Книга песен Бенни Ламента
- -
- 100%
- +
– Ральф заприметил вас на нашем сегодняшнем шоу. Он и сказал мне и братьям, кто вы такой.
Ральф? Я покопался в памяти. Ах, ну да! Ральф! Бармен…
– И… Пит нечаянно услышал, как вы сказали, где остановились. Он сказал Ральфу, а Ральф сказал мне, – добавила Эстер.
Нечаянно услышал? Да он наверняка последовал за мной и отцом по улице. Эта мысль заставила меня покачать головой. Чертов город!
– А что вам сказал обо мне Ральф? Кто же я такой?
– Бенни Ламент. Ральф сказал, что вы играете на фортепиано и пишете песни для всех знаменитостей. И белых, и цветных.
– Гм… И вы не могли подождать до утра?
– Когда к вам в руки заплывет крупная рыба, вы же не дадите ей уйти.
Странно, но я почувствовал себя польщенным.
– Почему вы пришли на мое шоу, мистер Ламент? – спросила Эстер.
– Ваш голос нравится отцу. Он напоминает ему о моей матери.
Брови Эстер сдвинулись, а алые губы сжались. Она не поняла, как расценить мои слова, и не знала, как на них правильно реагировать.
– А вам нравится мой голос? – В ее тоне я не услышал никакой игривости или кокетства; вопрос был задан прямо.
– Да, – признался я. – Вы, пожалуй, лучшая из всех, кого я слышал. Но у меня сложилось впечатление, что вам самой не нравится петь.
– Нет, я очень люблю петь! – возразила Эстер.
– Вы поете так, словно ненавидите свою аудиторию.
Эстер нахмурилась еще сильнее, а потом пожала плечами и сбросила с лица гримасу.
– Возможно, это и так.
– Но почему?
Эстер несколько секунд помолчала, явно обдумывая свои слова.
– Я не уверена, что вы меня поймете. И я слишком устала, чтобы объяснять. Это не так быстро и просто.
– Все дело только в публике «Шимми» или вы ненавидите всех, кто слушает ваше пение?
– Вы всегда высказываетесь без обиняков, не выбирая выражений, мистер Ламент? Всегда дерзите?
– Говорит девушка, подкараулившая меня в отеле в четыре утра.
С губ Эстер слетел смешок – глубокий, журчащий, мелодично пробулькавший в ее груди и вырвавшийся на волю из очаровательного ротика. Он настолько не вязался с ее голосом, что я тоже рассмеялся. Но мой смех был вызван скорее удивлением, нежели чем-то еще.
– Значит, вы хотите, чтобы я написал для вас песню. Так? – спросил я, не признавшись, правда, что захотел того же.
– Хочу. Но у меня к вам несколько вопросов.
– Вопросов?
– Да, – подтвердила Эстер и сделала такой глубокий вдох, словно собиралась приступить к продолжительному устному опросу.
– Вы мафиози? – спросила она.
Я даже не нашелся, что ответить. Я – мафиози? Когда ты рождаешься в определенном месте и в определенной среде – культурной или религиозной, – разве возможно от нее обособиться? Это все равно что спросить кого-нибудь: «Ты ирландец?» Или: «Ты еврей?» Ты можешь быть ирландцем, не проведя в Ирландии ни дня. Ты можешь быть евреем, не зайдя ни разу в синагогу. Это что-то в крови. В истории. И я бы мог сказать, что я не гангстер. И искренне так думать. Но все-таки… все-таки я им был…
– А что, я похож на мафиози? – ответил я вопросом на вопрос.
И услышал лаконичный ответ:
– Да.
– И чем?
Эстер приподняла тонкую бровь, как будто я играл с ней, но ей было все равно.
– Вы – итальянец, – сказала она и почти угадала.
– Сицилиец, – уточнил я. – А вы полагаете, что все итальянцы мафиози?
Это был обычный стереотип.
– Итальянцы, живущие в этом городе и выглядящие, как вы? Да, – кивнула Эстер. – Это ваша прическа. Ваша одежда. Ваши взгляды. То, как вы держитесь. Ваша репутация. Вы – гангстер. Мне лишь хотелось посмотреть, признаете вы это или нет.
– Люди видят то, что желают видеть. И думают так, как хотят думать. Я ничего поделать с этим не могу.
Несколько секунд Эстер пристально изучала меня.
– А зачем вам с этим что-то делать? Ведь гангстеры, подобные вам, держат весь этот город. Особенно клубы. Они решают, кому в них работать и выступать, а кому нет. По какой-то причине я им не нравлюсь. Я перепою любого. Но меня никто не ангажирует.
– У вас на удивление большое самомнение для такой маленькой женщины.
Глаза Эстер сверкнули, а спина напряглась. И на мгновение я решил, что она откажется от затеи, которая привела ее ко мне. Какой бы она ни была. Но Эстер сделала глубокий вдох и выдохнула так медленно, что я успел бы выкурить за это время сигарету.
– Я могу петь, мистер Ламент.
– Да, можете, мисс Майн.
– Я хороша собой. У меня хороший голос. Я много работаю. И готова работать еще больше. Я не употребляю наркотики. И даже не курю.
– Рад за вас… – хмыкнул я и порылся в кармане в поисках сигареты. Просто из духа противоречия. Пачки сигарет мне обычно хватало на пару месяцев. Именно из-за того, что все курили, я пытался не курить. Мне всегда претила зависимость от чего угодно и кого угодно.
– Я способна принести вам кучу денег, – сказала Эстер.
– Да? И как? – Я прикурил сигарету и глубоко затянулся.
– Я хочу, чтобы вы стали моим менеджером.
Я уставился на Эстер; табачный дым завихрился вокруг моих губ.
– Я сочиняю песни, а не продвигаю таланты.
– Вы продвигаете себя, разве не так? Вы продвигаете собственный талант. У вас ведь нет менеджера.
– Откуда вам знать? – Мне показалось, что Эстер сказала это наугад. Но она была права. У меня не было менеджера. Да я и не желал его иметь.
– Просто не могу себе представить, чтобы кто-то вам указывал, что делать, – пояснила моя спутница.
– Как раз вы-то и пытаетесь, – парировал я.
Рот Эстер изогнулся, но она была слишком поглощена темой наших переговоров, чтобы улыбнуться.
– Вы знаете бизнес. Вы знаете игроков. У вас имеются связи, – произнесла она.
– Но… я ведь, возможно, мафиози, – мягко возразил я.
Эстер встретилась со мной взглядом. Я увидел в ее больших карих глазах многозначительный блеск, и меня озарило: вот почему она явилась ко мне! Ей нужен был мафиози! Человек со связями и влиянием..
– Я не причиню вам даже минутных проблем. Я принесу вам только пользу. Буду петь, танцевать, делать все, что вы скажете. Я стану вашим самым лучшим вложением, – произнесла Эстер твердым голосом, не сводя с меня глаз. – Я не хочу спать ни с вами, ни с кем-то еще. Правда не хочу. Но я готова даже на это.
– На этом и закончим, мисс Майн, – сказал я, поднявшись и потушив окурок мыском ботинка.
До этого момента я был просто заинтригован. Теперь же оскорблен. Эстер была смелой. Она была красивой. Но… отвратительной в своем стремлении убедить. На миг ее спина согнулась, подбородок уткнулся в грудь. Но она тут же выпрямилась и тоже встала. Девушка, не желавшая, чтобы я увидел ее потертое пальто, только что предложила мне себя. Это не имело особого смысла.
– Сколько вам лет, Бейби Рут?
– Бейби Рут? – Она явно рассердилась на такое прозвище, но меня это не остановило.
– Рут – Руфь. Эстер – Эсфирь. Оба имени библейские. Бейб Рут[5] был «Султаном удара» и «Королем свинга». Вы можете стать «Королевой пения». Это комплимент. Сколько вам лет?
– Почти двадцать два.
– Вы не выглядите на свой возраст. Когда вы родились? – попытался я заманить ее в ловушку.
– В тридцать девятом.
– А когда у вас день рождения?
Эстер пожала плечами:
– Я готова получать торты в подарок круглый год, если это причина ваших расспросов. Но я достаточно взрослая, уверяю вас. Я окончила среднюю школу пять лет назад и с тех пор пытаюсь добиться, чтобы хоть кто-то воспринял меня всерьез.
– А ваш отец в курсе, где вы?
– Что, простите? А ваш отец знает, где вы? – парировала Эстер. – У меня нет ни отца, ни менеджера, – акцентировала она последнее слово.
– А ваш бенд? Вы радеете и о них?
– О братьях? Я не могу им ничем помочь, если не в состоянии помочь себе. Я не могу обеспечить их работой, если не работаю сама. Мне нужен менеджер, который сможет обеспечить нас работой.
– Я не хочу быть вашим менеджером. Это не по мне. Я не желаю брать на себя такую ответственность.
– Понятно, – сказала Эстер, скрестив руки. – А сколько вам лет, мистер Ламент?
– Я старше вас.
– На вид ненамного. Сколько вам? Тридцать?
– Почти.
– Но вы не женаты?
– Не женат.
– А подружка у вас есть?
– Нет.
Я не заводил отношений. Не умел их выстраивать. У меня не получалось ничего, кроме секса. А может, я и в нем не был асом. Вроде бы никто не жаловался… Но если подумать, то и комплиментами меня особо не баловали…
– Детей тоже нет? – настойчиво продолжала Эстер.
– И детей нет.
– Значит, у вас нет семьи, зависящей от вас?
– Нет…
Только мой отец. И родня Витале. Но я с ними мало общался.
– Значит, вы ни за кого не несете ответственности? – с ноткой упрека спросила Эстер.
– Не несу, – признал я.
– Что ж… пришло время взять на себя немного…
– Немного чего?
– Немного ответственности, – выпалила Эстер.
– Вы ничего не добьетесь, Бейби Рут, – мотнул я головой. – Я не заинтересован.
– Нет, заинтересованы, – не унималась она. – Пит мне сказал, что вы прослушали все мое выступление. Он сказал, что я сразила вас наповал. Я могу петь. И вы это знаете.
– Пожалуй, вам лучше спеть. Потому что у вас не получится пристыдить меня отсутствием ответственности.
– Присядьте, пожалуйста, – сказала Эстер. – Пожалуйста… просто присядьте. Ладно? Я спою для вас еще.
Она протянула руки, жестом призывая меня задержаться. Я тяжело вздохнул, но не ушел. Эстер расположилась под уличным фонарем так, будто стояла на сцене, под светом прожекторов. Когда она запела, я громко рассмеялся над ее выбором. Это была одна из моих песен, я написал ее для сестер Макгуайр[6]. И называлась она «Я не хочу тебя любить». Но Эстер пела ее так, словно желала заставить мир ей сдаться. Желала заставить меня уступить. И мой смех затих.
Ты злишь меня, когда мы рядом,Но лишь уйдешь —Тебя ищу я всюду взглядом,На сердце дождь.Ты в сны мои проник и мысли,И без тебяНи в чем теперь не вижу смыслаЯ, любя.Любя… Любя…Хоть не хочу, люблю тебя…«Да!» – вынужден был признать я. У этой девушки имелся характер, и она вкладывала в пение душу, создавала и передавала особое настроение. И да, черт возьми! Она могла перепеть любого! Город уже начинал бурлить, но Эстер заставила меня замереть. Она исполнила песню целиком, от первой строчки до последней. И я не только ее не прервал, но даже не отвел взгляд в сторону. А когда к моим ногам, словно листья, упали последние ноты, Эстер спросила:
– Ну, как это было, Бенни?
Хм… Как быстро я стал просто Бенни! И она отлично знала, как это было. Великолепно. Эстер была великолепна, и мне захотелось, чтобы она спела мне что-нибудь еще. Но устоял бы я или нет после этого? Не уверен. Я мог начать соглашаться на все ее просьбы. Да что там просьбы! На все ее требования! Я встал и протянул ей руку.
– Вы очень хорошо поете, Эстер Майн. Вне всякого сомнения. Но нам потребуется отработать кое-какие приемы, чтобы сделать ваш вокал идеальным.
– Нам? – переспросила Эстер, и проблеск надежды в ее глазах стал для меня последней каплей.
«Ладно, – решил я. – Напишу для нее песню и помогу раскрутиться на тех радиостанциях, где смогу обеспечить ей ротацию. Но на этом все!»
– Вы выступаете сегодня вечером в «Шимми»? – спросил я.
– Да-да, выступаю, выступаю, выступаю, – пропела в ответ Эстер.
– Хорошо. Я приду. А после выступления пообщаюсь с ребятами из вашей группы, – пообещал я.
– А что потом? – попробовала допытаться Эстер.
– А потом мы посмотрим, – сказал я, опасаясь раскрывать свои намерения прежде времени.
Эстер вперила в меня пристальный взгляд, и я покачал головой:
– Большего вы от меня сегодня не добьетесь. Давайте вернемся в отель, и я вызову вам такси.
– В пять утра идет автобус. Остановка на следующем углу.
– Тогда я провожу вас.
– Если вы пойдете со мной, я не смогу сменить эти туфли.
Я не понял, что она имеет в виду.
– В этих туфлях – сила, – со вздохом пояснила Эстер. – И если они требуют небольшой платы в обмен за эту силу, так тому и быть.
– Смените обувь. Обещаю не смотреть на ваши ноги, – сказал я. – И ради бога, поезжайте домой! Вы опасны.
Эстер вытащила из сумки туфли-балетки, а я отвернулся, как обещал. Но, когда она выпрямилась, не заметить разницу оказалось невозможно. Ее макушка не доходила мне даже до плеча.
– Вы сказали, большего сегодня я от вас не добьюсь. А как насчет завтра? – поинтересовалась Эстер.
– А как насчет того, чтобы отложить этот вопрос на завтра, Бейби Рут? И хорошенько выспаться, прежде чем снова его задать?
– Я не спала сутки и, скорее всего, не просплю и пары часов до очередного выхода на сцену. Но я знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы вы написали для меня дюжину песен. И я хочу, чтобы вы заставили весь мир меня слушать затаив дыхание. Я хочу, чтобы вы сделали так, чтобы меня полюбили.
– Я не могу исполнить ваши желания.
Эстер тяжело вздохнула.
– Какое именно? Какое именно из этих двух желаний вы не в состоянии исполнить?
– Я не в силах заставить других людей ни слушать вас, ни полюбить. Это должны сделать вы сами.
– Мне никогда не удавалось заставить кого-то меня полюбить, – бросила через плечо Эстер, уходя прочь. – До завтра, Бенни Ламент. Не подведите меня. И перестаньте называть меня Бейби Рут!
Ток-шоу Барри Грея
Радио WMCA
Гость: Бенни Ламент
30 декабря 1969 года
– Итак, Бенни, ваш отец привел вас в «Шимми» послушать Эстер Майн, – говорит Барри Грей. – Вы помните день, когда это было?
– 5 ноября 1960 года, – отвечает Бенни Ламент.
– И это была любовь с первого взгляда?
Бенни смеется:
– Не знаю, можно ли назвать это любовью. Но то, что я попался, несомненно.
– Попались… как на крючок? – уточняет Барри Грей с усмешкой в голосе.
– Да, сэр. Как на крючок. И я извивался и сопротивлялся, как крупная рыба, которая знает, что встретила пару под стать себе.
– К сведению моих слушателей, рост мистера Ламента примерно 6,2–6,3 фута. Так, Бенни?
– Да, это так.
– Вы крупный мужчина.
– Я крупный мужчина. А Эстер Майн – маленькая, миниатюрная женщина.
– Вы не только крупный… вы белый, мистер Ламент.
– Да.
– А Эстер Майн нет.
– Нет.
– Но вы сказали, что встретили свою пару, свою половинку?
– Именно так. Я встретил свою половинку.
Глава 3
Берегись
Завязав с профессиональным боксом, отец не остался в Восточном Гарлеме. Но переехал оттуда недалеко. Всего лишь на другой берег пролива Гарлем. Они с матерью купили квартиру в районе Белмонт, в Бронксе, в квартале от дома ее родителей. Мамин отец, Сальваторе Витале – старший, держал на Артур-авеню фруктовую лавку, со временем превратившуюся в большой магазин и ставшую прикрытием для всех темных делишек, которые он вместе со своим сыном Сэлом (Сальваторе Витале – младшим) проворачивал для мафии. Умер Витале-старший под градом пуль, лежа между рядами изрешеченных фруктов, за месяц до моего рождения. Моя бабушка, которой сейчас уже 80, до сих пор живет в том доме. Думаю, отчасти из-за этого отец так и не купил нам большой дом в пригороде, где обосновались Сэл и многие другие мафиози. Нонна Витале была матерью Сэла, но мой отец, ее зять, оказался гораздо лучшим сыном.
– Такова была бы воля Джулианы…
Я слышал, как отец говорил это всякий раз, когда дядя Сэл заикался о том, чтобы он перебрался к нему поближе. Сэлу хотелось всегда иметь отца под рукой.
– Я оплачиваю все мамины счета, и с ней проживает прислуга-помощница, – возражал Сэл. – Она не нуждается в тебе, Джек.
Это был предмет вечного спора между ними. Хотя мне думается, что забота отца о теще только упрочивала доверие к нему Сэла. Отец не желал того, что желает большинство людей. И уж точно он не жаждал того, чего жаждал Сэл. Отец никогда не любил показуху. И не пытался пускать пыль в глаза. Он годами ходил в одной и той же шляпе, в одних и тех же темных костюмах и белых рубашках, которые гладил сам. Он не покупал дорогие ювелирные украшения и не носил шикарные часы. Он был правой рукой Сэла Витале, но никогда не позволял доставшейся ему власти или положению вскружить себе голову. И наверное, благодаря этому оставался более свободным по сравнению со многими другими людьми. Впрочем, не знаю. По большому счету отец все равно был несвободен и оставался таким до сих пор.
Он всегда спешил к Сэлу по первому зову, хотя выполнял в основном роль его телохранителя. Отец держался в тени, но Сэл мог быть уверен: пока Джек рядом, к нему никто не приблизится, он мог есть, пить и смеяться, ни о чем не беспокоясь. Отец возил Сэла по городу в большом черном автомобиле, и все окрест знали, что Сэла Витале охраняет Джек Ломенто. Отец не привлекал к себе внимания, но тем не менее всему району было отлично известно, кем он являлся. А это означало, что все отлично знали, кем был и я. Сыном Ламента. Музыкантом. Когда миссис Костьера умерла, оставив мне пианино, нам пришлось поднимать и затаскивать его через балкон с помощью подъемного крана. Никто из соседей ни разу не пожаловался на то, что я играл, хотя стены были тонкими, а играл я порой часами, без перерыва. Возможно, они попросту слишком боялись отца, чтобы высказывать жалобы или претензии.
– Здесь я был счастливее всего, – частенько повторял отец. – Так зачем же мне переезжать?
* * *Я вышел из «Шератона» в два и поехал в свой старый район. Полчаса я провел в поисках места для парковки. Отцовский автомобиль стоял у бордюра прямо перед нашим домом – на том же месте, где он стоял всегда, когда Джек Ламент не работал. Никто и никогда не занимал это место и не трогал машину. Даже пальцем ее не касался. А когда какой-нибудь гость парковался на нем по незнанию, ему быстро указывали на ошибку и советовали незамедлительно его освободить.
– Здесь паркуется Ламент, – говорили люди. – Вам лучше переставить свое авто.
Конечно, находились и такие, которые игнорировали предупреждение. Но, вернувшись к запретному парковочному месту, они не заставали там своей машины. Как правило, ее обнаруживали аж за два квартала от дома. Я подозревал в этой принудительной отбуксировке Фрэнки с его пикапом, но ни разу не застукал его за этим делом.
Был воскресный вечер, и все сидели по домам. Я наконец-то припарковался у церкви, проскользнув на место, только что освобожденное одним из прихожан, и направился к дому, отметив про себя: люди постарели, но больше ничего не изменилось. Несколько человек окликнули меня по имени; я приподнял шляпу и помахал рукой, но предпочел пойти другой дорогой. В детстве меня заставляли играть на органе во время каждой воскресной мессы. Мне приходилось облачаться в одеяние министранта, которое опутывало мои ноги и закрывало педали. Мне нравилось мощное и торжественное звучание органа, но монотонность музыки и бесконечность службы я ненавидел. Отец никогда не ходил в церковь, но следил за тем, чтобы ее посещал я.
Я поднялся по лестнице до отцовской квартиры, глядя на ступеньки и мысленно вопрошая себя: сколько раз я уже проделывал этот путь? Вверх и вниз. Вниз и вверх. Миллион раз! И ничего не изменилось, кроме размера моих ног и длины шагов. Я постучал в дверь: тук-бум-бум (в том же ритме, в каком всегда это делал). И услышал отцовскую поступь. Ему потребовалось чуть больше времени, чтобы дойти до двери, чем обычно. Я постучал еще раз.
– Это ты, Бенито? – донесся голос отца.
– Я, па, – ответил я через дверь.
Замки лязгнули, и дверь широко распахнулась. Уж кто-кто, а отец прекрасно сознавал все зло мира. И всегда запирал двери.
– Ты поживешь здесь? – спросил он, выискивая взглядом мой чемодан.
Мне этого совсем не хотелось. Но пришлось. Предвидя неизбежный спор, я решил: оно того не стоит. Мои вещи лежали в багажнике.
– Да, – ограничился я лаконичным ответом.
– Вот и хорошо. Это разумно. – Отец похлопал меня по плечу и отступил в сторону, давая войти.
Он держал спину прямо, но кожа под его голубыми глазами уже потемнела, истончилась и покрылась рябью, переходившей в морщинки на бледных щеках. Раньше отец таким бледным не был. Даже кожа под его майкой всегда имела карамельный оттенок. А теперь она отливала болезненной желтизной. В затуманенном табачным дымом клубе с приглушенным освещением и в темноте улицы я этого не заметил.
– Ты так странно рассматриваешь меня, – пробурчал отец.
– Ты неважно выглядишь, – тихо признал я.
– Что ж, не далее как вчера вечером ты напомнил мне, что мы похожи. Так что готовься, сын! Когда-нибудь и ты таким станешь, – попытался пошутить отец, ткнув себя пальцем в грудь.
Но его слова не возымели желаемого действия, а прозвучали резко и горько. Отец знал, что я не хотел на него походить. Всегда знал. И наша внешняя схожесть порой становилась яблоком раздора.
– Нет, в самом деле, как ты поживаешь, па? Как у тебя дела?
– Неплохо. Все по-старому. Садись, сынок. Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.
Я и к этому был готов – к тому, что отец начнет меня потчевать. И спорить не стал. Такой уж ритуал у нас сложился, и я был благодарен отцу за него.
– У тебя холодно, – сказал я. – Слишком холодно, чтобы сидеть при открытом окне.
– Твоя мать любила открывать окна и петь, и весь квартал тогда затихал. Она мечтала петь для многотысячной аудитории. Увы, ее мечты ограничились концертами для этого района. Иногда твоя мать пела арию из «Кармен». Я рассказывал тебе историю Кармен. Самую печальную историю на свете…
Я не считал историю Кармен печальнее истории моей матери, но и на этот раз не стал возражать.
– Я знаю о Кармен, па. И о маме, певшей у окна… – сказал я так мягко, как только мог. Я не собирался упрекать отца. Просто хотел ему дать понять: я ничего не забыл.
– Я не сомневаюсь, что ты помнишь. Но я столько передумал о твоей матери… Может быть, эта девочка… эта Эстер… У твоей матери не получилось стать известной певицей. Мне хотелось бы, чтобы это удалось Эстер.
При упоминании ее имени отец даже не взглянул на меня, а взял кофейник и налил мне чашку.
– Папа… – начал я, но он опять завел свою шарманку.
– Я сидел вот здесь, – указал он лопаточкой на стол, – тихо и спокойно. А она распахивала окно и начинала петь. Все знали Джулиану Ломенто!
Отец всегда произносил имя матери так, словно она была известной певицей-сопрано и выступала в настоящей опере. Он никогда не называл ее девичьей фамилией. Всегда подчеркивал свои права на нее.
– Я до сих пор вижу – ясно как день, – как она поет вон там. – Отец указал на крошечную пожарную лестницу и занавески, трепетавшие по обе стороны окна.
Это были не те шторы, которые висели на окне при жизни мамы. Когда я был маленьким, отец нанимал домработницу. Она приходила раз в неделю, прибиралась и заполняла холодильник приготовленной едой. Каждые два месяца она стирала те шторы и утюжила их, пока они совсем не износились. В конце концов отец сам их снял, но не выбросил. Они до сих пор лежали, сложенные, в нижнем ящике его стола. Я подошел к окну и закрыл его. Отец не протестовал, его взгляд по-прежнему был устремлен вдаль.
– Джулиана могла делать со своим голосом то же, что делаешь ты с аккордами. Тебе передалась ее любовь к музыке. Только по-другому, – задумчиво констатировал он, буравя глазами стейки, которые жарил.
– А руки у меня твои, па! – пошевелил я пальцами, чтобы вернуть отца в настоящее. Он немного меня пугал.
– Да, – пробормотал отец. – На вид как мои. Не знаю, как ты умудряешься попадать ими по таким маленьким клавишам.
Он поставил на столе передо мной тарелку, взял еще одну для себя и опустился на стул точно так же, как делал это тысячи раз прежде. Более того. И я бы сделал для него то же самое. Наверное, раньше, очень давно, нас обхаживала мама, но мне это не запомнилось. А теперь мы с отцом делили хлеб вдвоем, сидя на тех же самых старых стульях за тем же обезображенным царапинами и рубцами столом. Я всегда сидел на своем месте, а отец на своем.
– Я виделся с Эстер Майн…
Я постарался выговорить эти слова ровным голосом, как будто они для меня ничего не значили, но при этом пристально наблюдая за отцом. Он бы и сам снова завел разговор о ней; вся эта история была немного странной. Глаза отца сверкнули и заглянули в мои, а руки замерли. Меня опять поразил возраст, отпечатавшийся на его лице.
– С Эстер Майн? – переспросил отец.
– Да, я виделся с ней. Па, она совсем не похожа на маму. Не понимаю, с чего ты это взял…