка Полина – такая лапочка, вся в папу. Умница, красавица, в школе отличница. А Зойка – жена его – мне никогда не нравилась. Надменная такая, вся из себя, хотя сама деревенская простая. Откуда в ней это – ума не приложу.

– И что случилось?

– В Туапсе она хотела жить, – баба Маша махнула рукой. – Понимаешь? На море. Чтобы жизнь как у людей. А у Юрки тогда зарплата маленькая была, опера в те времена копейки получали. Ну и ругались они. Сначала редко, потом чаще. А как Полина подросла, так вообще житья не стало.

– Развелись?

– Развелись, – кивнула баба Маша. – Только не по-хорошему. Зойка вещи собрала, дочь забрала и уехала. В Москву, говорят. Кота оставили. Полина так плакала, так плакала – весь подъезд слышал. Она этого кота с пяти лет растила.

Я представил эту картину. Маленькая девочка, которая прощается с котом, потому что мама увозит её в другой город. А кот остаётся. И папа остаётся.

– А дальше?

– А дальше Поля в Москве в университет поступила, – продолжала баба Маша. – А Зойка на машине разбилась. Юрка тогда чуть с ума не сошёл. Пил неделями. На работу ходил, но после работы – в стельку. Мы с Володей боялись, что сопьётся. Любил он ее, до последнего, понимаешь?

– А дочь?

– Юрка звал её обратно, домой. А она говорит: «Папа, я учусь. У меня Москва, институт, друзья». Ну диплом получила и сразу замуж вышла. Там и осталась.

– Так и не вернулась?

– Так и не вернулась, – вздохнула баба Маша. – А потом они по телефону поругались. Я не знаю, из-за чего. Но Юрка после этого сам не свой ходил. Пытался помириться, а она номер сменила. Он ей письма писал, на последний адрес, что знал. Каждый месяц. А ответа нет.

– Письма, – повторил я. – Так вот кому он на почту носил.

– Ты про что? – не поняла баба Маша.

– Да так, – отмахнулся я. – Мысли вслух.

– Маша! – раздалось снизу. – Поехали, хорош трещать!

Мы оба выглянули в пролёт. Внизу стоял муж бабы Маши. Я вечно забывал, как его зовут. Вроде Володя.

– Здрасте, – кивнул я.

– Здрасте-здрасте, – кивнул он в ответ и снова позвал: – Маша, ну сколько можно?!

– Ой, и правда, – засуетилась баба Маша. – Чего это я растрещалась. Побегу я, Толечка. На столе на кухне конфеты – это тебе. Не потеряй ключ-то!

И она засеменила вниз, махая мне рукой на прощание.

Я постоял ещё минуту, глядя на дверь соседа. Потом закрыл свою и поплёлся досыпать.

Но стоило голове коснуться подушки, как заорал будильник.

Рабочие дни пролетели незаметно.

Обычные, серые, как все предыдущие. Я перешёл на пятидневку – Митька уговорил, сказал, что в сезон людей не хватает. Платил он щедро, так что я не возражал. Работа мне нравилась, да и коллектив подобрался душевный. Саня с Эдиком постоянно травили байки, клиенты попадались разные, но в основном нормальные.

Вечерами я возвращался домой, проверял квартиру бабы Маши (цветы были в порядке, даже без меня), поливал их по графику и ложился спать.

А на третий день случилось неожиданное.

Чёрный «Тахо» исчез.

Я вышел утром на балкон с чашкой кофе, глянул вниз и не поверил своим глазам. Место у подъезда, где последние дни стоял этот монстр, пустовало.

Я даже протёр глаза. Нет, не показалось.

Выбежал на улицу, обошёл дом. Пусто. Только обычные жигули, пара иномарок и соседский старенький «Логан».

Я выдохнул так, будто с плеч свалилась глыба бетона.

Настроение взлетело до небес.

Завтра был выходной.

Я решил, что схожу в гости к Юрию Степановичу. Куплю квас – свой любимый, тёмный, с хлебным духом. И фисташки. Много фисташек.

Надеялся, что сосед оценит. Что мы посидим, поговорим. Может, ещё что-то расскажет.

Мне почему-то казалось, что этот старый, ворчливый, одинокий человек нуждается в компании. Может, даже больше, чем я.

А может, я просто искал повод зайти к нему снова.

Потому что после разговора с бабой Машей я смотрел на него совсем другими глазами. Не как на странного соседа с тяжёлым взглядом. А как на человека, у которого была семья, была дочь, была жизнь.

И который потерял всё.

Кроме старого дивана, книг и запаха роз.

Глава 3. Когда небо упало на землю

Выходной…

Какое приятное слово. Оно буквально ласкает слух, разливается по ушам тёплым мёдом, поднимает настроение с нуля до ста за секунду.

Сегодня я проснулся не от будильника. Нет. Я проснулся, когда захотел. А захотел я проснуться ближе к обеду.

Часы показывали 11:43. Идеальное время для подъёма в выходной.

Я потянулся, хрустнул шеей, почесал пузо и поплёлся на кухню. Там меня ждал священный ритуал – мой любимый завтрак.

Я называл его «английская шакшука».

Придуманный мной парадокс, оксюморон, но звучит же красиво? Английская шакшука. В этом есть что-то аристократическое, хотя на деле – простейший холостяцкий набор.

Рецепт прост до безобразия, но требует времени. Именно поэтому он только по выходным.

Два ломтика бекона. Две колбаски – я беру охотничьи, они жирные, сочные. Всё это на сковородку, жарить до шкварок, чтобы край поджарился, а внутри осталось мягким. Потом – на тарелку.

В ту же сковородку, не смывая жир, – лучок. Порезать мелко, обжарить до золота. Туда же помидор, чеснок, болгарский перец. Чуть соли, чуть перца. Когда всё это зашипит и пустит сок – разбить пару яиц. Сверху зелень – я люблю петрушку, но укроп тоже сойдёт.

Пока яйца схватываются, в микроволновку – банку бобов в томатном соусе. Две минуты – и готово.

Хлеб – обжарить на сухой сковородке, до хрустящей корочки.

Всё это великолепие выкладывается на большой поднос. Рядом – чашка кофе. Не из турки, я не сноб, просто хороший растворимый, но с пенкой, с сахаром. И конфетка – «Птичье молоко». Обязательно.

Я называю это венцом моего кулинарного творения.

В будни у меня каша. Овсянка, с мёдом и цукатами. Кофе – в термокружку, чтобы пить уже на работе, пока первый клиент не пришёл.

А сегодня – праздник.

Я развалился в старом кресле, поставил поднос на колени, включил ноутбук. На экране – очередная серия детектива, который я смотрю уже третью неделю. Вкусно, тепло, уютно.

Идеальное утро.

Как вы уже могли догадаться, я жуткий домосед.

Да, я знаю. В 27 лет надо тусоваться, ходить по клубам, знакомиться с девушками, путешествовать. А я – вот он. В кресле. С подносом. В трусах.

У меня есть несколько знакомых. Мы переписываемся в мессенджерах, иногда созваниваемся. Раз в полгода можем встретиться, выпить пива, поболтать о всякой ерунде. Но чтобы прям друзья… Чтобы позвонить в два часа ночи и сказать: «Слушай, мне хреново, приезжай» – такого нет.

Единственный настоящий друг был у меня в детстве. Денис.

Мы познакомились в детдоме. Он попал туда примерно в то же время, что и я. Вместе росли, вместе бегали от воспитателей, вместе прятались в углах, когда было страшно. А потом случилось чудо – его усыновили. Какие-то финны. Представляешь? Финны. Это было редкостью – обычно забирали маленьких, до трёх лет. А тут десятилетнего пацана.

Я помню, как он уезжал. Стоял у машины, махал мне рукой и улыбался. А у самого глаза на мокром месте.

Мы переписывались несколько лет. Потом реже. Потом совсем редко. Сейчас только открытки на Новый год. У него своя жизнь, Хельсинки, работа, семья.

Но я до сих пор считаю его другом. Наверное, потому что ближе него у меня никого не было.

Эдик с Саней пытались втянуть меня в свои увлечения. Саня звал на сноуборде кататься, Эдик – на велосипедах по горам. Я отнекивался, отмазывался, придумывал причины. Ходил только на корпоративы – и то отсиживался в углу с телефоном.

Но сегодня всё пошло не по плану.

Завтрак закончился, и я пошёл к Юрию Степановичу.

Квас и фисташки были со мной. Я надеялся, что он оценит.

Дверь открылась не сразу. Я уже хотел постучать ещё раз, как за дверью зашуршало, заскрежетало, десять замков, не меньше и на пороге появился сосед.

Одет он был по-домашнему. Старенькие треники, растянутая майка, тапки на босу ногу. Но в глаза сразу бросилось другое.

Белый шарф, с какой-то надписью. Футбольный. Болельщицкий.

– Здрасте! – бодро бросил я, протягивая пакет.

– О! Пиво с фисташками! – глаза Юрия Степановича загорелись. – Под футбол – то, что надо! Ты как знал! Заходь!

Я зашёл, но решил сразу расставить точки над i.

– Вообще-то это квас, – сказал я, ставя пакет на тумбочку.

Энтузиазм соседа чуть поугас. Он посмотрел на пакет, потом на меня, потом снова на пакет.

– Квас, говоришь… – протянул он. – Ну ладно, квас так квас.

Мы прошли в комнату. На журнальном столике уже стояла банка пива, лежал пульт и стопка старых газет. Телевизор – тот самый пузатый монстр – был включён. На экране рябило, мелькало, шумело.

– Ты к футболу как? – спросил сосед с такой надеждой в голосе, что я не решился его разочаровывать.

– Фанат со стажем, – пожал я плечами.

– За кого болеешь?

Вопрос застал врасплох. Я лихорадочно вспомнил плакат, висевший в мастерской на работе. Какие-то мужики в форме, мяч, название…

– Милан, – уверенно кивнул я.

– ОЙ! – Юрий Степанович аж подпрыгнул. – Ну тем более! Сейчас посмотрим, как мои твоих разделывать будут!

– Ваши – это кто?

Он снял с плеч шарф и натянул его перед моим лицом. Я прищурился.

– Аджакс? – прочитал я.

– Ну-ну, болельщик со стажем, – усмехнулся сосед. – Аякс, вообще-то. Ты что, совсем петрушка?

Я отмахнулся, делая вид, что это была шутка.

Мы расположились на диване. Мне досталась мягкая подушка под попу и кружка моего тёмного кваса. Себе он открыл пиво.

– А чего футбол днём? – спросил я. – Я думал, его всегда вечером показывают.

– Легендарный финал 1995-го года, – торжественно объявил Юрий Степанович. – В записи. На кассете.

Качество было… своеобразное. Рябь, полосы, звук то пропадал, то появлялся. Разобрать, что происходит на поле, было практически невозможно. Но сосед смотрел с таким благоговением, будто это священное писание.

Я устроился поудобнее и приготовился скучать. Но, к своему удивлению, быстро втянулся.

Юрий Степанович оказался самым странным болельщиком, которого я когда-либо видел. Он сидел на диване, скрестив руки на животе, и смотрел на экран абсолютно неподвижно. Не кричал, не размахивал руками, не ругался. Просто сидел каменным истуканом с лицом, будто его заставляют смотреть скучнейшую лекцию.