- -
- 100%
- +
— Булочка, собирайся. Завтра выходим.
Но это будет завтра.
А пока они сидели втроём на кухне, и за окном медленно темнело летнее небо, переливаясь из золотистого в сиреневое, потом в тёмно-синее, и первые звёзды зажигались одна за другой, как маленькие далёкие маяки.
Глава 3. Семейный совет и последний ужин
После разбора снаряжения на кухне стало тесно, но не душно. Наоборот — уютно, по-домашнему, как после большой стирки, когда всё чистое разложено по стульям, и воздух пропитан мылом и свежестью. Алиса уже стащила розовый спальник в свою комнату и уложила его на кровать — на пробу, как она сказала, чтобы проверить, помещается ли он на кровати и не мешает ли спать зайцу. Мужчина сидел за столом, изучая карту, которую расстелил прямо поверх клеёнки, и водил пальцем по синей линии, прикидывая расстояния. Жена возилась у плиты — готовила что-то на пару, кажется, рыбу, потому что запах был рыбный, с лимоном. Запах лимона и укропа смешивался с запахом старого брезента из гаража, и это странное сочетание вдруг показалось мужчине самым правильным в мире — запах дома и запах приключений, смешанные в одном воздухе.
— Ты Эдику позвонил? — спросила жена, не оборачиваясь. Она помешивала что-то в кастрюле — медленно, задумчиво.
— Сейчас, — он потянулся за телефоном, который лежал на столе среди карт и компасов. — Эдик — мужик надёжный. Если сказал, что встретит, — встретит. Он меня ещё ни разу не подводил.
Эдик был старым приятелем ещё со времён первой работы. Они не виделись почти три года — так, переписывались иногда в мессенджере, поздравляли с праздниками, обменивались шутками про погоду и политику. Эдик работал водителем в лесничестве, жил в той самой деревне у конца маршрута, знал каждую протоку, каждый омут, каждый камень, который может порвать лодку. Если кто и мог вытащить их из глуши в случае чего — то только он.
Гудки. Три, четыре. Потом щелчок.
— Алло! — в трубке раздался бас, от которого динамик чуть захрипел. Голос был знакомым — низкий, с хрипотцой, как будто его владелец всю жизнь курил «Беломор».
— Эдик, привет. Слушай, тут дело такое…
Мужчина коротко объяснил ситуацию. Эдик молчал, иногда кряхтел — то ли слушал, то ли пил чай, то ли думал. Когда рассказ закончился, в трубке повисла пауза, длинная, тяжёлая.
— Ты чё, серьёзно? — спросил Эдик наконец. — С дочкой-то? С десятилетней?
— Серьёзно. Она у меня боевая. Не капризная.
— Ну, ты рисковой, — в голосе Эдика проскользнула улыбка, и мужчина почувствовал, как напряжение чуть отпустило. — Лады. Завтра с утра подгоню УАЗик, довезу до реки. А через три дня — в деревне встречу. Только ты, это… Аптечку нормальную возьми. Не ту, где одни бинты. И пластырь. И жгут.
— Всё будет, — пообещал мужчина.
— Я серьёзно, — голос Эдика стал жёстче, почти отцовским. — Река-то спокойная, но ты ж помнишь — в верховьях уровень сейчас неизвестно какой. Дождей мало было. Можешь на мели сесть. Или вообще на камни напороться.
— Мы аккуратно. Я не герой, я турист.
— Ну смотри. Если что — кричи. Я на берегу буду караулить. Только связи там нет, так что кричать придётся громко, — Эдик хмыкнул. — Давай, до завтра.
Он сбросил вызов.
Жена стояла у двери, вытирая руки полотенцем — белым, с вышитыми петушками.
— Ну что?
— Всё в силе. Завтра в семь утра у подъезда. Эдик приедет.
Она кивнула, но не ушла. Постояла секунду, потом подошла, села напротив и положила руки на стол — прямо поверх карты, прикрыв синюю линию реки своими пальцами.
— Послушай меня, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Я не буду больше говорить про медведей и про то, что вы ненормальные. Я просто хочу, чтобы вы вернулись. Оба. Целые. С руками и ногами. И чтобы Алиса не боялась.
— Вернёмся, — он накрыл её ладони своей. Горячими, сухими, чуть шершавыми. — Обещаю. Я тебе обещаю.
— Ты это… смотри там за ней. За Алиской. Не геройствуй. Если что-то идёт не так — вы просто сидите на месте. Не лезьте в глубь. Не ищите приключений на свою голову. Люди вас найдут. Я найду. Я всех подниму.
— Ты найдёшь, — улыбнулся мужчина. — Ты у меня сыщица. Ты меня из-под земли достанешь.
— Заткнись, — ответила она, но тоже улыбнулась. Глаза у неё были влажные, но она сдержалась, не заплакала, только шмыгнула носом.
Алиса ввалилась на кухню в розовом спальнике, накинутом на плечи, как королевская мантия, и с зайцем под мышкой.
— А меня как упаковать? Я хочу собрать рюкзак сама!
— Тебя упаковать — как нечего делать, — мать наконец отпустила руки мужа и встала, стряхивая невидимые пылинки с фартука. — Пойдём. Будешь собирать рюкзак сама. Но я буду рядом и командовать. На то я мама.
— Сама?! — глаза Алисы загорелись так, что, казалось, осветили всю кухню.
— Сама. Но я буду рядом и командовать. И проверять.
Они ушли в комнату, и оттуда сразу же послышался восторженный визг и звон какой-то посуды — кажется, Алиса решила, что походная кружка подойдёт для хранения сокровищ, а ложка — для защиты от медведей. Мужчина остался один. Он сложил карту, убрал её в рюкзак, на самое дно, вместе с компасом и фонариком. Потом достал аптечку — большую, красную, с белым крестом, купленную ещё пять лет назад и с тех пор пополнявшуюся только самыми необходимыми лекарствами. Пластыри, бинты — узкие и широкие, йод, зелёнка, активированный уголь, жаропонижающее, парацетамол, аспирин. Никаких хирургических скальпелей и противоядий от змеиных укусов. Обычная аптечка обычного человека, который знает: в лесу всё, что тебе нужно, — это не порезаться и не замёрзнуть. Остальное — дело везения, подготовки и здравого смысла.
Он проверил лодку ещё раз — уже в который раз за день. Надул её прямо во дворе, чтобы убедиться, что старая заплатка держит, что швы не расходятся, что клапаны не травят воздух. Держала. Серая резиновая посудина лежала на газоне, поблёскивая капельками вечерней росы, и казалась почти живой — старый, верный друг, который готов к последнему путешествию.
— Ну что, — сказал он лодке шёпотом, чтобы никто не слышал, — последний раз? Или ещё поплаваем?
Лодка молчала. Как и положено резиновой лодке.
Вечер тянулся медленно. Ужинали все вместе, как в старые добрые времена — без телевизора, без телефонов, без спешки. Алиса рассказывала, как они в классе ставили спектакль, и она играла Кощея Бессмертного, а не царевну, потому что «царевны скучные, а Кощей — это характер». Жена смеялась, прикрывая рот рукой, чтобы не подавиться. Мужчина слушал и думал: «Господи, как хорошо. Как же хорошо просто сидеть вот так, в тишине, и знать, что сейчас все лягут спать, и завтра будет новый день». Он ловил себя на мысли, что последние годы они редко собирались все вместе без гаджетов — каждый в своём углу, каждый со своим экраном. И вот сейчас, перед тем как они с Алисой уедут, вдруг снова стало по-настоящему.
Потом была чистка зубов, долгое «спокойной ночи», и Алиса, уже почти засыпая, вдруг села на кровати, отбросив одеяло, и спросила:
— Пап, а ты боишься?
— Чего? — не понял он, хотя догадывался.
— Ну, леса. Того, настоящего. Который без людей.
Он помолчал секунду. Сказать «нет» было бы легко, но это была бы ложь. А врать дочери, глядя ей в глаза, он не мог.
— Немного, — сказал он честно. — Но когда рядом тот, кого ты любишь, страх становится меньше. Или… не знаю. Он становится другим. Не таким важным.
— А я не боюсь, — сказала Алиса и тут же засопела, проваливаясь в сон, будто сам воздух вышел из неё. — Ни капельки.
Мужчина поправил на ней одеяло, поцеловал в макушку, пахнущую яблочным шампунем, и вышел, притворив дверь.
В спальне горел ночник — маленький, в виде светлячка, отбрасывающий жёлтый мягкий свет на потолок. Жена уже лежала, отвернувшись к стене, но он знал — она не спит. Её плечи были напряжены, дыхание — неровным.
— Выключи свет, — сказала она тихо, почти неслышно.
— Сейчас.
Он лёг рядом, обнял её со спины, уткнулся носом в волосы — они пахли ромашкой, её любимым шампунем.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тебя тоже, придурок, — ответила жена, и он почувствовал, как она улыбнулась во тьме. — Только вернись. Оба. Не вздумайте там… не вздумайте.
— Вернёмся.
Они лежали молча, слушая, как за окном шуршит ночной город. Где-то лаяла собака — далеко, на соседней улице, где-то проехала машина — редкая в этот час, где-то хлопнула дверь подъезда. А где-то, за сотню километров отсюда, ждала река. Тёмная, холодная, неспешная, с камнями на перекатах и корягами в затонах. И они увидят её уже завтра.
Утро началось не с будильника, а с запаха кофе — густого, тёмного, с нотками шоколада. Мужчина открыл глаза и понял, что жена уже на кухне, что она не спала всю ночь или встала очень рано. Часы на тумбочке показывали шесть пятнадцать. Он вскочил, натянул джинсы, выбежал в коридор — и чуть не споткнулся о рюкзак. Алисин. Розовый, с единорогом, набитый до отказа так, что молния еле сходилась, а из боковых карманов торчали какие-то верёвочки и фантики.
— Доброе утро! — раздалось из-под стола. Алиса уже была одета — в походные штаны защитного цвета, футболку с динозавром и кепку, которую надела задом наперёд, как рэпер. — Я готова! Я уже два часа как готова!
— Ты когда встала? — изумился отец, почёсывая затылок.
— Давно! Я спать вообще не могла. Всё собиралась. И пересобирала.
— Она мне всю кухню перерыла, — подтвердила жена, входя с кружкой кофе — дымящейся, чёрной. — Но честно — всё сложила, что нужно. Я проверила. Даже лишнего ничего. Почти ничего.
— Кроме трёх шоколадок, — призналась Алиса виновато, но тут же добавила: — Но это стратегический запас!
— Шоколадки — это не лишнее, — авторитетно заявил отец, принимая из рук жены вторую кружку. — Шоколадки — это стратегический запас. На них мир держится.
В семь часов ровно во дворе хрипло рявкнул двигатель. УАЗик. Старый, зелёный, облепленный дорожной грязью, с потёртыми крыльями и надписью «Лесная служба» на двери, из которой буквы «с» уже почти выцвели, превратив название в нечто нечитаемое. Из кабины высунулась бородатая физиономия Эдика — в кепке-восьмиклинке, с усами, торчащими в разные стороны.
— Ну что, Робинзоны? — прогудел он на весь двор, разбудив, наверное, всех соседей. — Грузитесь! Солнце уже встало, а вы всё в пижамах! Река не ждёт!
— Мы не в пижамах! — крикнула Алиса, выбегая во двор с рюкзаком наперевес, единорог подпрыгивал у неё за спиной.
— А это кто? — удивился Эдик, разглядывая девочку. — Сержант? Матрос? Штурман?
— Капитан лодки! — засмеялась Алиса. — Я буду командовать!
— Ну, капитан так капитан, — Эдик хмыкнул, спрыгнул с подножки — высокий, грузный, но двигающийся как-то по-кошачьи плавно — и начал помогать грузить снаряжение. Лодка — на крышу, привязали верёвками крест-накрест, чтобы не болталась. Рюкзаки — в кузов, вместе с палаткой и котелком, спальники — сверху, чтобы не промокли, если вдруг дождь, хотя небо было чистым. Алиса крутилась под ногами, пытаясь быть полезной, и в итоге получила почётное задание держать флягу с водой, чтобы не упала.
Мужчина остался на крыльце. С женой.
Они стояли втроём — он, она и тишина, которая бывает только перед расставанием. Даже коротким. Даже на три дня.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — ответила она.
— Ты это… Звони Эдику. Он тебе мой телефон дал?
— Дал. Вчера вечером прислал. Я сохранила.
— Если что — он в курсе. Он знает все тропы. Он найдёт. Он мужик серьёзный.
— Ты меня сейчас пугаешь больше, чем успокаиваешь, — она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка получилась кривой.
— Я серьёзно. Всё будет хорошо. Мы — три дня, и я с этой булочкой буду сидеть у тебя на кухне и уплетать твои пирожки. И никуда больше не поедем, честное слово.
— Сначала вернись, потом будешь уплетать, — она шагнула к нему, обняла, уткнулась лицом в плечо. Он обнял её в ответ — крепко, как умел только он, чувствуя, как бьётся её сердце.
— Алиса! — крикнула она, не поднимая головы. — Иди сюда!
Алиса подбежала, бросив флягу на Эдика, который едва успел её поймать. Мать прижала её к себе, поцеловала в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила кепку, хотя та и так сидела идеально, потом ещё раз поцеловала в лоб.
— Ты слушайся папу. И смотри там… Не отходи от него. Ни на шаг. Даже в туалет ходите вместе.
— Мам, я буду за ним следить, — серьёзно ответила Алиса. — Обещаю. Он у меня безответственный.
— Вот, — женщина вытерла глаза тыльной стороной ладони, стараясь не размазать тушь, хотя она уже давно потекла. — Иди уже. А то я сейчас расплачусь, а это не входит в мои планы на сегодня.
Мужчина открыл дверь УАЗика, помог Алисе забраться внутрь — она сразу прилипла к окну, замахала рукой. Он уже собрался сесть сам, но на секунду задержался, повернулся к жене и сказал тихо, так, чтобы не слышал даже Эдик:
— Я люблю тебя. Всё будет. Я привезу её.
— Я знаю, — ответила она, глядя на него красными глазами.
И УАЗик рявкнул мотором, вырулил со двора, чиркнув брюхом по выбоине, и исчез за поворотом, оставив после себя только сизый выхлоп и тишину.
Жена стояла на крыльце долго. Смотрела вслед — туда, где из-за угла уже не было видно зелёной машины.
Потом зашла в дом, села на кухне и налила себе чай, который остыл уже два часа назад. Не пила. Просто грела руки о кружку.
За окном летнее утро только начиналось — розовое, свежее, с капельками росы на листьях клёна.
А они уже уехали.
Глава 4. Дорога к реке
УАЗик выбрался со двора и сразу нырнул в утренний город, который только просыпался — лениво, с неохотой, будто тоже не хотел расставаться со сном. Кое-где уже горели жёлтые огни в окнах первых этажей — кто-то готовил завтрак, кто-то собирался на работу, кто-то провожал детей в школу. Кое-где хлопали двери подъездов, выбегали запоздавшие люди с портфелями. Светофоры моргали зелёным, будто подмигивали на прощание. Алиса прилипла к окну, разглядывая знакомые улицы с другой, необычной стороны — будто видела их впервые, будто это был не её город, а чужой, незнакомый, полный тайн и приключений.
— Эдик, а ты давно водишь? — спросила она, когда они вырулили на трассу и город остался позади — сначала высотки, потом частные дома, потом поля.
— Давно, дочка, — прогудел Эдик, не оборачиваясь. — Ещё при царе Горохе. Я и автобус водил, и грузовик, и этот вот зверь. А УАЗик — он особенный. Он не едет, он — думает.
— Думает? — Алиса удивилась так, будто услышала, что камни умеют петь.
— Ну а как же. У него характер. Вот ты его просишь в гору — а он не хочет. Сопротивляется, рычит, дымит. Значит, надо с ним договориться, погладить по приборной панели, пообещать, что после поездки будет отдыхать в гараже и получит новое масло. Работает, — серьёзно сказал Эдик, и в его голосе не было и тени шутки.
Алиса посмотрела на папу — папа кивнул, пряча улыбку в воротник куртки.
— Я тоже так с мамой иногда разговариваю, — шепнула Алиса, и мужчина не выдержал — рассмеялся, громко, заливисто, первый раз за это утро.
— А ну-ка, не болтай лишнего, — буркнул он, но беззлобно.
Дорога за городом стала другой. Широкий асфальт сменился бетонкой — серой, в трещинах, с выбоинами, потом бетонка — грейдером, грунтовой дорогой, усыпанной щебнем. Столбы с проводами остались позади, исчезли заправки с яркими вывесками, исчезли даже редкие деревни с сиреневыми палисадниками — осталось только поле, бескрайнее, жёлтое от прошлогодней травы, небо, высокое и бледно-голубое, и бесконечная лента дороги, которая вилась между холмов, то поднимаясь на гребни, то ныряя в низины. За окном проплывали берёзовые колки — маленькие, кучерявые, будто кто-то разбросал по зелёному бархату пучки зелени, и их белые стволы вспыхивали на солнце. Потом берёзы кончились, начался сосновый лес. Высокий, светлый, с рыжими стволами, которые горели на солнце, как медь. Земля под соснами была устлана мягким ковром из иголок — рыжим, пружинистым, пахнущим смолой и чем-то далёким, детским.
— Красота-то какая, — сказал мужчина почти сам себе, не ожидая ответа.
— А ты не знал? — усмехнулся Эдик, поправляя зеркало заднего вида, в котором отражались только лес и пыль. — Это ж Урал, брат. Он красивый, когда на него смотреть, а не лезть в самую гущу. А как полезешь — он другой становится. Красивый, но суровый. Как баба с характером.
— У тебя все с характером, — заметил мужчина.
— А жизнь какая? Без характера — не жизнь. Скучно будет.
Они ехали молча минут десять. Алиса дремала, привалившись к папиному плечу, и её кепка съехала набок, открывая лоб с маленькой родинкой над бровью. Мужчина поправил кепку, не разбудив. За окном лес становился гуще. Сосны сменились елями — тёмными, мохнатыми, с нижними лапами, которые почти касались земли, как длинные юбки. Дорога сузилась, по бокам закачались папоротники — резные, ярко-зелёные, — они цеплялись за колёса, будто хотели забраться в салон, и оставляли на грязных дверях зелёные полосы.
— Теперь долго? — спросил мужчина, когда очередная яма подбросила УАЗик так, что Алиса на секунду проснулась, но тут же закрыла глаза снова.
— Часа полтора, — ответил Эдик. — Успеем. Я вас ровно к обеду на воду спущу. Там, на точке старта, родник есть. Наберёте воды, перекусите — и в путь. Погода держится, слава богу.
— А там правда глухо?
— Глуше не бывает, — Эдик почесал бороду, и из-под ногтей посыпалась какая-то труха. — Я тебе как на дух говорю. Река эта — она для местных, для охотников. Туда никто не суётся, потому что ни дорог нормальных, ни связи, ни людей. Идёте вы по ней — вокруг на сто километров ни души. Деревня только в конце. И всё. И та — два дома.
— А медведи? — спросил мужчина, и сам удивился своему вопросу. Не хотел он об этом думать. Но спросил.
— Есть, — честно сказал Эдик. — Но они людей боятся. Если вы не полезете к ним в малинник и не будете оставлять еду у палатки — не подойдут. А так — больше шума делайте. Пойте, кричите, громко разговаривайте. Медведь за версту обойдёт, если услышит, что вы идёте. Он не глупый.
— А как шуметь? — проснулась вдруг Алиса, не открывая глаз.
— Песни петь, — серьёзно ответил Эдик. — Матерные или детские. Главное — громко. И не стесняться.
— Я знаю только детские, — сказала Алиса.
— Ну, пой детские. Медведи тоже родители, им не понравится, если ребёнка обидят. У них свои дети.
Алиса окончательно проснулась, села прямо, поправила кепку и посмотрела в окно. Там уже не было ни полей, ни редколесья, ни весёлых берёзовых колков. Там была тайга. Настоящая. Тёмная, плотная, с поваленными стволами, которые лежали поперёк дороги, поросшие мхом, с лишайниками, которые свешивались с веток, как седые бороды стариков. Дорога стала грунтовкой, петляла между деревьями, бросала УАЗик из стороны в сторону, как щепку. Алиса визжала на каждой кочке, и её визг смешивался с басовитым смехом Эдика.
— Держись, казачка! — кричал он, переключая передачу, и машина взревела, выбираясь из очередной ямы.
А потом вдруг лес расступился.
Они выехали на берег.
Глава 5. Наставление и ракетница
Река была неширокой — метра двадцать, не больше. Но вода в ней была тёмная, почти чёрная, и это не было признаком грязи или химии. Это был торф. Река текла медленно, даже лениво — вода едва шевелилась, — но где-то в середине русла вода закручивалась маленькими воронками, значит, были подводные камни, значит, дышало дно, значит, река жила своей, невидимой глазу жизнью. Берега обрывистые, поросшие ивой и ольхой, корни деревьев торчали из глины, как спутанные волосы. На противоположной стороне — чей-то старый шалаш из жердей, наполовину развалившийся, покрытый мхом, заброшенный много лет назад. Тишина. Такой тишины в городе не бывает. В ней слышно, как падает иголка с сосны. Как бьётся сердце. Как дышит лес.
— Ну вот, — сказал Эдик, выключая двигатель, и тишина стала ещё глубже. — Приехали. Дальше только на веслах.
Они вылезли из машины. Алиса сразу побежала к воде, наклонилась, потрогала — холодная, даже в июле, обжигающая пальцы. Мужчина остался с Эдиком. Начали разгружать лодку, рюкзаки, палатку.
— Смотри, — Эдик говорил негромко, но весомо, каждое слово — как гвоздь. — Ты по реке этой не просто плывёшь. Ты смотри на воду. Если видишь, что она бурлит — значит, камень. Обходи. Если впереди завал из упавших деревьев — лучше перенеси лодку по берегу, чем лезть. У вас ПВХ, она хоть и крепкая, но об камень порвётся, как бумага. Как газета.
— Понял, — мужчина кивал, запоминая, повторяя про себя каждое слово. — А уровень воды?
— Вот это — плохая новость, — Эдик понизил голос почти до шёпота, покосившись на Алису, которая всё ещё возилась у воды. — Дождей мало было, вода низкая. Где-то на середине пути может оказаться, что не пройти дальше. Тогда ищи протоки. Но смотри: протоки любят раздваиваться. Не лезь в первую попавшуюся. Смотри на берег: если деревья старые, мшистые, корявые — значит, проток старый, он куда-то выведет. А если молодые, тонкие — то тупик. Болото.
— А что делать, если заблудился? — спросил мужчина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Сигнал давай, — Эдик полез в бардачок УАЗика, порылся там, вытащил металлический тубус — грязный, с царапинами, — и три красные ракеты в картонных гильзах, пожелтевших от времени. — Смотри сюда. Это ракетница. Не бойся, она не тяжёлая, не калибр какой-нибудь. Снимаешь предохранитель, направляешь в небо и стреляешь. Ракета уходит на двести метров, видно её за много километров. Если ночью — вообще как солнце.
Он показал, как вставлять ракету, как взводить курок — маленький рычажок сбоку.
— Только не направляй на лес, — строго сказал он, глядя мужчине прямо в глаза. — Лес вспыхнет — и всё, вы там внутри, как в печке. Только в небо. И не вздумай это показывать дочери, — он кивнул на Алису, которая сидела на корточках у воды и пыталась поймать маленькую рыбёшку, высовывая язык от усердия. — Не пугай её раньше времени. А если реально будет тупик — стреляй. Я каждый день в шесть вечера буду смотреть на небо. Если увижу красную — приду. Найду.
— Найдёшь? — усмехнулся мужчина, хотя внутри всё сжалось.
— У меня УАЗик, — хмыкнул Эдик. — Он думает, помнишь? Думающий автомобиль найдёт всё. Даже таких горе-туристов, как вы.
Он спрятал ракетницу в рюкзак мужчины, замотал сверху курткой, потом ещё футболкой, чтобы Алиса случайно не увидела, если полезет искать шоколад.
— А это, — Эдик протянул маленький намордник из мелкой сетки — комариный, — для неё. Они тут злые, как черти. Ты мужик, тебя и так покусают, а она ребёнок — ей тяжелее. Кожа тонкая.
Мужчина взял. Кивнул.
— Спасибо, Эдик. Выручил.
— Не за что, — Эдик отвернулся, зачем-то поправил верёвку на крыше УАЗика, хотя она и так была завязана намертво. — Ты мне её верни. Живую и здоровую. А то жена мне потом не простит. Людка у меня — баба злая.
— Верну. Обещаю.
Они собрали лодку. Надули насосом — старым, ножным, который качал неторопливо, с металлическим шипением, и каждое движение отдавалось в ногах. Алиса помогала — подавала вёсла, держала клапан, когда папа закручивал его, и следила, чтобы воздух не выходил. Она была серьёзна, как сапёр, как космонавт перед стартом.
— Всё, — сказал мужчина, вытирая пот со лба. — Можно грузиться.
Подошёл Эдик. Встал перед Алисой на одно колено — такой большой, бородатый, в грязной куртке, похожий на доброго лесного духа из сказок, которые она читала на ночь.
— Слушай меня, дочка, — сказал он, глядя ей в глаза. — Лес любит тех, кто его уважает. Не сори. Не кричи без дела. Если потерялись — не беги, сидите с папой на месте. Я вас найду. Обещаю. Клянусь своей бородой.
— А ты правда найдёшь? — спросила Алиса, и в голосе её не было страха, только любопытство.
— Правда, — Эдик потрепал её по кепке, и кепка снова съехала на глаза. — У меня УАЗик, он умный. И я умный. Мы вместе найдём. Мы с ним — команда.