2027. От автора трилогии «Путь»

– Садись, ешь, – приказал он.

Я хотел отказаться из принципа. Типа, кто он такой, чтобы мной командовать? Но запах… Запах был такой, что принципы сразу куда-то испарились.

Я сел и начал есть.

Юрий Степанович стоял у окна, глядя во двор. Руки сложил за спиной, как генерал на параде.

– Почему «волшебный»? – спросил я, гремя ложкой.

– Жена так назвала, – ответил он, не оборачиваясь. – В конце девяностых я ранение получил при задержании. Она этот суп варила мне. Было вкусно. И показалось, что он правда волшебный. Так что это просто название.

Я жевал и думал, как много в этих словах всего. Жена. Ранение. Девяностые. Другая жизнь.

– А ваша семья где? – спросил я, чувствуя, что момент подходящий.

– У тебя на бороде, – отмахнулся он.

Шутка была так себе, но я понял – лезть не надо.

– Чего вы на курьера накинулись? – сменил я тему.

– Да откуда я знал, что он курьер, – пожал плечами пенсионер. – Я по городу хожу, вижу – все в жёлтых рюкзаках, в форме. А этот с пакетами.

– Сервисы разные бывают, – объяснил я. – Я напрямую из магазина заказывал, чтобы баллы списать. Иногда так выгоднее получается.

– Не нравится мне это, – буркнул он – Вы как заказываете? СМС-кой? Как же посмотреть? Потрогать?

– Какой СМС-кой? – не понял я.

– Ну, пишете список и отправляете?

Я засмеялся, взял телефон и открыл приложение.

– Смотрите, вот виртуальная витрина. Можно всё посмотреть, выбрать, положить в корзину…

Я протянул ему смартфон. Он взял его с таким видом, будто это инопланетный артефакт. Начал водить пальцем по экрану, листать список товаров. Периодически качал головой и что-то бормотал.

Я доел суп. Полторы тарелки – столько влезло в кастрюлю. Наелся так, что дышать тяжело.

Юрий Степанович забрал кастрюлю и пошёл к выходу. На пороге остановился.

– Не провожай. Захлопну сам, – бросил он. – Ты это… Когда следующий раз будешь курьера заказывать?

– Дней через пять.

– А время? Во сколько?

– В четверг, в 10:25, – отшутился я.

– В четверг, в 10:25 приду, – кивнул он. – Мне тоже кое-что закажешь. Я деньги дам.

– Спасибо! – крикнул я вслед, но дверь уже закрылась.

День прошёл быстро.

Как и последующая неделя.

Юрий Степанович больше не заходил. Видимо, решил, что одной порции волшебного супа достаточно. Я не обижался. Старик есть старик.

В один из дней зазвонил телефон. Эдик.

– Толяныч, во сколько за тобой заехать?

Я чуть не подскочил. Точно! Сегодня же снимают гипс!

– Давай в восемь, – сказал я. – Справимся?

– Легко!

Поездка в больницу прошла гладко. Гипс сняли, нога выглядела бледной и худой, но целой. Врач велел купить ортез и носить его полтора месяца. К ноге можно было привставать, но без фанатизма.

Ортез оказался на удивление дорогим. Но что делать – здоровье дороже.

Эдик привёз меня обратно. Всю дорогу он травил байки про магазин, про клиентов, про Саню, который опять влюбился. Ничего интересного, но было не скучно.

Я поднялся на свой этаж и застал у двери Юрия Степановича. Он настойчиво стучал.

– Какого хрена? – спросил он, увидев меня.

– И вам здравствуйте, – ответил я. – Можно чуть детальнее?

– Сегодня четверг! – он ткнул пальцем в часы. – 10:31!

– И?

– В четверг, в 10:25 мы должны были оформлять доставку!

Я рассмеялся.

– Ну это святое. Заходите.

Юрий Степанович сарказма не понимал. Или сарказм не понимал Юрия Степановича. Мы зашли в квартиру, я накидал в корзину свои продукты, потом передал телефон соседу.

Он тыкался в экран долго и сосредоточенно. Пыхтел, водил пальцем, снова тыкал. Наконец протянул телефон мне, отсчитал деньги и сунул их мне в руку.

Мои руки были заняты костылями и коробкой из-под ортеза, поэтому я, не глядя, попросил:

– Положите на комод в прихожей.

Сосед положил и ушёл.

А я рухнул на кровать и принялся ждать.

Время шло.

Час. Два. Три.

В приложении висел статус: «Ищем курьера». Я обновлял страницу, перезагружал телефон, даже приложение переустанавливал – бесполезно.

В какой-то момент я заподозрил, что всё зависло. Такое иногда случалось. Но под дверью было пусто, и я решил позвонить в поддержку.

– Оператор Юлия, добрый день! Чем могу помочь? – голос в трубке звучал дружелюбно.

– Здравствуйте! У меня вопрос по доставке, – начал я. – Заказ висит со статусом «Ищем курьера» уже третий час. Это нормально? Может, ошибка?

– Сейчас проверю, – зашуршали клавиши. – Заказ на имя Анатолий, последние цифры телефона 82?

– Да, всё верно.

– Ошибки нет, – подтвердила девушка. – Но заказ очень тяжёлый. Шестьдесят один килограмм.

– Чего? – переспросил я.

– Шестьдесят один килограмм, – повторила она. – Мы ожидаем парных курьеров. Они сейчас все на линии. Доставка будет сегодня, в течении дня. Так же доставка будет платной – четыреста рублей. Но я вижу, что вы оплатили часть бонусами. Подскажите, будете ждать?

У меня челюсть отвисла.

Я полез в телефон, открыл заказ. И обомлел.

Список Юрия Степановича:

– Тушёнка по ГОСТу – 22 банки.

– Сгущёнка по ГОСТу – 22 банки.

– Гречка походная – 22 упаковки.

– Килька в томате – 22 банки.

– Горошек консервированный – 22 банки.

– Кукуруза консервированная – 22 банки.

Общая стоимость – 38 732 рубля.

Я зажмурился. Открыл глаза. Цифры не изменились.

– Девушка, – сказал я в трубку, – подождите секунду. Я сейчас.

Посмотрел на комод в прихожей. Там, где я просил положить деньги, лежала стопка купюр. Ровно 36 000 рублей.

Всё сходилось. Ошибки не было. К сожалению.

– Девушка, – выдохнул я, – извините. Заказ подтверждаю. Буду ждать. Сколько угодно.

– Спасибо! – ответила она и положила трубку.

А я остался сидеть на кровати, глядя на телефон.

Шестьдесят один килограмм. Сорок тысяч рублей. Двадцать две банки всего подряд.

Что за человек этот Юрий Степанович?

Но где-то в глубине души мне было… тепло.

Дальнейшие дни тянулись странно.

Рывками. То разгонялись, то тормозили, словно кто-то специально крутил ручку времени то в одну, то в другую сторону. Я несколько раз терял ощущение реальности, просыпался и не мог понять – день сейчас или ночь, утро или вечер. Шторы были задёрнуты, часы на телефоне показывали одно, а организм требовал другого.

К исходу второй недели жизни с ортезом я ходил уже значительно лучше. Не сказать, что быстро, но уверенно. Костыли стали почти родными, я даже научился на них балансировать, когда нужно было что-то достать с верхней полки.

И я решился на прогулку.

Одел куртку, обул кроссовок на здоровую ногу, на больную – ортез и специальный башмак, чтобы не наступать, взял костыли и с чувством выполненного долга вышел на лестничную клетку.

До первой ступеньки я дошёл бодро. А на первой ступеньке споткнулся.

Хорошо так, основательно. Чуть не полетел кубарем вниз.

Я замер, вцепившись в перила мёртвой хваткой. Сердце колотилось где-то в горле.

Постоял, выдохнул, развернулся и молча поплёлся обратно.

Любое падение сейчас могло стать фатальным. Один неудачный прыжок – и всё, операция насмарку, нога заново, месяцы восстановления.

Прогулка отменяется.

Эксперимент я затеял исключительно от безделья. Второй день интернет работал из рук вон плохо. Сайты грузились по минуте, видео не открывались вообще, даже мессенджеры тупили. Фильмов офлайн у меня не было. На телефоне много не насмотришь, экран маленький, глаза устают.

Я прошёл несколько кругов по квартире – от комнаты до кухни и обратно. Потом ещё. И ещё.

Надоело.

Я взял телефон и набрал номер нашего магазина. Решил потрещать с коллегами. Видимо, соскучился по живому общению.

Трубку взял Саня. Голос у него был неровный, дёрганый, будто он бежал марафон и одновременно пытался говорить.

– Алло! – выдохнул он.

– Саня, привет! Как сам?

– Толян? – узнал он. – Слушай, я перезвоню, хорошо? Тут запара дикая.

И положил трубку.

Я посмотрел на телефон. Странно. Саня обычно болтливый, если есть время – может часами трещать. А тут – отрезал и сбросил.

Времени у меня было навалом, и я позвонил в службу поддержки интернета. Провисел на линии почти сорок минут. Слушал музыку, рекламу и заверения, что «ваш звонок очень важен для нас». Наконец ответила девушка с уставшим голосом.

– Ведутся технические работы, – объяснила она. – Поэтому возможны перебои. Приносим извинения за доставленные неудобства.

– И сколько это продлится? – спросил я.

– Точной информации нет. Следите за новостями на нашем сайте.

Сайт, который не грузится. Класс.

Я уже хотел высказать всё, что думаю об их работе, но тут запиликал второй звонок. Саня.

– Привет! – сказал я бодро, переключившись.

– Здорова! – голос у Сани был уже не такой запыхавшийся, но всё равно напряжённый. – Ты когда выйдешь? Вроде бодрячком выглядишь.

– Я-то да, а нога ещё не совсем, – ответил я. – А ты чего такой затраханный?

– Я второй день в одну каску тут впахиваю! – выпалил Саня.

– А где все?

– Эдик в отпуск укатил! – голос Сани зазвенел от возмущения. – Митя пробовал его уговорить остаться, мол, ты на больничном. А он такой: «Ничего не знаю, у меня путёвка полгода назад куплена». И свалил! В Турцию, вроде. Или в Египет. А Митя позавчера заболел. Температура, кашель, слабость. Попросил меня прогулять универ и отработать полные смены, пока он не выйдет.

– Ого, – только и сказал я.

– А тут аврал, Толя! – Саня уже не говорил, а кричал. – Отбоя от клиентов нет, а я один! Консультирую, подбираю, пробиваю, а потом ещё и собираю! Предпродажная подготовка, всё делаю сам! Ещё немного – и я застрелюсь!

– Держись, – посочувствовал я.

– Ой, у меня тут покупатели. Всё, давай, на связи! – он сбросил звонок.

Я остался в противоречивых чувствах. С одной стороны – переживал за Митю. Он всегда, сколько мы были знакомы, болел, но продолжал работать. Может, что-то серьёзное?

Я решительно набрал номер начальника.

– Ало, – послышался слабый, болезненный голос.

– Мить, привет! Саня сказал, ты болеешь. Что случилось?

– Тяжело говорить, – слова звучали сбивчиво, тихо, медленно. – Я в инфекционке. Нехорошо мне. Давай позже.

– Поправляйся, – сказал я, но он уже положил трубку.

Инфекционка.

Это слово застряло в голове и не выходило.

После этого разговора дни действительно потянулись долго.

Интернет не починили ни сегодня, ни на следующий день. Сайты еле ворочались, видео не грузились, даже новости открывались по минуте. Мобильный интернет тоже тормозил – видимо, сеть была перегружена.

Я лежал на кровати, смотрел в потолок и считал трещины. Потом пересчитывал заново. Потом пытался придумать им названия.

Скука смертная.

И тут мой взгляд упал на листок бумаги, лежащий на столе.

Тот самый, с графиком полива цветов бабы Маши.

Волосы на голове встали дыбом.

– Баба Маша! Цветы! Твою мать! – вырвалось вслух.

Я совершенно забыл про обещание. С ногой, с больницей, с переживаниями – вылетело из головы напрочь.

Я схватил ключ, костыли и рванул к двери. «Рванул» – это, конечно, громко сказано. Скорее, спешно поковылял, стараясь не упасть.

На лестничной клетке, когда я уже подносил ключ к двери бабы Маши, снизу раздался резкий, очень громкий кашель.

Такой, что, мне показалось, побелка с потолка посыпалась.

Я глянул вниз, сквозь щель между лестничными пролётами. На первом этаже, облокотившись на почтовые ящики, стоял сосед. Пожилой мужик, которого я видел пару раз, но никогда не общался. Он кашлял долго, надрывисто, закрывая рот рукой.

Зрелище было неприятное.

Я отвернулся и открыл дверь.

В квартире бабы Маши пахло пылью и застоявшимся воздухом.

Я прошёл в комнату, где стояли цветы. Сердце гулко билось где-то в горле.

Увы.

Как минимум три растения – названий я не знал, баба Маша их по-своему называла, но я не запомнил – выглядели болезненно. Листья пожелтели, поникли, некоторые совсем засохли.

Я полил все цветы, какие мог. Те, что выглядели плохо, сфотографировал на телефон.

Решение пришло быстро: когда нога заживёт, найду такие же и пересажу. Баба Маша не вернётся раньше сентября. У меня есть время.

Но на душе было погано. Не из-за цветов – на них мне было, честно говоря, наплевать. А из-за того, что подвёл человека. Нарушил обещание.

Я вышел в коридор, закрыл дверь бабы Маши и уже собрался идти к себе, как вдруг заметил кое-что странное.

Дверь Юрия Степановича была приоткрыта.

Чуть-чуть, на пару сантиметров, но для него это было нетипично. Он всегда закрывался на все замки, цепочки и задвижки. А тут – щель.

Я подошёл ближе. В нос ударил странный, горелый запах. Химический, приторный.

– Юрий Степанович! – постучал я, заглядывая в щель. – У вас всё хорошо? Дверь открыта!

Я толкнул дверь, она распахнулась ещё на пару сантиметров и упёрлась в цепочки. Две советские, тяжёлые, ржавые.

В щели показалось лицо соседа. Выглядел он странно – взлохмаченный, с красными глазами, весь в какой-то саже.

– Че тебе? – буркнул он.

– Да вот, дверь открыта, запах странный… – начал я.

Он посмотрел на меня, на свою дверь, потом снова на меня. Вздохнул, загремел цепочками, открыл.

– Заходи, раз пришёл. Поможешь.

Я зашёл и обомлел.

Кухня выглядела как после бомбёжки.

Стены, потолок, плита – всё было покрыто коричневой липкой массой. Она свисала с потолка каплями, стекала по стенам, застыла на полу лужами. Запах стоял такой, что глаза слезились.

– Что у вас тут произошло? – спросил я, разглядывая картину маслом.

– Старый дурак, – буркнул Юрий Степанович, яростно скребя стену тряпкой. – Решил вспомнить детство. Сгущёнку сварить захотел.

– Сгущёнку?

– Ну да. В банке. Знаешь, как раньше делали? Банку в кастрюлю, воды налить, варить несколько часов. Получается такая, коричневая, густая…

– Знаю, – кивнул я. – Варёнка.

– Во-во. Ну я поставил, задремал, а проснулся – уже вот так, – он обвёл рукой кухню.

Я смотрел, как он орудует тряпкой, и понимал, что процесс идёт медленно. Очень медленно. Он скорее размазывал эту массу по стенам, чем смывал. Но пятна всё же убывали.

Я присел на табуретку у входа.

– У вас интернет работает? – спросил я.

– Не знаю, – буркнул он.

– Как это – не знаете? Вы телевизор смотрите? В телефоне что-нибудь делаете?

– Телевизор ты мой видел, – он кивнул в сторону комнаты. – Интернетов твоих там нет. А телефон у меня кнопочный. Я им много лет не пользуюсь, отключили. Не нужен он мне.

– А я пользуюсь, – вздохнул я. – Каждый день. А сейчас не работает. Скучно.

– Ну посмотри у меня телевизор, – разрешил он. – Только мыть не мешай. Сидишь тут над душой…

– Хорошо, спасибо! – обрадовался я. – Мне ещё чай и суп.

– Пошёл на хер, – беззлобно ответил он и для убедительности замахнулся грязной тряпкой.

– Шутка, – сказал я и пошёл в комнату.

Телевизор у Юрия Степановича был… старым.

Очень старым. Таким я не пользовался с самого детдома. Пузатый, тяжёлый, с выпуклым экраном и кучей кнопок на передней панели. Но руки, видимо, помнили – я нашёл пульт.

Пульт был в старой вышарканной плёнке, перемотанной поверх дыр скотчем. Я взял его в руки и совершил самую страшную ошибку за сегодня.

Я снял плёнку!

Под ней пульт оказался… в идеальном состоянии. Кнопки, как новые, всё работало.

Я начал щелкать каналы.

Все двенадцать работали. Но ничего интересного не было. Ток-шоу, сериалы, музыка. Я остановился на местном новостном канале.

В кадре была инфекционная больница. Та самая, где лежал Митя.

Я отложил пульт и прислушался.

Ведущая рассказывала про традиционные сезоны вспышек вирусных заболеваний. Весна, осень – время простуд. Но в этом году, вопреки сезонности, поток заболевших увеличился.

– Строительство нового корпуса инфекционной больницы, запланированное ещё в прошлом году, получило дополнительное финансирование, – вещал диктор.

В кадре показали стройку, рабочих, экскаваторы.

Сюжет был ни о чем. Просто отчёт о проделанной работе.

Но почему-то мне стало не по себе.

– Ах ты козёл! – раздалось за спиной.

Я обернулся. Юрий Степанович стоял в дверях, и взгляд его был прикован к пульту в моих руках. Вернее, к тому, что от пульта осталось.

– Ты что натворил? – прошипел он.

– Так удобнее же, – пожал я плечами. – Плёнка старая, всё равно отваливалась…

Дальше началось.

На меня обрушилась длиннейшая, самая гневная тирада, которую я когда-либо слышал. Юрий Степанович говорил минут десять, не переставая. Он объяснял, что эта плёнка была на пульте с 1998 года, что она защищала его от пыли, от влаги, от рук таких вот «помощников», что я нарушил многолетний порядок, что теперь пульт сломается, потому что без плёнки он беззащитен, что я не уважаю чужую собственность, что я…

В общем, суть сводилась к одному: не устанавливай свой хаос в чужом порядке.

Я сидел и молчал. Потому что спорить было бесполезно.

Когда он закончил, я аккуратно положил пульт на стол и на костылях поплёлся к выходу.

– Я всё понял, – сказал я на пороге. – Больше так не буду.

Он только фыркнул в ответ.

Дверь за мной захлопнулась.

Я снова погрузился в скукотищу.

Она обняла меня своими крепкими, липкими лапами и не отпускала. Дома было тихо, пусто и бесконечно тоскливо. Интернет по-прежнему был скорее мёртв, чем жив. Сайты открывались через раз, видео не грузились совсем, мессенджеры отправляли сообщения по полчаса.

Ни телевизора, ни радиоприёмника у меня не было. Я вообще не любитель этого дела – вон оно, всё в телефоне есть. А когда телефона нет, понимаешь, что, кроме него, у тебя ничего и нет.

Я вспомнил, что у Юрия Степановича на холодильнике стоит старенькая радиола. Раритетная, ещё советская, с проигрывателем для пластинок. Я заметил её, когда помогал ему убирать последствия сгущеночной катастрофы. Она стояла на холодильнике и выглядела так, будто её только что из магазина принесли – чистая, блестящая, без пылинки.

Судя по всему, ей пользовались. Хотя, зная Юрия Степановича, он запросто мог просто протирать её до зеркального блеска каждый день, даже не включая. Для порядка.

Хотя… Не факт, что радиола пережила сладкую бомбардировку. Если сгущёнка долетела до холодильника, приёмнику могло не поздоровиться.

Я вспомнил его кухню после взрыва и усмехнулся.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и думал.

Обо всём на свете. О жизни, о смерти, о всякой ерунде.

Вспоминал детский дом. Нянечек, которые менялись каждые полгода. Прогулки, на которые нас выводили строем. Студенческие годы, общагу, где мы жили по шесть человек в комнате.

До сих пор не понимаю, как я мог выдерживать тот ритм. Шесть пар в универе, потом до ночи гулянки, тусовки, разговоры обо всём и ни о чём, потом два часа сна – и снова на пары. Сейчас я после одного недосыпа хожу как зомби, а тогда – хоть бы хны.

Время было другое. Или организм.

Размышления прервал звук.

Сирена.

Сначала далёкая, потом всё ближе. Я приподнялся на локте, прислушиваясь. Звук нарастал, врывался в открытое нараспашку окно, заполнял комнату тревожным воем.

Я встал, похромал к окну. Любопытство пересилило лень.

Во дворе стояла жёлтая машина скорой помощи. На борту крупными буквами: «Реанимация». Мигалки сверкали, но сирену уже выключили.

Из машины выскочили двое фельдшеров с большими оранжевыми чемоданами. За ними – ещё двое с носилками. Все они скрылись в соседнем подъезде.

Я выглянул с балкона, пытаясь разглядеть, что происходит внизу. У подъезда стояла молодая девушка. Я не знал, как её зовут, но часто видел во дворе – то с собачкой гуляет, то по скверу бегает по утрам. Сейчас она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на дверь, за которой скрылись врачи.

Я уже хотел уйти обратно в комнату, как вдруг услышал странное тарахтение.

Сначала тихое, потом всё громче. Нарастающий рокот, от которого, казалось, задрожали стёкла.

Я поднял голову.

Над домами, очень низко, почти над самыми крышами, пролетели два жёлтых вертолёта. Я не разбираюсь в авиации, но недавно видел сюжет по новостям – область закупила новые вертолёты санавиации. Сомнений не было: это они.

Винты рубили воздух так, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Они пролетели быстро, скрылись за крышами, и звук стих так же внезапно, как появился.

Я постоял ещё минуту, глядя в небо. Потом вернулся в комнату, заварил чай, лёг в кровать.

Минут через тридцать я снова услышал шум. Теперь другой – громкий, надрывный плач.

Я опять пошёл на балкон.

Девушка, которую я видел у подъезда, сидела на лавочке. Она закрыла лицо руками и рыдала так, что, казалось, сейчас разорвётся. Плечи её тряслись, всхлипы разносились по всему двору.

Четверо мужчин выносили из подъезда носилки. На носилках – чёрный мешок на молнии. Длинный, безнадёжный.

Они погрузили его в машину скорой помощи. Я думал, они уедут. Но они пошли обратно.

И вернулись с ещё одним мешком.

Девушка к этому моменту уже не просто плакала – она билась в истерике. Её трясло, она задыхалась, пыталась встать и падала обратно на лавочку. Из соседних подъездов выходили люди, пытались её утешить, но она их не слышала.

Я стоял на балконе и смотрел.

Двое. Два чёрных мешка. Две жизни.

Если я правильно понял, она жила с родителями. Молодая, лет двадцати пяти. Бегала по утрам, гуляла с собачкой, улыбалась.

А теперь сидит на лавочке и воет от горя.

Я смотрел на это и думал о том, как скоротечна жизнь. Как быстро всё может закончиться. Как хрупко всё, что мы считаем надёжным.

– Ты дверь чего не закрываешь?

Голос за спиной прозвучал как гром среди ясного неба. Я подскочил, чуть не слетев с костылей, обернулся.

В дверях стоял Юрий Степанович.

– Бля-яха! – выдохнул я, прижимая руку к сердцу. – Вы чего?! Смерти моей хотите?

Он даже не улыбнулся. Лицо у него было серьёзное, даже растерянное. Я такого выражения у него никогда не видел.

– Ты новости смотришь? – спросил он.

– Нет, – я пожал плечами. – Интернет не работает. А что там?

Он помолчал секунду, будто решая, говорить или нет.

– Пошли, – кивнул он головой в сторону двери. – Посмотрим.

Я захромал за ним.

В его квартире пахло всё теми же цветами – розами, кажется. Но сейчас этот запах не успокаивал, а наоборот, казался тревожным, неестественным на фоне того, что происходило за окном.

Мы вошли в комнату. На экране старого пузатого телевизора мелькали кадры.

Я сел на диван и приготовился слушать.

На экране старого пузатого телевизора мелькали кадры, которые не вязались с привычной картинкой новостей. Обычно там показывали что-то бодрое – отчёт о надоях, открытие детской площадки, поздравления ветеранов. Сейчас было иначе.

Диктор – женщина лет сорока, с идеальным макияжем и неестественно спокойным голосом – читала текст с суфлёра, но глаза у неё были испуганные. Я такие глаза видел у бабы Маши, когда она рассказывала про войну. Глаза человека, который знает больше, чем говорит.

– …по последним данным, число зарегистрированных случаев заболевания составляет 847 в нашем регионе и более 12 тысяч по стране, – вещала она. – За сутки прирост составил 23 процента.

Юрий Степанович присвистнул. Я молчал, вцепившись в подлокотник дивана.

– Минздрав официально подтверждает: речь идёт о новом, ранее не изученном вирусе, – продолжала диктор. – Отличительной особенностью является вариабельность симптомов. У разных пациентов заболевание протекает по-разному, поражая наиболее уязвимые системы организма.

Картинка сменилась. В кадре появился мужчина в белом халате, с табличкой на груди: «Главный внештатный эпидемиолог, профессор Воронцов». Он выглядел уставшим до такой степени, что, казалось, сейчас уснёт прямо перед камерой.

– Вирус ведёт себя крайне нестандартно, – говорил он, потирая переносицу. – Мы наблюдаем феномен так называемого «прицельного удара». У пациентов с онкологическими заболеваниями в анамнезе резко ускоряется рост новообразований. У диабетиков – стремительно падает сахар, развивается кома. У людей с сердечно-сосудистыми патологиями – инфаркты и инсульты в течение нескольких часов после появления первых симптомов.