Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

Мариам подбежала к ним и быстро о чем-то заговорила. Мужчина, посмотрев на меня, чуть поклонился и сделал приглашающий жест рукой. Я подошел, также поклонился и сказал «шалом алейкум» – кто сказал, что университетский курс иврита никуда не годен? Хотя от волнения я перемешал его с арабским. Но мужчина с женщиной – судя по всему, родители Мариам – улыбнулись и жестом пригласили меня в дом, тогда как оба брата смотрели на меня намного менее приязненно.

Поднявшись на портик, я обернулся и посмотрел вниз, на прекрасный город, спускавшийся амфитеатром к синему-синему морю. Но я не мог забыть тот самый страшный сон. Я подумал, что не знаю, получится ли у меня изменить историю, но мне очень не хотелось, чтобы этот город был разрушен. Хотя, конечно, все могло окончиться тюрьмой, рабским ошейником или топором палача: я здесь пока никто и звать меня никак.

4. О пользе языков

Моя любовь к языкам проявилась в Америке, когда я при выборе школьных предметов решил выучить не только французский, но и латынь. Но начнем с самого начала. Мой папа – профессор химии, мама – известный хирург. Но в конце девяностых зарплата тогда еще доцента МГУ превратилась в пшик, да и ее часто задерживали месяцами, а мамину коллегу жестоко избили братки, когда на операционном столе умер член их «бригады» (как сказала мама, коллега сделала все, чтобы его спасти, но раны были несовместимы с жизнью). Именно тогда отец принял приглашение одного достаточно известного американского университета, и мы отбыли за океан.

Оказалось, конечно, что папиной зарплаты, которая в переводе на рубли выглядела огромной, в Америке еле-еле хватало для жизни, а маме пришлось сначала учить английский, потом сдавать экзамены по медицине, а затем, чтобы стать хирургом, пойти работать интерном за не столь уж большие деньги. И через шесть лет, когда обстановка в России несколько наладилась, мы продали все, что у нас было в Америке, и вернулись на родину. Одной из основных причин было то, что родители были весьма недовольны нашим образованием, хотя учились мы в одной из лучших школьных систем нашего штата[6].

Мы с братом и сестрой сразу же влились в американскую жизнь. В первый год я осенью играл за школьную команду в европейский футбол, весной бегал в школьной команде, а зимой осуществил свою давнюю мечту – занялся фехтованием. Конечно, я очень быстро понял, что это имеет мало общего с киношными д'Артаньянами, и в следующем году занялся уже американским футболом, баскетболом и – о ужас! – бейсболом. Во всех трех видах спорта мне прочили место в какой-нибудь университетской команде, пусть, вероятно, не высшего уровня. Так что я был весьма недоволен, когда мне было сказано, что мы возвращаемся в Россию.

Но про школу родители были правы. Приехав в Америку, я перескочил целый класс, а когда пошел в девятый и начал учиться в high school, выбрал себе классы «для самых умных» (в Америке по каждому предмету есть целая гамма классов, от «для дураков» до «почти университетского уровня»), но все равно, по маминому мнению, я безнадежно отставал от русской школы. Действительно, в этой школе, в отличие от российской, и математика, и науки, и история, и даже английский мне казались весьма простыми предметами. Зато мне очень понравился французский, а латынь я полюбил, что называется, с первого взгляда.

Так как я вдобавок ко всему остальному еще и подрабатывал по утрам разносчиком газет (вставать приходилось на час раньше, чтобы успеть на школьный автобус), то у меня были деньги не только на девочек, но и на учебники языков в местном букинистическом магазине. Именно там я купил себе университетские учебники по испанскому, французскому, латыни и древнегреческому, а также, к своему собственному удивлению, по библейскому ивриту. Так как они несколько устарели, я их приобрел за пару долларов за штуку, а иврит и вовсе за квортер, сиречь двадцать пять центов. Лежал он на столе для окончательно уцененных товаров, и у меня как раз хватило на него денег.

Родители пытались меня заинтересовать своими предметами (отец – науками, мать – медициной), и для них стало шоком, когда я решил поступать вместо медицинского, или химфака, или, на худой конец, какого-нибудь физфака или мехмата, на арабский язык. Сразу меня не приняли, и я отслужил срочную, а затем сдал экзамены повторно – и прошел в Институт стран Азии и Африки при МГУ. Так я и оказался в Сирии.

А теперь я мучительно пытался вспомнить библейский иврит – все-таки тот язык, на котором разговаривали в этом городе, был к нему достаточно близок. Но меня хватило лишь на «Меня зовут Николай» и «Я русский». А хозяев дома, как я узнал, звали Магон и Аштарот. Аштарот смотрела на меня достаточно приязненно, но, когда Магон заметил это, взгляд его стал намного более прохладным, хотя я не давал никаких поводов к ревности.

А потом открылась дверь, и вошел человек весьма крепкого телосложения. Если бы не абсолютно седые волосы, я бы подумал, что ему лет сорок.

– Здравствуй. Меня зовут Ханно. Ты говоришь на латыни? – спросил он меня на этом языке.

5. Новгород. Африканская модель

Конечно, я никогда не учился разговаривать на языке древних римлян, и получалось у меня это через пень-колоду. Тем более что Ханно выговаривал многие звуки по-другому, чем нам преподавали. Я поначалу думал, что это карфагенский акцент, но потом понял, что он все произносил именно так, как надо, ведь в наше время настоящей латинской фонетики никто не знал. Да и грамматика у моего собеседника была более архаичной, чем та, которой меня учили.

Но теперь я хотя бы мог с кем-то изъясниться. И первое, что я сделал, – это рассказал Ханно про грузовик и что его нужно куда-нибудь убрать.

Тот посмотрел на меня выпученными глазами:

– Когда Мариам сказала мне, что ехала на повозке, которая двигалась сама, я не поверил, но сейчас…

– Нужно бы его как следует укрыть и, главное, обезопасить груз.

– Оружие? – внимательно посмотрел он на меня.

– Именно. Вот только это оружие из моей страны.

– Хорошо. Поехали.

– Но вы…

– Мой друг, – усмехнулся Ханно, – мне уже шестьдесят пять лет, но мне еще ох как далеко до могилы. Если, конечно, меня туда не отправят римляне. Ну или нумидийцы вроде тех, кто напал на мою внучку.

По дороге (ехали мы на той же повозке, только лошадей заменили на свежих) мы с ним поближе познакомились. Ханно оказался дедом Мариам и отцом Магона. Старший его сын, Химилько, много лет назад ушел в экспедицию в Африку и там пропал. Старшинство перешло к отцу Мариам – если, конечно, Химилько не вернется.

Дед Ханно, которого звали Герсаккур, был одним из карфагенских старейшин – римляне их именовали сенаторами. Увы, по словам Ханно, дед проголосовал против того, чтобы после битвы при Каннах финансировать кампанию Ганнибала: он и сенатское большинство требовали скорейшего мира и возобновления торговли. В результате деньги кончились, нумидийская конница переметнулась на сторону римлян, и война была проиграна.

– Я слышал, Ганнибал сказал, что его победили не римляне, а карфагенский сенат, – блеснул я своими знаниями истории.

– Я тоже такое слышал, и в общем он был прав, – горько усмехнулся Ханно. – Но в результате мы проиграли, на нас наложили огромную контрибуцию, отобрали большую часть земель, и теперь мы не можем вести военные действия без разрешения римлян. Чем и пользуются нумидийцы. А меня и других детей отправили заложниками в Рим.

– В Рим?

– Да, мой друг Кола. – Именно так он обращался ко мне после того, как по его просьбе я назвал ему краткую форму своего имени. – Сначала меня должны были отпустить сразу после заключения мирного договора, но Сципион настоял на том, чтобы я оставался у них до тех пор, пока все условия договора не будут выполнены Карфагеном. Я, кстати, жил у него дома, и он даже хотел меня усыновить, но потом, через четыре года, все же отпустил меня к родителям. И когда я вернулся, я лучше говорил на латыни, чем на родном языке.

– А расскажи мне про ваш город, – попросил я.

– Это самый большой город известного нам мира. Только богам известно, сколько в нем живет людей: кто говорит, что двести пятьдесят тысяч, а кто называет и цифру семьсот тысяч. Я думаю, что истина где-то посередине.

Но начинался, по его словам, город с теперешней цитадели – это там, где находится дом Ханно. Правильное ее название – Барсат, но местные произносили его как «Бырсат». Посреди? на Храмовой горе? стоит храм бога-лекаря Эшмуна, супруга богини Аштарот. Кроме того, в Бырсате находятся особняки членов великих родов, а также Совет старейшин и некоторые другие общественные здания.

Севернее Бырсата находится главный военный и гражданский порт, именуемый «котон», он возник сразу после основания города. Котон похож на ключ: в длинной части швартуются гражданские суда, принадлежащие членам купеческой гильдии, в круглой – военные корабли. А на острове посередине круга находится резиденция того из шофетов – это что-то вроде римских консулов, – кто отвечает за торговлю.

Из Бырсата в котон идет Дерек-Котон, Портовая улица, самая красивая улица Нижнего города. А к востоку от котона расположен торговый порт для менее именитых купцов и иностранцев. На юг от Бырсата уходит Дерек-Нефер, Неферская улица, идущая в городок Тунес на Тунесской лагуне и далее в крепость Нефер. А на запад – Дерек-Ытикат, дорога на Утику, старую столицу Карфагена.

Сама же земля именуется Фаракат – «Страна жары». Многие произносят ее название как Фарыкат, но Ханно предпочитал старое название. У римлян это слово превратилось в «Африка».

К западу от Фараката находится Нумидия. Когда-то она была вассалом Карфагена, но после измены Массиниссы в конце предыдущей войны с римлянами стала вассалом Рима и в награду получила самые плодородные земли своих бывших союзников, а также три главных портовых города на западе и Лепкей на юге. А еще дальше к западу – Мавритания, где живут племена, говорящие на очень близком к нумидийскому языке. Но у них свои цари[7].

К востоку от Карфагена расположена территория, именуемая Ливией. Главные ее города также ранее были вассалами пунов, и большая часть населения в них такие же пуны, как и живущие в Карфагене. Вокруг живут племена, также родственные нумидийцам, но намного более мирные. А дальше в том направлении великая страна, именуемая Мицр, которую греки назвали почему-то Айгюптос. Примерно так же эту страну именуют римляне. Я догадался, что Ханно имел в виду Египет, тем более что на арабском он именовался примерно так же – Миср.

– А к югу? – спросил я его.

– На юге простирается огромная пустыня, в которой обитают лишь немногие кочевники. А еще дальше – земли, населенные черными людьми. С ними некоторые из нас торгуют, это далеко и небезопасно, зато весьма прибыльно. Именно там пропал мой старший сын.

Ханно вздохнул, кивнул каким-то своим мыслям и попросил:

– А теперь расскажи мне о своей родной стране.

Я подумал и начал:

– Я слышал, что греки иногда называют ее Гипербореей. Она далеко на полночь, там, где зимой очень холодно и выпадает снег, который не тает до весны.

– Видел я снег, он однажды выпал в Риме, но на следующий же день растаял. Но на горах, что недалеко от Рима, он лежит каждую зиму. А про Гиперборею рассказывают, что там живут очень высокие люди и что они умеют много такого, чего не умеет никто. Я это считал не более чем легендой. Ведь наши купцы бывали во многих землях – и на полдень, и на полночь, и на закат, и на восход, – но ни людей из Гипербореи, ни их чудных поделок никто не видел. Но сейчас, увидев тебя, я в это скорее поверю. Ладно, мы приехали.

Грузовик мы перегнали во второй периметр стен – там имелась пустая конюшня с более высоким потолком, чем обычно. Как мне объяснил Ханно (ранее он торговал с нумидийцами), здесь содержались кони на продажу. А выше здание сделали именно для того, чтобы произвести на покупателей впечатление.

Я открыл брезент и посмотрел на богатство, которое мне досталось от щедрот правительства Российской Федерации, – ранее было недосуг. Оказалось довольно-таки негусто: пара минометов, пара пулеметов Калашникова, две снайперских винтовки, с десяток АК-74, аптечки, портативные рации, несколько пистолетов, бронежилеты, каски… Но главное, было несколько десятков мин к минометам, целая стопка цинков с патронами (судя по маркировке, в основном для АК, но и для снайперок тоже были), гранатометы – «Мухи» и РПГ с боеприпасом, – а также гранаты и даже толовые шашки.

Капля в море, конечно, подумал я, но повоюем. При всем моем уважении к латыни и римской культуре, дохлый Катон мне очень даже напоминал дохлого же Маккейна из моего времени, а политика Рима до боли напомнила таковую той самой страны, где я провел часть своей юности. Тогда я и пообещал себе, что сделаю все, чтобы Карфаген не был разрушен. И неожиданно для самого себя спросил у Ханно:

– А как называется Карфаген на вашем языке?

– Карт-Хадашт. Это означает «Новый город». Первым городом в этих местах, основанным переселенцами из финикийского Тира, стала Ытикат, которую римляне именуют Утикой. Но расположение Карт-Хадашта оказалось намного более удачным, и Новый город стал нашей столицей.

Значит, подумал я, Новгород, а Утика – что-то вроде местной Ладоги.

– Римляне вроде высадились именно в Утике? – припомнил я историю Третьей Пунической войны, которую, если честно, знал весьма отрывочно.

– Именно так, – с грустью сказал Ханно. – Их шофеты – так называются верховные правители – перешли на сторону врага в обмен на обещание, что горожанам сохранят все их права и привилегии, а их Совет старейшин просто поставили перед фактом. Тогда наш Совет послал к римлянам делегацию, которая умоляла их заключить мир, пообещав им практически любые уступки. Их консул Луций Кальпурний Пизон Цезоний[8] потребовал, чтобы мы передали им все наше оружие и все боевые корабли, сказав, что этого будет достаточно для достижения мира. Большинство нашего Совета на это согласилось.

– И это ничего не дало.

– Нам – ничего. Я уже знал, что римлянам доверять в таких делах нельзя, проголосовал за войну – и оказался прав. Римляне оружие взяли, но выставили новые условия – разрушить город и где-нибудь основать новый, но не ближе чем за десять римских миль от берега, а это около пятидесяти тысяч шагов. Это означало бы конец Карт-Хадашта. Тогда мы каким-то чудом восполнили то, что им отдали, и даже выиграли несколько битв – в море, на Тунесской лагуне и в Нефере. Но наши враги, так мне кажется, решили пока не вести активных действий, зато теперь всячески пытаются помешать нашей торговле с другими странами. А без торговли у нас в городе не хватит даже еды.

– Я готов помочь, чем смогу. А я кое-что могу.

– Кола, – чуть поклонился он, – это же не твоя война.

– Ханно, ты знаешь, для нас, русских, несправедливость – зло. Я мог бы, конечно, уйти к римлянам: мол, я ваш, буржуинский. – Слова «буржуинский», понятно, в латыни не было, и я его заменил на «любитель Рима». – Но я буду сражаться за вас, как смогу. И если надо, отдам свою жизнь. Лишь бы не было как…

Я хотел сказать «как в нашей истории», но вовремя остановился.

Ханно же посмотрел на меня и сказал:

– Кола, тогда нужно сделать вот что. Иностранец обязан получить пропуск в город, а особенно в Бырсат, иначе он не может оставаться за третьим периметром стен и в Бырсате на ночь. Тебя мы оформим как нашего гостя – это даст тебе право на пребывание внутри крепостных стен и в Бырсате в течение трех месяцев. Этот пропуск можно будет продлить.

6. В общественном карфагенском туалете…

Здание Совета старейшин – так на самом деле именовалось то, что римляне и греки называли карфагенским Сенатом – находилось на краю Бырсата, недалеко от въезда в эту часть города. Назывались старейшины, как мне рассказал Ханно, «дирим» – «великие». Часть из них были делегатами великих родов, часть – от гильдий купцов и ремесленников, а еще были выборные делегаты, которых выбирали все граждане города мужского пола. Причем, по словам Ханно, выборы, как правило, проходили честно, в отличие от Рима.

Но эти самые дирим имели лишь опосредованную власть. Правили городом два шофета, сиречь судьи, но по всем основным вопросам они были обязаны советоваться со старейшинами, и если они не могли прийти к консенсусу, то решал Совет. Но у Совета не было права законодательной инициативы. Зато именно он принимал решения по вопросам гражданства и законности пребывания в городе.

Ханно провел меня в нечто вроде секретариата, где пожилой писец взял свиток и спросил у меня, как меня зовут, – это даже я понял. Я и сказал: «Николай, сын Алексея». Тот еще что-то спросил, на что Ханно ответил: «Русия». Писец переспросил, и Ханно начал что-то ему рассказывать, причем я понял лишь «нет, не римлянин». Писец что-то записал в свитке, потом с улыбкой сказал, как мне перевел Ханно, что пропуск будет готов через час.

И мы пошли в небольшую харчевню рядом со зданием Совета. Было на удивление чисто, а еще, что меня приятно удивило, при входе служка полил нам на руки из кувшина. Еда была простой, но очень вкусной: мясо со специями, какие-то овощи и местное вино, оказавшееся достаточно неплохим, но весьма густым, – его, как и в Риме, полагалось разводить водой.

После обеда я спросил, есть ли здесь… Я не помнил, как именно будет звучать «удобства» на латыни, но Ханно сообразил и показал на приземистое здание, стоявшее чуть в стороне. Оказалось, что в городе на каждом шагу были общественные уборные, причем – это на заметку потомкам – абсолютно бесплатные.

Когда-то давно я посетил с родителями Рим, и мы съездили в Остию – бывший порт Рима в устье Тибра, который население покинуло после того, как рукав Тибра, на котором он находился, обмелел; а потом и сам заброшенный город потихоньку занесло илом. Тогда я увидел на плане общественную уборную римского периода и замучил родителей, пока мы не нашли это заведение. Мне запомнился ряд мраморных сидений по периметру огромного квадрата – весьма, как мне показалось, неплохо, кроме того, конечно, что частной сферы там не было от слова вообще. Но, как было написано в путеводителе, посещение отхожего места было для римлян тоже своего рода возможностью пообщаться с другими.

Здесь же все было намного комфортнее – сиденья были также мраморными, но присутствовали разделительные стенки из мягкого камня по обе стороны каждого нужника. На них находились мозаики, а под ними народ вырезал разнообразные надписи, которые я читать не мог: я не только хреново знал язык, но и алфавит у них выглядел по-другому, чем в иврите и тем более в арабском. Впрочем, я где-то читал, что и сами евреи писали в древности другим алфавитом, больше похожим на финикийский, но я их версию семитской письменности не знал.

Подумав: «А чем я хуже?» – достал нож и выцарапал на родном языке надпись: «Здесь был Коля». Теперь и в общественном карфагенском туалете имелась надпись на русском языке.

Когда я вернулся, мне вручили бронзовую пластину. Согласно ей, я был НКЛ, сын АЛКС из Русии, гость рода Бодон (не подумайте, что это я сам смог прочитать, мне назвал буквы Ханно). Ну и фамилия, подумал я, прямо-таки «Бодун»… Хорошо еще, что она не моя.

7. Дом, милый дом!

Сведения о том, что у них нежданно-негаданно появился гость, хозяева восприняли по-разному. Обрадовались лишь Мариам и в какой-то мере Аштарот. Ее отец держался со мной подчеркнуто нейтрально, а братья ее бросали на меня взгляды, не предвещавшие ничего хорошего. Еще бы, приезжает какой-то варвар и в тот же день поселяется у них в доме, и все благодаря выжившему из ума деду.

После ужина Химилько, младшему брату Мариам, было поручено организовать для меня ночлег, мне же было велено подождать на лавочке в саду. И через десять минут за мной пришел старый слуга, немного говоривший на латыни. Он и отвел меня в небольшой глинобитный домик в дальнем углу сада. Состоял тот из двух крохотных комнатушек. В одной из них находился топчан, вероятно, заставший еще основание города в восемьсот четырнадцатом году до нашей эры. Эта дата мне, как ни странно, запомнилась с детства, хотя из истории Карфагена я помнил крайне мало.

Как бы то ни было, кроме этого топчана, в комнате ничего бы не уместилось. Двери не было, был лишь проход в прихожую, в которой стояли не менее древний стол и две колченогих табуретки. И все. Вся мебель, равно как и пол, была покрыта толстым слоем пыли.

Я попросил тряпку. Слуга что-то проворчал на пуническом, но принес мне ветхий и грязный рукав какой-то пришедшей в негодность одежды. Я его спросил, где можно брать воду, и он, продолжая ругаться на своем языке – мол, понаехали тут всякие и отрывают честных людей от дел, – показал мне небольшой проточный прудик в саду. Рядом с ним находилась весьма примитивная уборная, достаточно чистая (в этом поместье все было более или менее чистое, кроме моего нового жилища), но напоминала она пресловутый туалет типа «сортир» в деревне, разве что глинобитный, а не дощатый.

Поставив на стол небольшой кувшин с водянистым пивом и положив кусок хлеба прямо в пыль, слуга ретировался, бросив на меня презрительный взгляд. Я же взял тряпку, смочил ее в прудике и начал убирать дом. Приведя его в более или менее приемлемое состояние, я проверил табуретки – на одной из них можно было сидеть, не опасаясь грохнуться на пол, – достал из рюкзака жестяную кружку и выпил немного пива, закусив его черствым хлебом, который я предварительно очистил, как мог, от пыли.

Солнце уже садилось, а фонарик мобильника у меня вряд ли долго бы протянул. Мне еще повезло, что у меня была солнечная батарея для мобилы, но заряжала она очень медленно. Так что я решил улечься спать, а завтра попробовать найти себе другое жилище. Проблема была в том, что у меня не было вообще никаких здешних денег, так что пришлось бы что-нибудь продать. Вот только что? И кому?

Родители меня воспитали в православии, но, должен сказать, я в студенческие годы практически полностью отошел от Церкви. В Сирии я вновь стал время от времени молиться, ведь на войне атеистов нет. А сейчас я встал на колени, поместил перед собой иконку Казанской Божьей Матери, которую мне дала мама, и попросил Господа и Богородицу о божественном вспомоществовании. Конечно, где-то в глубине души я осознавал, что и Спаситель, и Богоматерь еще не родились, но это были частности, ведь Бог, как известно, был всегда и везде.

Колыхнулась занавеска, которая служила в этом домике дверью, и вошел Ханно.

– Вот куда тебя определил этот негодяй, – сказал он зло.

Я прервал молитву и встал, чтобы его поприветствовать, а он лишь сказал:

– Бери все свое, и пошли. Будешь жить в моем крыле дома. Прошу прощения за действия моего внука. Я с ним еще поговорю.

– А что это за дом?

– Именно в этом доме когда-то давно жил наш предок, который был в числе первых переселенцев. Потом, конечно, он женился и построил домик побольше – тот не сохранился, – а в этом с тех пор жил раб. А потом и для слуг места не хватило, и были построены дома побольше. А сам этот дом – семейная реликвия, и, когда я был помоложе, за ним следили. Спасибо, что ты его хоть немного убрал. Но поселить в нем гостя – нарушение всех законов гостеприимства.

Я сказал Ханно, что мне не привыкать: домик был всяко приятнее ночевок в палатках в пустыне. Конечно, я не знал, как на латыни будет «палатка», но сумел это как-то показать руками. Он рассмеялся и сказал, что тоже ночевал в местах и намного хуже, особенно в дальних краях, но это не повод поступать так, как сделал его внук.

Мое новое обиталище на самом деле было квартиркой из двух комнат, каждая из которых была больше, чем весь домик, в который меня первоначально поселили. В спальне был даже умывальник с проточной водой. У спальни был свой выход в сад, рядом с которым располагался небольшой сортир. На кровати лежала толстая циновка из каких-то стеблей, накрытая чем-то вроде простыни, а на ней – одеяло из верблюжьей шерсти.

– Ночи здесь бывают прохладными, – пояснил Ханно, который лично показал мне мои апартаменты. – Все-таки уже наступил десятый день месяца, именуемого нами «этаним». А по римскому календарю сейчас приблизительно второе октября.

– Расскажи мне про ваши месяцы, Ханно.

– Раньше каждый из них начинался в день темной луны и продолжался, пока луна была видна на небе. Но около двух столетий назад было решено, чтобы каждый месяц длился ровно тридцать дней. А в конце года – время жертвоприношений, длящееся до начала следующего года. Поэтому первый месяц – этаним, потом идут бул, месяц дождей, и поэлет, когда вянет трава. Далее следуют студеные месяцы мерафе, карар и пегарим. В начале месяца абиб день вновь догоняет ночь, все начинает распускаться, а в зиф и хир все цветет. В начале месяца зевах шемеш – самый длинный день в году, за ним идут жаркие матан, также известный как мофият лифне, и мофият. Когда кончается мофият, наступают пять или шесть дней жертвоприношений, продолжающиеся до того, как звездочеты храма Эшмуна объявят, что день сравнялся по длине с ночью. И тогда начинается следующий год[9]