- -
- 100%
- +
Над головой послышался стук, который заставил меня вздрогнуть. Задрав голову, я увидел на ветке прямо надо мной дятла – настоящего, живого дятла. Он оценивающе, одним глазом, осмотрел меня, после чего продолжил стучать по дереву. Отсюда открывался будоражащий сознание вид на бескрайние леса. Не знаю, сколько бы я ещё стоял, восхищённо осматривая окрестности, если бы не вспомнил о своей миссии.
Достав из рюкзака компас, я крепко затянул ремень на запястье и включил его. Пухлая стрелка на нём показывала не на север, а исключительно направление по координатам, а на дисплее отображалось оставшееся расстояние до цели в метрах. Там была пугающая цифра – 78 760 метров, а это, на минуточку, почти что 80 километров. Я выдохнул и пошёл, любуясь окружением и попутно пытаясь соединить воедино отдельные отрывки, всплывавшие в голове.
Я отчётливо помнил беговую дорожку – простую, механическую, которая стояла в спортблоке, на которой я отхаживал обязательную норму в 10 000 шагов. Родители считали, что кроме умственного, должно быть и физическое здоровье. По правде говоря, и я сам не заметил, как втянулся.
Пробираясь через густые кусты, я вспомнил свой первый день – не тот, когда мне вживили капсулу, а тот, что случился двумя днями позже. Я пришёл в комплекс в указанное профессором Вольфом время. В раздевалке уже была команда – пять учёных разного возраста. Они переодевались, шутили и обсуждали новости, никоим образом не связанные с работой. Атмосфера стояла дружеская, и это было мне по душе. Несмотря на разницу в возрасте, все они были на одной волне. Я поздоровался и, переодевшись, пошёл вместе со всеми.
Профессор Вольф назначил моим куратором Леонида – парня чуть старше меня, который, несмотря на натянутую улыбку, был не очень рад этому факту. Отведя меня к своему рабочему месту, он отставил в сторону микроскоп и кучу пробирок, выложил передо мной планшет с расчётами и пригласил присесть.
– Моя цель – разработать универсальную вирусную платформу с дистанционно активируемым «переключателем» в геноме. Это будет настоящий прорыв в лечении наследственных болезней. Проблема текущей генной терапии в том, что нельзя контролировать активность встроенного гена – он работает постоянно, что может привести к побочным эффектам. Наша же система позволит включать и выключать терапевтический ген с помощью безвредной таблетки. Это даст врачам невиданный контроль над лечением. Лично ты будешь заниматься системой индукции на основе малых молекул. Твоя задача – усовершенствовать участок ДНК-вектора, который активируется только в присутствии определённого, редкого в природе химического соединения.
– Хорошо, – кивнул я, поймав себя на мысли, что всё, что он говорит, мне понятно.
В голове я уже наметил круг и очерёдность задач, начав с расчётов. Увидев, что мне не нужно разжёвывать подробности, а сам я не планирую его отвлекать, Леонид кивнул и приступил к своей работе. В этот момент меня поразила одна деталь: там, в раздевалке, все трещали без умолку, но стоило зайти в лабораторный блок, как все погружались в работу, предпочитая делать её в идеальной тишине.
Рабочая рутина, поставленные задачи и исследования – всё это было не минутным увлечением. Это были месяцы, если не годы, кропотливой работы. Дни побежали стремительно и быстро. У меня складывалось ощущение, что меня или не допускают до секретных составляющих проекта, поручив самое безобидное, или работа у профессора Вольфа выстроена таким образом, что учёные и не догадываются, что скрывается за благой целью. Во всяком случае, именно в этом был уверен мой отец. А может, он ошибается? Кто знает, кто знает.
Как бы то ни было, время шло, мой проект двигался, профессор Вольф был мной доволен, и ничего не происходило до одного прекрасного дня, пока я не попал в хранилище и не обнаружил там аномально большое количество ампул со смертельными вирусами.
– Ты чего тут застрял? – послышался голос за спиной, который заставил меня вздрогнуть. Это был Леонид.
– Я за инкубатором, – растерянно ответил я.
– За инкубатором? В холодильнике?
– Забыл, – бросил я и пулей вылетел наружу.
Уж не знаю, что он подумал, но следить за мной он стал пристальнее, я чувствовал это чуть ли не спиной. Это лишило меня возможности в ближайшее время что-либо разнюхать. У меня были определённые догадки, что самое ценное хранится на складе при входе в лабораторию. В самом углу стоял сейф – большой и массивный. Профессор Вольф и профессор Раута периодически что-то убирали в него, но как в него попасть? Весь этаж буквально кишел камерами. Даже если бы я зашёл на склад, как я объяснил бы такую потребность Петровичу? И как бы я открыл сейф? Всё это требовало тщательного анализа, а пока я продолжал свою научную деятельность.
Наслаждение от прогулки по бескрайним лесам начало снижаться одновременно с нарастающей усталостью. К тому же начинало смеркаться. Если мне хотелось спать, то лес, наоборот, начинал просыпаться. Пройдя ровно четверть пути, я принял решение остановиться на ночлег. Небольшая полянка показалась мне идеальным местом. Автоматическая палатка была установлена, колышки вбиты, костёр разведён. Энергетический батончик я съел очень быстро, буквально за два укуса, стараясь не дышать. Стоило мне доесть, как раздался противный писк – он исходил из района моего уха и сигнализировал о необходимости заменить фильтр. Замену я произвёл быстро, осмотрев старый фильтр перед тем, как сжечь. Он был белый, чистый, словно новый. Это было странно: я думал, он будет покрыт налётом или чем-то подобным.
Отец постарался: он положил мне не только еду и воду, но ещё вечную спичку, несколько перцовых гранат, тёплые носки, топорик, нож, запасные батарейки и аккумуляторы, а также краткую инструкцию по ночёвке в лесу, которая представляла собой вырванный из какой-то книги заламинированный лист. Если свести к минимуму, то самое главное правило ночёвки в лесу – костёр. Он должен гореть всю ночь, отпугивая незваных гостей, ведь кто-то из них может подойти из любопытства, а кто-то – из-за агрессии, вызванной посягательством на его территорию.
Когда лес окончательно погрузился в непроглядную тьму, а небольшой костёр стал единственным источником света, я поспешил укрыться в палатке, предварительно подкинув дров. Спать было некомфортно: я слышал шаги, звуки, дыхание, хруст веток. Лес был живой, и он смотрел на меня.
Проворочавшись около часа, я наконец уснул, сам не помню, как это произошло. Проснулся я от холода. Несмотря на то что днём было тепло, ночью температура снизилась. Когда я, подёргиваясь, выполз наружу, часы показывали 7:15, а костёр лишь тлел. Затушив костёр ногами, проглотив батончик и поменяв фильтр, я сложил палатку и выдвинулся в путь. Я не знаю, как работают фильтры, но отец говорил, что их хватает часов на пять. Однако реальность показала, что они работают намного дольше. Это были хорошие новости, ведь фильтры были моим лимитированным ресурсом.
Глянув ещё раз на компас, я отправился в путь. Солнце только вставало, его яркие лучи били сквозь кроны деревьев за моей спиной, словно мощные прожекторы, освещая всё вокруг. Ночные звуки не были плодом моего воображения: в лесу неподалёку от палатки было множество следов.
По пути я вспомнил тот самый переломный день. Профессор Раута стал всё чаще и чаще заходить к профессору Вольфу. Он выглядел то встревоженным, то довольным. Каждый раз при нём был саквояж, содержимое которого они оставляли в сейфе на складе, а Каспар изучал его после того, как мы уходили.
Я застал его один раз совершенно случайно, когда вернулся за часами, забытыми на столе. Он сидел в своём кабинете и смотрел на экран на стене. Он не видел и не слышал меня, а дверь в его кабинет была открыта. Он наблюдал за тем, как кто-то быстро, вприпрыжку, почти на четвереньках, бежит по лесу. Я слышал тяжёлое дыхание, доносившееся через динамик монитора. Присмотревшись, я увидел, что в руках профессора было какое-то странное устройство. Стоило ему зажать джойстик, как тот, кто бежал, замирал. Я стоял, вглядываясь в дверь, так долго, что не заметил, как папка на ближайшем столе упала на пол, а листы разлетелись по полу. Бежать, равно как и отпираться, было бессмысленно.
– Что ты здесь делаешь? – с недовольством в голосе спросил профессор, выйдя из кабинета.
– Ой! Профессор Вольф, и вы здесь? Я за часами пришёл и случайно уронил папку, – ответил я.
Не знаю, может, это звучало искренне, а может, профессору было не до меня, но он ничего не сказал, зайдя в кабинет и закрыв за собой дверь.
Уже вечером, сидя на кухне, я переписывался об этом с отцом. Специально для таких переписок я позаимствовал с работы две небольшие ручные доски со стирающимися маркерами под предлогом работы на дому в свободное время. Услышанное показалось отцу подозрительным. Он написал, что ему нужно с кем-то посоветоваться, и велел больше не отсвечивать, занимаясь только проектом до новых указаний.
Густой лес закончился, и я вышел на границу бескрайнего поля жёлтого цвета. Это росла какая-то культура – я не помнил, как она называется, но что-то подобное видел и у нас. Поле было огромным; я стоял и словно заворожённый рассматривал его. Каждая колосинка, словно живая, трепетала от прикосновения ветра. Мир, который я видел исключительно на страницах книг, сейчас, воочию, казался мне не просто большим – он казался бескрайним. Мой путь пролегал прямо через поле, в берёзовый лес, который виднелся где-то далеко-далеко. Я шёл под звуки насекомых и пение птиц – вот она, настоящая симфония.
Симфония! Я тут же перенёсся в один из дней, когда отец вернулся домой не совсем трезвым. В таком состоянии я видел его первый и последний раз в жизни. С того самого дня, как он велел мне «не отсвечивать» перед профессором Вольфом и другими учёными, отец, как мне изначально казалось, окончательно ушёл в себя. На самом же деле он не переставал ломать голову над тем, как распутать клубок загадок, мастерски сплетённых в одну цепь самим Раутой. Сомнений не было: он окончательно сменил курс, действуя по какому-то, одному ему понятному плану. Шли дни, недели, прежде чем отец пришёл к единственному варианту, который приходил ему в голову с самого начала, но был отложен в долгий ящик как крайне рискованный. И вот сейчас настало его время.
– Я пошёл в «Прогресс», будь дома, – сухо бросил он, накидывая на себя кофту.
«Прогресс» – бар на четвёртом уровне, в котором время от времени расслабляются, выпивают и играют в бильярд и шахматы учёные. Иногда туда захаживало и руководство охраны, но самим солдатам из охранного блока, как и грейдерам, туда путь был закрыт. Зачастую там разворачивались настоящие баталии, проводились чемпионаты. Зачем туда пошёл отец – я тогда ещё не знал.
Двадцать пять лет назад подающий надежды стать величайшим учёным в области вирусологии Рунов Рэнэ только возглавил несколько ключевых проектов корпорации «Сириус», в том числе похороненный из-за исключительной сложности и отсутствия подходящего оборудования проект «Гидра». В кабинет профессора Рауты раздался стук.
– Да-да, – ответил Каин, отодвигая от лица документы.
– Можно? – спросил Рэнэ.
– Рэнэ, конечно, заходи, – на лице Рауты сверкнула дежурная улыбка.
– Я приступаю к финальному этапу испытаний по «Гидре». Мне нужен материал, – сухо бросил Рэнэ.
– Могу ознакомиться? – Профессор Раута, глядя на папку, свёрнутую в трубку и торчащую из кармана халата, протянул руку.
– Нет. Только когда всё будет готово, – отрезал Рэнэ.
– Что ж. Кого тебе выделить?
– Я хочу лично ознакомиться со всеми пациентами из больничного блока. Меня интересуют в первую очередь больные лейкемией.
– Без проблем.
Профессор Раута, пожав плечами, выписал соответствующий пропуск-приказ и, протянув листок Рэнэ, уткнулся в свои бумаги. Общий больничный блок располагался на третьем уровне. Здесь было несколько корпусов: отдельно для элиты, отдельно для силовых структур корпорации и отдельно для грейдеров. Отличались они по большей части лишь уровнем комфорта. Надо отдать должное: забота о пациентах была одинаковой. И немудрено – будь то учёный или обычный грейдер, все они выполняли важные, хоть и разные по масштабу функции по поддержанию жизни в последнем оплоте цивилизации в том виде, в котором она была до своего конца. Молодого учёного интересовал хоспис. Именно там находились люди, которые были обречены и доживали свои последние дни.
– Здравствуйте! – раздался высокий и тихий голос хрупкой девушки на ресепшене у входа.
– Здравствуйте! Мне нужны истории болезни всех ваших пациентов. Вот приказ, – ответил Рэнэ, протянув бумагу, данную профессором Раутой.
Девушка ещё раз улыбнулась и, взяв лист, попросила Рэнэ подождать на небольшом диване у входа. На журнальном столике лежали разные газеты и книги старого мира, которые учёный бегло просматривал, пока перед ним не оказалась целая стопка папок. Пациентов в хосписе оказалось около двадцати человек. Не так уж и много. Учёный принялся изучать истории болезней и сделал выбор на тридцатидвухлетнем Митяеве Юрии Петровиче, бывшем грейдере с диагнозом «лейкемия».
– Я заберу его, – сказал Рэнэ, протягивая папку девушке.
Она лишь кивнула. Очень скоро в коридор вывели худого и бледного мужчину, который едва передвигал ногами и был крайне слаб. Он не задавал вопросов, не спрашивал, куда и зачем его ведут. Услышав, что ему нужно будет уйти с учёным, он лишь согласно моргнул и продолжил шаркать тапочками по полу в сторону платформы. Первым заговорить решился именно Рэнэ, когда они медленно ехали наверх.
– Меня зовут профессор Рунов, – сказал он, протянув руку.
– Петрович, – тяжело выдохнув, ответил мужчина, пожав руку в ответ.
– Даже не спросишь, куда и зачем идём? – удивился Рэнэ.
– А зачем? Ясен-красен, что ты что-то испытывать на мне будешь.
– Да. Не интересно, что именно?
– Как по мне, всё равно. Может, и умру наконец, а то сколько можно. Духа руки наложить на себя не хватает, а мучиться устал, – выдохнул Петрович, и в этот момент учёный смог почувствовать всю ту боль, которую испытывал мужчина. Боль не столько физическую, сколько духовную.
По пути в лабораторию Рэнэ выяснил, что Петрович всю сознательную жизнь трудился на заготовке железной руды. Работа крайне тяжёлая, но человек – существо удивительное, привыкает ко всему. Так и Петрович делал своё дело, не задумываясь об однообразии, ведь другой жизни он никогда не видел и сравнивать ему было не с чем, как и некому было жаловаться. Законы корпорации суровы: ты или делаешь своё дело, или ты противник, а с бунтарями разговор был крайне коротким. Первые симптомы у Петровича были едва уловимыми звоночками, на которые он не обращал внимания, списывая это на специфику работы: потливость, утомляемость, сонливость. Потом тело начало покрываться синяками, но и это Петрович списывал на особенности своего труда. А вот когда он начал постоянно болеть и терять аппетит, тревогу забил уже бригадир, через охрану передав свои переживания. На самом же деле это было больше беспокойство за работу в целом, чем за отдельно взятого грейдера – за выполнение суточного плана, за возможную заразу, которая может выкосить всю бригаду. Так Петрович впервые попал на обследование, так он узнал свой диагноз. Несколько переливаний не дали ровным счётом ничего. После двух недель в больничном блоке Петрович попал в хоспис, и тут даже он, человек далёкий от медицины, всё понял. Апатия, худоба, ежедневное ухудшение состояния. Собраться с силами и подписать заявление на эвтаназию он так и не смог.
Рэнэ, разложив перед собой пистолет для инъекций, дослушал рассказ Петровича, дождавшись двух санитаров с каталкой.
– Что со мной будет после этого? – Петрович кивнул головой в сторону пистолета.
– Надеюсь, что ничего, – равнодушно ответил Рэнэ, скрывая волнение за маской безразличия.
Учёный ввёл содержимое ампулы в шею своего испытуемого и, отложив пистолет, сел напротив. Воцарилась тишина. Санитары наблюдали за происходящим, учёный и Петрович – друг за другом. Глаза пациента начали медленно закрываться через несколько минут. Петрович, не в силах бороться, начал сползать со стула.
– Ловите! – приказал Рэнэ.
Санитары успели подхватить тело в последний момент и погрузить его на каталку.
– Он умер? – спросил санитар.
– Нет. Увозите его под круглосуточное наблюдение. Пульс, температура, давление. Я хочу знать всё, что с ним происходит, каждый час в течение ближайших двадцати четырёх часов.
Санитары кивнули и увезли Петровича, оставив учёного наедине со своими мыслями. Рэнэ долго сидел на стуле, сверяя цифры в своём планшете с теми, что были написаны маркером на большой прозрачной доске. Убедившись, что всё должно сработать, он принялся ждать. Больничный блок информировал учёного в режиме онлайн.
Первые 12 часов: Петрович впал в глубокий, похожий на коматозный, сон. Мониторы показывали стабильные, но странно «идеальные» показатели – пульс ровно 60, давление 120/80, сатурация 99%. Его перестали мучить боли в костях. Это само по себе было облегчением, но сон был слишком глубок.
24—48 часов: Пришёл первый шок. Общий анализ крови, который брали каждые два часа, показал катастрофически быстрое падение опухолевых клеток до почти нулевого уровня. Это было физически невозможно при любом известном лечении. Лаборанты перепроверяли образец, думая об ошибке.
Визуальные изменения: Исчезла характерная землисто-серая бледность. Кожа Петровича приобрела тёплый, здоровый розовый оттенок за считанные часы, будто кто-то подкрутил ползунок «жизнь» в фоторедакторе. Спала отёчность с лица и суставов. Тело пациента не просто восстанавливалось – оно форсировало процессы с невозможной скоростью. Затянулись язвы во рту, исчезли следы от катетеров.
Петрович проснулся на третий день. Сам! Он не чувствовал слабости. Наоборот, он описывал ощущение неестественного прилива сил, «как в шестнадцать лет», и животного голода. Он съедал тройную порцию еды, и она, казалось, мгновенно превращалась в энергию.
То, что сначала казалось благом, начало вызывать мурашки. Каждый новый анализ был копией предыдущего, с минимальными отклонениями. У здорового человека показатели «пляшут» в небольшом диапазоне. У пациента Рэнэ они замерли на одном значении, будто его тело достигло заданной программной точки и теперь её поддерживало. Его иммунная система не боролась – она абсолютно контролировала всё. Стандартные кожные тесты на аллергены не давали реакции. Раны не воспалялись. Это было противоестественно.
Самое страшное: при углублённом исследовании ДНК его клеток крови Рэнэ обнаружил нечеловеческие, синтетические последовательности – «водяные знаки» вакцины, встроенные в геном. Препарат не просто вылечил лейкемию – он переписал фундаментальный код его кроветворной системы.
Спустя неделю непрерывной работы Рэнэ решил зайти к Петровичу, чтобы впервые поговорить с ним лично. Когда учёный вошёл в палату, то застал Петровича отжимающимся на кулаках.
– Привет, дружище! – Петрович подбежал к Рэнэ и чуть не задушил того в своих крепких объятиях.
– Привет. Вижу, тебе лучше, – констатировал учёный.
В этот момент в его голове происходила настоящая борьба. Он испытывал гордость и страх одновременно. Гордость за спасение, за то, что его расчёты оказались верны. А страх – оттого, что Рэнэ чувствовал себя отцом Франкенштейна, творение которого Раута захочет разобрать по клеточкам, чтобы изучить. Рэнэ, к тому времени испытывавший жуткое отвращение к Каину, не желал ни делиться своими достижениями, ни давать его извращённой фантазии пространство для кровожадных манёвров.
– Да мне просто отлично! Никогда так хорошо себя не чувствовал! – голос Петровича был полон восторга.
– Это хорошо, – сухо ответил Рэнэ, пребывая в состоянии внутренней борьбы.
– Когда я смогу вернуться к работе? Когда меня выпишут?
– Сядь и послушай меня очень внимательно, – окончательно определившись со своей позицией и закрыв дверь, сказал Рэнэ.
– Так, – присев, протянул пациент, почувствовав неладное в интонации спасителя.
– Ты полностью здоров. Ты будешь жить долго, очень долго, но при одном условии – забудь абсолютно всё, что с тобой было. Все ощущения, все эмоции. Ты уснул, проснулся и чувствуешь себя нормально. Я подчёркиваю: нор-маль-но! Не отлично, не великолепно, а просто – нормально.
– Я что-то не совсем понимаю, – покачал головой пациент.
– Как только руководство узнает, что с тобой стало, тебя изрежут живьём, разберут по молекулам, по микрочастицам, чтобы изучить. Ты будешь хуже лабораторной крысы, потому что у неё есть шанс остаться в живых, а у тебя такого шанса не будет. Скажешь, как я велел. Я подделаю анализы и отчёты, скажу, что не добился нужного результата и ты просто здоров. Подам ходатайство о переводе тебя в охрану, объясню это тем, что ты не можешь больше дышать пылью и землёй, не можешь выполнять физический труд. Ко мне прислушаются. Это твой единственный шанс выжить.
– Как тебя зовут, напомни, – удивлённо спросил Петрович.
– Рунов Рэнэ, – ответил учёный, поправляя очки и направляясь к выходу.
– Зачем тебе это?
– Что «это»? – переспросил Рэнэ.
– Спасать мне жизнь и помогать после. Мне никто и никогда в жизни не помогал…
– Считай, что я тебя пожалел.
– Рунов Рэнэ, я твой должник до конца жизни. Если я могу хоть что-то для тебя сделать, только скажи, – глаза Петровича были на мокром месте.
– Береги себя, – сухо бросил учёный, закрыв за собой дверь.
План Рэнэ сработал. Раута не проявил интереса к неудавшемуся эксперименту и удовлетворил ходатайство одного из ведущих учёных. Тогда Рэнэ не мог и предположить, насколько судьбоносным окажется это спасение в будущем.
Мои воспоминания о рассказе отца прервала река, появившаяся из ниоткуда. Она была небольшой, метров пять в ширину, но очень быстрой, и, судя по тому, как глубоко ушла палка, которой я ткнул, весьма глубокой. Компас настойчиво сигнализировал, что мне нужно попасть на другой берег. Такой вариант, как переплыть, я отбросил сразу. Течение моментально унесло бы меня, а потому мне ничего не оставалось, кроме как пойти вдоль берега в поисках брода.
Я шёл вверх по течению около получаса, пока не наткнулся на поваленную сосну, чей кончик лежал на противоположном берегу. Я аккуратно взобрался на неё, попрыгав, чтобы убедиться в крепости дерева, и только потом начал медленно продвигаться, балансируя руками. Ствол был нешироким, и мне приходилось то и дело останавливаться, чтобы контролировать своё положение. Во время перехода меня не покидало ощущение, словно за мной кто-то наблюдает. Подобного чувства ранее не было, оттого мне было некомфортно и даже жутко. Я пытался успокоить себя тем, что мозг начал рисовать чудовищ в тот момент, когда я был наиболее уязвим, на этом шатающемся дереве. Когда до берега оставалось пара шагов, я услышал хруст под ногами. Стоило мне перевести взгляд, как густые кусты передо мной зашевелились. Кто-то сидел там и наблюдал за мной, а теперь, судя по удаляющимся звукам шагов, стремительно убегал вглубь леса.
Спрыгнув с дерева, я выхватил пистолет, пригнулся и замер, оглядываясь по сторонам и вслушиваясь в темнеющий лес. Я стоял так достаточно долго, и неизвестно, сколько бы простоял ещё, не выведи меня из транса сигнал. Костюм требовал заменить фильтр.
Мне совершенно не хотелось здесь ночевать, но и идти по ночному лесу тоже была та ещё затея. Компас показывал 41 177 метров, а это значило, что я прошёл половину пути. Самое время разбить лагерь и переночевать. Когда палатка была поставлена, а костёр – на этот раз побольше прошлого – уже горел, я поймал себя на мысли, что сна нет ни в одном глазу. Скорее всего, это было связано с тем, кто следил за мной из кустов. Только сейчас в голову пришла мысль, что нужно было хотя бы посмотреть следы. Может, там был какой-то безобидный зверёк, который испугался меня больше, чем я его. А если там был медведь или волк? Это же хищники. Интересно, едят ли они людей? Как бы то ни было, костёр и палатка – моя крепость. Именно с этой мыслью я просидел, глядя в огонь, до четырёх утра, уснув одновременно с первыми лучами солнца.
Проснулся я ближе к обеду, и это было очень плохо. Я украл у себя полдня пути; в лесу темнеет рано, а значит, мне нужно спешить. Следующий привал на ночлег должен быть как минимум в двадцати километрах от моей цели.
Дальше всё как в тумане: сборы в спешке, батончик, вода, замена фильтра и в путь. Идти быстро не получалось – я забрёл в какой-то густой лес с кустарником, который меня постоянно цеплялся и тормозил.
Я вспомнил, зачем отец пошёл в бар «Прогресс». После нескольких недель работы в первую смену вечером выходного дня отец сидел, подперев ладонями щёки, за чашкой чая и внимательно слушал, рассказывал я, кто сейчас работает в блоке. Услышав про Петровича, он сильно изменился в лице. Я тогда не придал этому значения. Именно из-за этого он и пошёл в бар. Отыскать своего бывшего пациента не составило труда. Каково же было удивление Петровича, который при виде Рэнэ узнал его с первого взгляда спустя столько лет! Он чуть не выронил бокал с пивом.