История Деборы Самсон

Глава 4

Расторгнуть узы

Однажды вечером, устав и измучившись за день, я взялась за письмо к Элизабет и написала его в своем дневнике, но заметила это, лишь когда закончила. Дневник был совсем новый – преподобный Конант подарил мне его на пятнадцатый день рождения, и если бы я вырвала из него страницы, то повредила переплет. К тому же я, при своей педантичности, не могла допустить даже мысли, что в самом начале дневника будет не хватать хотя бы одной страницы. Так что я оставила все как есть, а на следующий день переписала письмо на отдельный лист бумаги.

Послание к Элизабет на первых страницах дневника могло бы показаться неожиданным предисловием, но в определенном смысле оно отражало мою жизнь и обстоятельства куда лучше, чем это сделали бы любые описания или размышления. Такая форма дарила мне свободу. С тех пор я стала начинать свои записи с приветствия Элизабет, а иногда переписывала фрагменты дневника в письма, которые адресовала ей, – и в результате мой дневник превратился в более откровенный, эмоциональный, черновой вариант того, что я не могла рассказать ни ей… ни вообще кому бы то ни было.

Но я не теряла бдительности. Я росла в доме, полном мальчишек, которым до смерти хотелось узнать, что за записи я веду, – и понимала, что нельзя писать ни о чем, что могло бы навредить мне, если бы кто-то прочел дневник. Меня это возмущало, и все же я не была наивной. Наивность предполагает наличие развитого воображения, которым я не могла похвастаться. Свои секреты я могла хранить в единственном месте – у себя в голове.

И все же в тот вечер я отмела мысли о том, что будет, если кто-то прочтет мои записи, и пересказала в дневнике разговор с Натаниэлем, а потом впервые в жизни задумалась, каким могло бы быть мое будущее с каждым из братьев – от Натаниэля до Финеаса. Это занятие показалось мне нелепым. Натаниэль сказал, что все они «чуточку влюблены» в меня, но я не замечала подтверждений этого. В глубине души допускала даже, что Нэт жестоко пошутил надо мной, хотя прежде подобного не делал.

Я не знаю, что Натаниэль сказал Финеасу, но это сработало, и Фин не ушел из дома. За ужином, старательно не глядя в мою сторону, он натянуто извинился передо мной за свою «грубость» и пообещал, что это не повторится. Бенджамин, сидевший за столом рядом с ним, похлопал его по плечу, словно утешая. После этого разговор зашел о красных мундирах и синем небе, и потому, если даже кто-то из братьев и зеленел от зависти, узнав о внезапно вспыхнувшем у Натаниэля интересе к моей персоне, этого никто не заметил.

Натаниэль сел за стол рядом со мной. Заметив испытующие взгляды, которые бросали на него братья, я предположила, что он заранее посоветовался с ними. А еще с дьяконом и с миссис Томас. После ужина у Нэта состоялся отдельный разговор с родителями, на который меня, к счастью, не пригласили. Я покончила с вечерними делами и заперлась в своей комнатке: я жаждала утешения, которое дарили мне письма, и ясности, которую обретала, когда записывала свои мысли.

Я как можно точнее оценила каждого из братьев, разбирая их характеры и особенности до мельчайшей черточки, но когда закончила, то ни на йоту не приблизилась к тому, чтобы сделать выбор. На бумаге лучшим вариантом казался Натаниэль. Он был самым старшим. К тому же хорош собой, трудолюбив и готов взять на себя ответственность. А еще он меня поцеловал.

Вот только мне не казалось, что мы с Натаниэлем подходим друг другу. Он всегда пытался меня успокоить, смирить, хотя моей природе претило спокойствие. Возможно, Натаниэль сделает меня несчастной. Или, хуже того, я сделаю несчастным его.

Бенджамин был спокойного нрава и никогда не пытался переделать меня. Аура безмятежности окружала его, и потому с ним было легко. Я подумала, что должна его поцеловать, чтобы сравнение получилось полным. Эта мысль показалась мне разумной, и я записала, что нам с ним нужно остаться вдвоем. Но если я сделаю Бенджамина несчастным, он ни за что не расскажет об этом. А это меня не устраивало.

Я не могла даже представить, что поцелую Фрэнсиса, Эдварда или Элайджу. Я сочла это важным доводом – хотя легко могла перечислить все их достоинства и слабости. От мысли о том, чтобы поцеловать Финеаса, мне стало смешно. Мы бы непременно стали спорить, кто лучше целуется, и в конце концов затеяли бы состязание, чтобы это выяснить.

Мой смех прозвучал как сдавленные рыдания, так что я отодвинула в сторону список и взялась за письмо к Элизабет. Мне нужен был совет женщины, и уж точно не миссис Томас: вряд ли она сумеет ясно рассудить в таком деле. Все они – ее сыновья, но Натаниэля она особенно любит.

Элизабет писала, как за ней ухаживал Джон. «Я ни на миг не усомнилась в нем. Мы были очень молоды, но он был так красив и уверен в себе – причем без тени бахвальства и высокомерия, которые отличают выпускников Йеля».

Они поженились, когда ему было двадцать, а ей – семнадцать. Она легко решилась на брак. Но для меня это решение легким не будет. Вероятно, разница между мной и Элизабет в том, что мне еще не скоро исполнится семнадцать. Но нет, на самом деле причина в другом.

Когда мои раздумья прервал тихий стук в дверь, я не отозвалась, решив притвориться, что сплю. Я еще не пришла в себя после разговора с Натаниэлем. И боялась, что это снова он.

– Роб, я вижу в щелку под дверью, как мерцает свеча. Знаю, что ты не спишь.

Это был Финеас. Я поднялась, отложила письмо к Элизабет и отперла дверь.

Волосы у него растрепались, рубаха вылезла из-за пояса брюк, и выглядел он таким же несчастным, какой я себя чувствовала. Не говоря ни слова, он протянул мне чепчик, из-за которого мы подрались. Тот был грязным, оборка оторвалась, и его вид поверг меня в еще большее отчаяние.

– Прости, – сказал Финеас. – Ты сможешь его починить?

– Конечно.

– Ты все можешь исправить, а, Роб?

Я не знала, смогу ли исправить неловкость, которая теперь разделяла нас. Это меня рассердило. Всему виной Натаниэль. Вот и еще один довод против него.

Я устало пожелала Финеасу доброй ночи и хотела запереть дверь, но он сунул ногу между дверной доской и косяком.

– Давай побежим, – быстро сказал он. – Куда захочешь, далеко-далеко. Я даже позволю тебе меня обогнать.

Я потрясенно оглядела его и стала обдумывать его предложение.

– На улице темень, у нас будут неприятности, а еще я не хочу, чтобы ты поддавался мне, Финеас Томас.

Тень улыбки скользнула по его губам.

– Знаю.

Несколько мгновений мы изучали друг друга, по-прежнему чувствуя неловкость и не зная, о чем еще говорить. Потом он расправил плечи и скрестил на груди руки:

– Ты позволишь Нэту выиграть?

В его голосе звучали воинственные нотки. Как же это похоже на Финеаса.

В памяти всплыл совет, который когда-то дала мне Элизабет: «Позволяйте братьям иногда одерживать верх, это их ободрит. Я нахожу, что мужчины охотнее допускают нас в игру, если верят, что могут нас одолеть».

Но мне не хотелось ободрять Нэта. И Финеаса тоже, хотя я все еще не понимала, чего он от меня хочет.

– Я и не знала, что у нас состязание, – тихо ответила я.

– Я… тоже не знал.

– Мне бы хотелось, чтобы все осталось как раньше, – с мольбой в голосе произнесла я.

Он задумчиво кивнул:

– Этого не случится, если Нэт выиграет. Тогда все переменится.

– Это не состязание, Финеас.

Он усмехнулся:

– Самое настоящее состязание.

Я вдруг почувствовала, что у меня не осталось сил:

– Нет. Это моя жизнь. И я не знаю, какие варианты у меня есть. Мне нужно все обдумать.

– Просто подожди, Роб. Дай мне время. Я еще не готов. В этом Нэт прав. Подожди меня.

– Долго?

– Мне нужно выбраться отсюда. Я не хочу возделывать землю. Хочу посмотреть мир. Залезть на горные вершины. Убить пару красномундирников. – Он опять усмехнулся.

– Значит, мне придется ждать очень долго. – В моих словах не было упрека, но он все равно поморщился.

– Я бы взял тебя с собой, если бы мог, – пробормотал он.

– Знаю. – И нас ждало бы невероятное приключение.

– Я вернусь за тобой, Роб. Если ты будешь ждать меня… я вернусь, – пылко пообещал он.

Его лицо в неровном свете свечи казалось таким родным. Я коснулась его щеки. Она была гладкой, как у меня. Наш разговор вдруг показался мне игрой воображения – вроде болтовни о феях и лилипутах. У Финеаса впереди была целая жизнь, и мне хотелось, чтобы он прожил ее, как того желает, до конца.

– Не переживай обо мне, Финеас Томас. Беги вперед и не останавливайся. На твоем месте я бы так и поступила.

15 июня 1775 года

Дорогая Элизабет!

Мне странно представлять вас на новом месте. Когда я думаю о вас, всегда воображаю величественные улицы Фармингтона, вижу комнаты, из которых вы мне пишете и которые так не похожи на мою каморку. Но теперь вы в Леноксе, вблизи фронтира, и я вам завидую. Как же это захватывающе – выйти из дома, повернуть на запад и просто идти вперед. Видеть вещи, которых никто прежде не видел или не описывал на бумаге.

Не знаю, хватило бы у меня смелости отправиться в такой путь, но уверена, что эта мысль меня бы не оставляла. Оказаться вдалеке от всего привычного и знакомого – как это пугающе, но в то же время восхитительно! У вас есть дети и мистер Патерсон, но у меня нет ничего, что привязывало бы к дому, – ничего, кроме сковывающего меня договора, но ведь и этому однажды придет конец. Я с радостью и тревогой думаю о временах, когда закончится мое услужение: человека можно связать разными обязательствами.

Натаниэль, самый старший из братьев Томас, сказал, что хочет на мне жениться. Но когда я думаю о замужестве, представляю свою несчастную мать, а еще боль и страдания, которые принес ей брак, и знаю, что хочу чего-то другого. Желаю большего. Я мечтаю увидеть мир и испытать себя. Отправиться на поиски приключений. Совершить то, чего никто никогда прежде не делал.

Я знаю, что эти мечты не имеют смысла, но все же не отметаю их. Как говорил Антонио в «Венецианском купце»: «Я мир считаю тем лишь, что он есть. У каждого есть роль на этой сцене; моя грустна»[5].

Кажется ли вам, что у каждого есть роль, которую он обязан играть? Если так, я хотела бы получить новую. Но, как заметила миссис Томас, нас никогда не спрашивают.

Остаюсь вашей смиренной и благодарной слугой!

Дебора Самсон

Рассвет был моим любимым временем, и почти каждое утро, когда представлялась возможность и позволяла погода, я взбиралась на холм Мэйфлауэр – я назвала его так в честь своих предков – и смотрела, как встает солнце. Правда, на ферме день начинался рано, и прежде, чем мне удавалось улучить минутку и ускользнуть, я обычно успевала собрать свежие яйца, выполоть сорняки, развесить постиранное белье и помочь миссис Томас подать завтрак на стол.

В то утро я была сама не своя, да и она тоже. Все в доме не находили себе места, и миссис Томас прогнала меня сразу после завтрака, велев не возвращаться до самого ужина, чтобы она «смогла испытать хоть минутку покоя».

Я шагала быстро и уже одолела половину склона холма, когда услышала, как меня окликает Джерри.

– Роб! Погоди. Я пойду с тобой! – кричал он.

Мне хотелось побыть одной, а Джерри любил поболтать, но все же я выбрала место на склоне, уселась на траву и дождалась, пока он приблизится.

Он упал на траву рядом со мной, хотя нам еще оставалось преодолеть половину подъема. Я дала ему время отдохнуть – мне вдруг расхотелось взбираться на вершину холма. Я плохо спала. Мне снилась Дороти Мэй Брэдфорд – бедняжку тянуло на дно океана, ее юбки облепляли мне ноги, ее отчаяние наполняло мне грудь.

– Представь, что это был бы весь мир, который тебе доведется увидеть за свою жизнь… Как думаешь, хватило бы тебе этого? – спросила я у Джерри.

– Пожалуй. Вид хороший.

Я не стала спорить. Вид был великолепный, и мне стало легче дышать. Возможно, ничего ужасного не случится, если это будет все, что меня ждет.

– Здесь красиво. Когда я смотрю вокруг, то могу представить, что значит влюбиться. – От этой мысли у меня сжалось горло. Я чувствовала, что вряд ли когда-то буду испытывать что-то подобное к Натаниэлю. Только теперь, любуясь открывающимся с холма видом, я смогла признаться себе в этом.

Иеремия хмуро взглянул на меня:

– Мне не нравится, когда ты несешь всякие глупости. Звучит так, будто ты не Роб.

– Но кто же?

– Будто ты девчонка.

– Я и есть девчонка. И больше ничто на всем белом свете не наводит меня на эти мысли. Просто взгляни, Джерри.

– Да я гляжу.

– Порой мне снится, что я тону, – призналась я. – А порой я вижу во сне, что лечу. Я поднимаюсь над землей, смотрю вниз, на поля и леса, на реки, что пересекают их из конца в конец, на волны, которые разбиваются о прибрежные скалы.

– У тебя во сне есть крылья?

– Нет. Я просто… поднимаюсь ввысь. Но воздух вокруг меня не шумит и не ревет. И все происходит само собой, без усилий. И я не боюсь упасть. Вижу фермы, и деревья, и небо. Порой я лечу до самого Бостона, над дорогой, но гораздо быстрее, чем летят птицы и скачут лошади. А потом вижу корабли в гавани – паруса всех цветов и размеров, а воздух пахнет солью и рыбой. Я поднимаюсь выше, чтобы меня никто не заметил. Мне негде укрыться, а мои юбки раздуваются на ветру. Я боюсь, что люди посмотрят вверх и увидят, как я лечу над их головами.

– И заглянут тебе под юбки.

– Да… и назовут меня ведьмой, и подстрелят из пушки. Так что я поднимаюсь все выше и лечу быстрее, хотя не знаю, куда и зачем. Я больше не узнаю ни землю, ни холмы, над которыми оказалась. Лечу в одну сторону, потом в другую, пытаясь отыскать дорогу назад, на тот холм, с которого взлетела, но не могу.

– И тебе страшно?

– Я каждый раз просыпаюсь в холодном поту, сама не своя от ужаса. И все же… мне хочется летать.

– А мне хочется плавать по морю. Однажды я сяду на корабль. И буду ловить китов. Ты можешь отправиться со мной, если захочешь. Будешь моим корабельным коком.

– Я не хочу быть твоим коком, Иеремия.

– Ладно, но капитаном ты быть не можешь.

Я задумалась:

– Могу, если очень захочу.

– Моряки выбросят тебя за борт. Кому охота выполнять приказания девчонки, если только это не его мать. Поэтому Нэт на тебя злится. Ты вечно говоришь всем, что делать.

– Я не хочу решать ни за кого, кроме самой себя. – Этого я желала больше всего на свете – отвечать только за себя и ни за кого другого. – Но если ты однажды станешь капитаном, я с радостью отправлюсь на морскую прогулку на твоем корабле.

Послышались далекие хлопки, и мы замерли, не сводя глаз с горизонта в той стороне, откуда шел звук, хотя от Бостона нас отделяло не меньше тридцати миль.

– Ты это слышал? – спросила я.

– Что именно? – пробурчал Джерри. Он не любил взбираться по холмам, не то что я, и готов был пуститься обратно, к дому.

Я схватила его за руку и шикнула на него. Звук раздался снова – далекий рокот, словно раскаты грома, вот только в воздухе не пахло дождем, а солнце ярко светило у нас над головами.

– Сейчас будет гроза, а мы тут торчим! – взмолился Джерри. – И я хочу есть. Отдай мне яблоко.

Я одними губами изобразила звук, который мы слышали, – едва различимый, далекий – и вдруг поняла:

– Это пушки, Джерри. Это канонада!

– Какие пушки? Ты никогда их не слышала, Роб.

Я побежала вверх по склону, вскарабкалась на вершину, чтобы увидеть все вокруг. Джерри спешил за мной. Он знал, что я не ошиблась. Мы увидели, как к облакам в июньском небе тянутся струйки дыма.

– Думаешь, это из самого Бостона? – ошарашенно спросил он.

– Да, оттуда… Началось.

Все и правда началось. Это была уже не стычка, не протест и не груз чая, сброшенный в воду. Не листовки, не речи и не муштра на лужайке в центре города. И даже не перестрелка в лесу. Это были пушки. Военные корабли. Тысячи раненых. Сотни убитых.

Война.

Много дней после я спала лишь урывками. Как будто увидела сражение собственными глазами, а не услышала его слабые отзвуки с зеленого склона холма, с расстояния в тридцать миль. Шум битвы преследовал меня во сне, перерастал в хор голосов, призывавших присоединиться к борьбе. Я не верила, что эти сны посланы Богом. В них было слишком много моих мыслей и чувств, и потому я не могла винить в них Господа – или благодарить Его.

Но грохот и гул боевых кораблей и орудий пробудил во мне что-то новое. И не только во мне. Всех нас словно подхватило высокой волной. Да, казалось, что могучая, всесокрушающая стихия несет нас в открытое море революции.

Думаю, в то время молодые люди услышали, а точнее ощутили, зов. Я тоже его услышала. То был призыв к дерзновению, к героизму, и все вокруг страстно откликнулись на него.

О событиях тех дней говорили, что Корона одержала пиррову победу – иными словами, добилась цели ценой огромных потерь. Американцы построили редут и другие, меньшие, укрепления на холмах, спускающихся к порту и Чарльстонскому полуострову. Британцы обладали значительным превосходством в людях, у них были военные корабли, и британским солдатам приказали идти в атаку, вверх по склону холма. Лишь после третьей атаки британцев, которые в ходе сражения пожертвовали множеством жизней, колонисты, оставшись без пороха и других боеприпасов, оставили редут и отступили вниз, по противоположной стороне холма Бридс-Хилл. Британская армия потеряла более тысячи человек убитыми и ранеными, из них около ста офицеров. Потери колонистов составили около половины от этого числа, но среди убитых числился доктор Джозеф Уоррен, один из «Сынов свободы». Его имя стало лозунгом, объединившим колонистов.

После битвы при Бридс-Хилл Натаниэль, Бенджамин и Финеас ушли в Бостон вместе с городским полком, состоявшим из сотни ополченцев. Муж Элизабет, Джон, тоже оказался в Бостоне. После сражений при Лексингтоне и Конкорде он собрал под своим командованием ополчение Ленокса и уже на следующий день добрался до Бостона, готовый к бою. Элизабет писала о его страстном воодушевлении, которое и сама разделяла, хотя, судя по всему, полагала, что через несколько дней Джон вернется домой.

Он не вернулся. Никто из мужчин не вернулся. Джон Патерсон был назначен капитаном в своем полку, а через несколько дней после прибытия в Бостон произведен в генералы.

Натаниэль ушел, не получив от меня ответа. Он был прав. Времени не осталось, и, хотя я знала, что не люблю его и не выйду за него, когда он вернется домой, была рада, что он не заставил меня отвечать ему.

– Так лучше. Ты слишком молода, и я не должен был с тобой заговаривать, – признал он. – Но я не изменю своего мнения и готов ждать, пока ты не примешь решение.

– Ты будешь писать нам, Натаниэль?

– Я в этом не мастак, Роб, а вот ты должна мне писать.

Услышав, что он назвал меня старым именем, я улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы Нэт звал меня Деборой. Всякий раз, когда он произносил мое полное имя, я чувствовала себя так, словно на мне туго затянули корсет.

– Но я вернусь прежде, чем ты успеешь по мне соскучиться, – пообещал он.

– А я не вернусь, пока из Бостона не прогонят распоследнего красномундирника. А может, и тогда не вернусь, – объявил Финеас и виновато взглянул на меня.

Бенджамин улыбнулся мне и потрепал по плечу. А потом они втроем ушли, и мы махали им вслед и плакали.

В июле генерал Вашингтон принял на себя командование войсками колоний, а в августе ушел Джейкоб, пообещав Маргарет – девушке, на которой он собирался жениться, – что вернется, как только закончится война.

Наступила осень, и Элизабет написала, что новобранцы, в спешке вступившие в армию весной, оказались не готовы к войне в зимнее время. Мы с миссис Томас лихорадочно взялись за работу – вычесали и спряли шерсть с овец из стада Томасов, а потом соткали две дюжины одеял. Я так быстро управлялась с ткацким станком, что из города мне пришел новый заказ – подготовить ткань для еще сотни одеял. Я стала работать в комнате при таверне Спроута – горожане приносили туда вычесанную шерсть, которую отдавали для нужд солдат. Я пряла и ткала на протяжении долгих часов, до позднего вечера, а потом, уже в темноте, возвращалась домой на старой кобыле и бралась за дела по хозяйству.

Время летело под стук и щелканье ткацкого станка и жужжание прялки. Прошла зима, близилась весна, и мы ждали новостей, которые так и не приходили.

Но 17 марта 1776 года генерал Уильям Хау, командовавший британскими войсками, которые удерживали Бостон, посадил солдат на корабли и оставил город. Окончилась осада, которая длилась почти год. Наша победа была связана с тем, что Вашингтон и его солдаты сумели ночью, в кромешной тьме, в бурю и дождь, поднять орудия на Дорчестерские высоты, самый высокий холм в бостонском порту, и направить их на британские военные корабли, которые стояли у берегов на якоре. Это был настоящий триумф, известие о нем – вместе с бутылкой вина – привез преподобный Конант, совершенно уверенный, что нашим испытаниям скоро придет конец.

– Им нужно было поднять орудия на высоту, но земля промерзла так, что они не сумели бы вырыть в ней окопы. Тогда Старик Пат – так солдаты прозвали генерала Патнэма – предложил собрать укрепления из заранее подготовленных звеньев. Солдаты поднимали звенья наверх, на холм, и делали это тихо, как церковные мыши. Тропу, что вела на вершину, обложили тюками с сеном, чтобы ни звука не донеслось до порта. Строительство укреплений, подъем пушек на высоту – дело совсем не тихое. Да и от двух с половиной тысяч солдат немало шума. И все же они справились, и к четырем часам утра все было готово. Генерал Хау признал, что мятежники за одну ночь сделали больше, чем вся его армия сумела бы за месяц.

Дьякон Томас восторженно хлопнул рукой по столу, миссис Томас разрыдалась слезами радости и гордости, а Сильванус продолжал:

– А еще генерал пообещал, что не станет жечь город, если его людям позволят спокойно его покинуть. – Он вскинул руки к потолку и ликующе закончил: – Они ушли.

– Они вернутся в Англию? – спросила я. – Все позади?

– Не совсем. Британские войска, стоявшие в Бостоне, временно разместились в Новой Шотландии. Но порты в Новой Англии им больше не подчиняются. Генерал Вашингтон отправляется в Нью-Йорк. Многие полагают, что британцы теперь направятся туда.

Финеас обещал, что не вернется домой, пока из Бостона не прогонят всех красномундирников. И это только что произошло.

Но Финеас не вернулся.

Как и Натаниэль, Бенджамин и Джейкоб.

Мы ждали их в июне: после сражения при Бридс-Хилл они записались на военную службу сроком на год. Но теперь, вдохновившись триумфом, которым завершилась осада Бостона, они подписали новые договоры, еще на год. Элайджа и Эдвард присоединились к ним, и дома, на ферме, осталось только четверо братьев. Дьякон скорбно ссутулился, миссис Томас притихла и поседела. Шестеро их сыновей ушли воевать, соблазненные обещаниями революции, которая оказалась куда более изнурительной и куда менее захватывающей.

Я продолжала работать и ждать, но и сама не знала, чего же жду.

Глава 5

Среди держав мира

В первые месяцы 1776 года в колониях стал распространяться памфлет, который я без конца перечитывала, держа наготове перо и бумагу. Памфлет, опубликованный анонимно, носил название «Здравый смысл» и призывал не просто к пересмотру отношений с Англией, но к независимости.

Он был таким длинным, что газеты не печатали его целиком и никто не думал прибить его к дереву или столбу, будто обычное объявление, но Сильванус Конант зачитывал с кафедры выдержки из него; правда, прихожане шикали, едва услышав о независимости, а некоторые даже уходили из церкви.

Слово «независимость» было не из тех, которые склоняют на все лады в каждой беседе; стремление к ней многим представлялось шагом за грань допустимого. И все же это слово превратилось в боевой клич.

Войны хотели не все. И хотя за последний год около сотни мужчин из Мидлборо и окрестностей присоединились к армии Джорджа Вашингтона и каждый месяц в нее вступали все новые местные ополченцы, даже здесь сторонников войны было немногим больше, чем тех, кто ее порицал.

Обвинения в предательстве звучали отовсюду; те, кто хотел оставаться под властью Англии, начали называть себя лоялистами – подразумевая, что для их идейных противников нет ничего святого, что они, вероятно, от природы порочны.

– Кому они лояльны? Королю и флагу? Мне думается, лучше быть лояльным своим соотечественникам, – бурчал дьякон Томас.