Победа Барбары Уорт

«Как занятно!» — ахнула какая-то расфуфыренная туристка своему спутнику. — «Гляди, Джордж, на ней раздельная юбка да мужское седло! И гляди! Скорей! Где твой аппарат? У неё револьвер!»

Тот револьвер — изящное, но грозное оружие с перламутровой рукоятью — был подарком Барбаре от её «дядюшек», Техаса и Пэта; и хоть и был он украшением, служил вовсе не для красы. Девушка нередко ездила одна, как и в этот раз, в долгую прогулку по Месе, а в округе всё ещё водилось немало диких и беззаконных личностей.

Но расфуфыренной туристке и не нужно было понукать Джорджа глядеть. В девушке на резвом, горячем коне было нечто, что само притягивало взгляд. Фигура в цвета хаки была так богата жизнью — столько в ней было силы; такое изобилие молодой женской крепости; такой румянец горячей крови проступал в каждой линии её движений, — что устоять перед этим было невозможно. Смотреть на Барбару Уорт было удовольствием; быть рядом с ней — истинной отрадой.

У банка «Пионер» девушка придержала коня и, легко соскользнув на землю, перекинула поводья через голову животного — так привязывают коня на западный манер. Стоя теперь на тротуаре, смеясь и болтая с компанией приятелей, что задержались на минуту поздороваться с ней, она нисколько не теряла того притягательного очарования, что делало её на коне такой отрадной для глаз. Каждое движение, каждый жест выдавали цветущее здоровье. Крепкая плоть её округлых щёк и полной шеи была тепло загорелой и сияла от изобилия горячей крови в жилах. Обрамлённые копной вьющихся каштановых волос под широким сомбреро, черты её не были красивы в обычном смысле. Рот, пожалуй, был чуть велик, хоть и хорош собою, а когда она смеялась со своими подругами, открывал ровные, безупречные зубы. Но нечто во взгляде её карих глаз и в каждой её осанке, в каждом движении заставляло забыть о всякой придирчивости. То была та здоровая, дерзкая притягательность нетронутой женственности.

«Ах, Барбара, ну как ты могла — как ты могла пропустить прошлый четверг у мисс Колсон? У нас был просто чудесный день!» — вскричала бойкая девица из маленькой компании.

«Да уж, милочка, изволь объясниться», — добавила другая. — «Мисс Колсон это вовсе не понравилось. У неё был изысканный обед, а ты же знаешь, как все привыкли на твою похвалу хорошим угощеньям полагаться!»

«Ну, видите ли», — ответила Барбара, повернувшись потрепать шею коня, что, придвинувшись ближе к ней, ласково тёрся мягкой мордой о её плечо, — «мы с Пилотом были на Месе, и он сказал, что не хочет возвращаться. Пилот вовсе не жалует вечеринки, правда, дружище?» — с ещё одним похлопыванием — «так что мне оставалось делать? Мне, конечно же, не хотелось обижать мисс Колсон, но и Пилота обижать тоже не хотелось; а денёк был такой славный, и Пилот был в таком настроении, и мы так славно проводили время вдвоём! Полагаю, это как раз тот случай, когда 'синица в руках', или 'кто владеет, тот и прав', или что-то в этом духе. Только, ради всего святого, девочки, не говорите мисс Колсон, что я это сказала».

Все дружно рассмеялись с пониманием, и бойкая девица сказала: «Похоже, дело и впрямь в том, кто владеет. Разве найдётся на всём белом свете сила, что заставила бы тебя отказаться от коня да своей пустыни, Барбара?»

Внутри банка Джефферсон Уорт со своей обычной осторожной, точной манерой объяснял мелкому фермеру, что продлить заём под залог его хозяйства невозможно. Лично мистер Уорт был бы рад пойти ему навстречу. Но заём уже продлевали трижды, и на то были веские причины, почему банк обязан его востребовать. Фермеру следовало помнить, что долг банка перед своими вкладчиками и держателями акций священен. Дело было вовсе не в честности фермера; дело было исключительно в Хорошем Деле.

Фермер был встревожен и отчаянно излагал свои доводы. Мистер Уорт же знал положение дел — те непредвиденные обстоятельства, что не позволяли ему расплатиться сейчас. Нужно было всего каких-то два месяца — покуда не созреет новый урожай. Он, конечно, не винил мистера Уорта. Он понимал, что это дело есть дело, но всё же… Фермер вглядывался в это холодное, маскообразное лицо в поисках хоть искры надежды, точно человек, что протягивает руки, моля о жалости, к машине. У него невольно возникало чувство, что банкир вовсе не человек из плоти и крови, а некий механизм, управляемый и приводимый в движение могучей неодолимой силой, которой ему оставалось лишь повиноваться — как паровоз повинуется своему пару.

Джефферсон Уорт снова принялся объяснять точным, размеренным тоном, что заём, исключительно по деловым причинам, невозможен, — как тут в банк вошла Барбара. Покуда девушка здоровалась с кассиром у входа, её голос, полный и звучный, с той же неосознанной силой, что светилась в её глазах и звучала в каждом её движении, донёсся через бронзовую решётку окошка и прокатился по всему залу. Джефферсон Уорт запнулся. Вместе с фермером он стоял лицом к открытой двери своего кабинета. Каждый служащий поднял глаза. Уставшие от бумаг клерки с улыбкой отвечали на её приветствие и с новым рвением возвращались к своим книгам. Кассир выпрямился над своими бумагами и, откинувшись на спинку кресла, обменялся с ней шуткой, когда она проходила мимо.

«Ой, прости, отец, я думала, ты один. Как поживаете, мистер Уилер? А как поживает миссис Уилер и тот дорогой малыш?»

Лицо мужчины просияло, стан выпрямился, голос зазвенел от сердечности. «Прекрасно, мисс Барбара, прекрасно, благодарствую. Одно нам нужно на всём белом свете — чтоб ваш батюшка дал мне довольно сроку по этой окаянной расписке, чтоб урожай собрать».

Барбара Уорт была ровно такого роста, чтобы смотреть отцу прямо в глаза. И теперь, глядя на него, банкир почувствовал себя почти так же, как в ту ночь в пустыне, когда малышка, чья мёртвая мать лежала рядом с сухим водопоем, отпрянула от него в страхе.

«О, я уверена, отец будет рад это сделать», — с горячностью сказала девушка. — «Правда же, отец? Ты же знаешь, как тяжко трудится мистер Уилер и сколько бед у него было. И мне тоже нужны деньги», — добавила она, — «за этим я, собственно, и зашла».

Фермер громко рассмеялся. Джефферсон Уорт улыбнулся.

«Но мне они нужны не для себя», — быстро продолжила Барбара, улыбаясь им обоим. — «Они нужны для той бедной мексиканской семьи, что возле фургонного двора, — для Гарсиа. У Пабло сломало ногу в шахте, вы же знаете, и некому присмотреть за его матерью да детишками. Кто-то должен о них позаботиться».

Их прервал клерк, что подал банкиру бумагу. «Готово к вашей подписи, сэр».

Лицо Джефферсона Уорта снова стало холодной серой маской. Методично он вывел своё имя на документе. Затем сказал клерку: «Выдайте мисс Уорт столько денег, сколько она пожелает».

Служащий с улыбкой ответил: «Слушаюсь, сэр», — и удалился.

Барбара повернулась, чтобы идти следом. «До свиданья, мистер Уилер. Передайте миссис Уилер, что скоро я заеду её проведать. Не забыла я то доброе пахтанье, знаете ли».

«До свиданья, мисс Барбара, до свиданья! Передам жёнке. Мы вам всегда рады».

Фермер не сумел бы сказать, что лицо Джефферсона Уорта переменилось или что голос его хоть на тон изменился, когда они снова обратились к делу. «Полагаю, мы вас на этот раз устроим, Уилер. Шестьдесят дней, говорите? Лучше уж возьмите на девяносто, чтоб не жаться со сбытом урожая».

Быстро вороной конь нёс Барбару через улицы к окраине города, где саманные домишки прежних времён вперемешку с палатками да лачугами всех видов и мастей были разбросаны в беспорядке до самого края голой Месы. За фургонным двором Барбара повернула Пилота к побелённому домику, что стоял особняком на самой окраине. Её приближение возвестили громким лаем тощая собака да радостные крики троих полуголых мексиканских детишек; и когда конь остановился, в низком дверном проёме показалась женщина.

«Буэнос диас, сеньорита», — окликнула она; затем, всё ещё на родном языке: — «Мануэль, прими коня у сеньориты. А ты, Хуанита, прогони эту псину. Не гоже так гостью встречать. Заходите, заходите, сеньорита. Благослови вас Господь за то, что вы добрая подруга бедным. Заходите же».

Всё в этом жилище, хоть и хранило безошибочные знаки бедности, было чисто да прибрано, а манера самой женщины, хоть и уважительная и тепло признательная, хранила достойное самоуважение. В углу комнаты, на грубой постели, лежал молодой мужчина.

Девушка ласково ответила на приветствие женщины по-испански и, подойдя к постели, заговорила, всё на том же мягком, певучем южном наречии, с мужчиной. «Как ты сегодня, Пабло? Нога-то заживает как надо?»

«Си, сеньорита, спасибо», — ответил он, и тёмное лицо его засветилось радостью и благодарностью, а глаза глядели на неё с выражением немой преданности. — «Да, думаю, заживает понемногу. Да только медленно это, и тяжко лежать здесь, ничего не делая для матери да детишек. Бог знает, что бы с нами сталось, кабы не ваша доброта. Сеньорита — ангел милосердия. Нам вовек не отплатить».

Люди эти были из тех работящих бедных мексиканцев, что получше. Отец умер, а Пабло, старший сын, единственный кормилец маленькой семьи, был покалечен на шахте недели две назад. Барбара навещала их каждые несколько дней, заботясь об их нуждах, как заботилась она и о многих других достойных бедняках Рубио-Сити. За эту работу Джефферсон Уорт без единого вопроса давал ей столько денег, сколько она просила, и часто, на свой холодный лад, выказывал участие к этому делу, порой даже сообщая ей о тех или иных случаях, что доходили до его сведения. Так дочь банкира прослыла ангелом милосердия и была горячо любима тем самым сословием, что страшилось и проклинало её отца.

Немного времени девушка провела с Пабло и его матерью, беседуя бодро и ободряюще, с пониманием расспрашивая об их нуждах. Затем, вложив золотую монету в руку женщины и пообещав приехать снова, она попрощалась с ними — «Адьос».

Недолгий отрезок пути Барбара теперь следовала по старой тропе Сан-Фелипе, по которой её, ещё младенцем, привезли её друзья к дому Джефферсона Уорта. Но там, где старая дорога пересекает железнодорожные пути и ведёт на северо-запад, в Королевскую Впадину, девушка повернула направо, к концу той гряды низких холмов, что окаймляют пустыню.

Покуда её конь взбирался по долгому пологому склону лёгким размашистым галопом западной верховой лошади, вид становился всё шире и шире. Солнце изливало свой поток белого света на широкую Месу, а вдали, всё расширяясь, лежала Королевская Впадина, точно волшебный, вечно меняющийся океан мягких красок. Ближе впереди стояли холмы, бурые и рыжеватые, с синими тенями в каньонах, что переходили в розовое, лиловое и пурпурное по мере того, как тянулись длинной чередой к высоким, увенчанным снегом стражам Перевала. Вдали от города с его многочисленными запахами сухой воздух бодрил, точно вино, и доходил до неё, напоённый духом выжженных солнцем, обдуваемых ветром равнин. Девушка глубоко вдыхала. Щёки её пылали — глаза сияли. Даже конь, точно уловив её настрой, изгибал шею и, в чистой радости бытия, то и дело притворялся, будто пугается чего-то, чего вовсе и не было.

У подножия первого низкого округлого холма Барбара повернула Пилота на северо-запад и велела ему стоять смирно. Теперь девушка сидела неподвижно в седле, глядя вдаль, на La Palma de la Mano de Dios. Именно к этому месту Барбара приезжала так часто, и теперь, глядя на мили и мили этой безмолвной, жуткой земли, лицо её становилось печальным и задумчивым, и во взгляде появлялось выражение, что, как порой говорил Провидец, напоминало ему саму пустыню.

Кроткая миссис Уорт прожила ровно столько, чтобы оставить неизгладимый след своей простой искренности на жизни девочки, что заняла в её сердце место, опустевшее после смерти её собственной дочурки. С утратой второй матери девушка росла без единой женщины-подруги, кроме индианки Инес, и именно к Провидцу, а не к Джефферсону Уорту, обращалась она с самым полным доверием и верой. Детский инстинкт, что привёл малышку в объятия большого инженера в ту ночь в пустыне, не дрогнул за все годы, покуда она вырастала в девушку, и Провидец, чья работа после завершения строительства Ю. и К. звала его во многие уголки Запада, ухитрялся раз в несколько месяцев навещать девочку, которую любил как родную. Мистеру Уорту, что был ей отцом во всём, в чём вообще мог им быть, Барбара отвечала дочерней любовью, но никогда не могла войти в его жизнь так, как входила в жизнь инженера. Так что именно Провидец, после миссис Уорт, стал главным влиянием, что формировало характер девушки, лишённой матери. Его мечты об Освоении земель, его планы и усилия заставить мир признать ценность этого великого дела, вместе с его неудачами и разочарованиями, она разделяла с самых юных лет с особым сочувствием, ибо от неё не скрывали ту трагическую роль, что пустыня сыграла в её собственной судьбе. Особенно занимала её пустыня Королевской Впадины. Ей казалось, что в каком-то смысле пустыня принадлежит ей; что она сама принадлежит пустыне. Это была её Пустыня. Её запустение она разделяла; её ожидание понимала; нечто от её тайны окрашивало её жизнь; нечто внутри неё откликалось на её зов. Это была её Пустыня; она боялась её; ненавидела её; любила её.

Часто, сидя и глядя на эту огромную впадину, Барбара всем сердцем жаждала узнать тайну, что та хранила. Кто она такая? Кто были её люди? Какое имя было дано ей при рождении? Какова была та жизнь, из которой пустыня её вырвала? Но ни разу не пришло ответа на её мольбу из грозной «Ладони Божьей Руки».

Прежде чем Барбара в тот день покинула дом, некий мужчина, шагая длинным, лёгким шагом, шёл по тропе Сан-Фелипе из города на Месу. Был он высок и такого угловатого, поджарого сложения, что тело его, казалось, состояло по большей части из костей, скреплённых сухожилиями, почти столь же твёрдыми, как сам костяк. Худое, обветренное лицо его было выжжено солнцем до цвета седельной кожи. Одет он был в вельветовые штаны, подпоясанные и заправленные в высокие шнурованные сапоги, мягкую серую рубаху и мягкую шляпу, а через его квадратные плечи был перекинут ремень небольшой фляги. Длинные ноги несли его по земле с удивительной скоростью, так что прежде чем Барбара покинула мексиканскую семью, пеший путник уже достиг подножия низкого холма у входа в каньон.

С поразительной лёгкостью мужчина взобрался по крутому, каменистому склону холма, где, выбрав удобный валун, уселся и обратил внимание на дивную картину, что от его ног простиралась на мили и мили до пурпурной стены гор на западе. Он сидел так неподвижно и так был поглощён созерцанием пейзажа, что рогатая жаба, шмыгнувшая под край валуна при его приближении, снова выползла наружу, отважившись подобраться почти к самому каблуку его сапога; а ящерица, взбираясь на камень за его спиной, едва не коснулась его плеча.

Когда Барбара покинула тропу Сан-Фелипе и поехала к холмам, взгляд мужчины привлекла движущаяся точка на Месе, и он пошевелился, доставая из кармана куртки полевой бинокль, — а от его движения рогатая жаба и ящерица мигом скрылись. Наведя бинокль, он без труда разглядел фигуру девушки верхом на коне, что двигалась в его сторону. Он снова обратился было к созерцанию пейзажа, но позже, когда конь с всадницей приблизились, вновь поднял бинокль, чтобы взглянуть ещё раз. На этот раз он уже не отвёл взгляда.

Быстро, покуда Барбара приближалась всё ближе и ближе, черты её наряда и снаряжения становились всё отчётливее, покуда мужчина с биноклем не сумел разглядеть даже бахрому на её перчатках, очертания её лица и цвет волос. Когда она остановилась и повернулась взглянуть на пустыню внизу, он позабыл о картине, что так занимала его прежде, и продолжал смотреть на неё. Когда же девушка повернула лицо в его сторону и, казалось, поглядела прямо на него, он в смущённом замешательстве опустил бинокль, на миг позабыв, что на таком расстоянии, в своей серо-жёлтой одежде, так сливающейся с землёй и камнем, он никак не мог быть замечен. С тихим смешком над своим нелепым положением он опомнился и снова поднял бинокль, наведя его на Барбару, что теперь быстро скакала к устью маленького каньона, открывавшегося позади того холма, где он сидел.

Внезапно, с восклицанием, молодой человек вскочил на ноги. Бегущий конь споткнулся и упал. После нескольких попыток подняться животное осталось лежать неподвижно. Девушка не шевелилась. Длинными прыжками мужчина ринулся вниз по крутому каменистому склону холма.

Когда Барбара медленно открыла глаза, она лежала в тени каньонной стены, на некотором расстоянии от того места, где споткнулся её конь. Всё ещё оглушённая падением, она медленно огляделась, силясь собрать разбежавшиеся мысли. Место было ей знакомо, но она не могла вспомнить, как здесь очутилась. И где же её конь — Пилот? И откуда взялась эта фляга на земле рядом с ней? При этой мысли она села и огляделась как раз вовремя, чтобы увидеть высокую, поджарую, грубо одетую фигуру, что приближалась к ней со стороны устья каньона.

Мгновенно девушка потянулась за оружием. Кобура была пуста.

Мужчина, уже совсем близко, увидев этот многозначительный жест, остановился; затем, подойдя ближе, молча протянул ей её же собственный револьвер с перламутровой рукоятью.

Всё ещё в замешательстве, повинуясь порыву предыдущего мгновения, Барбара выхватила оружие из протянутой руки и мигом взяла молчаливого незнакомца на прицел.

Весьма неспешно тот отступил на несколько шагов и высоко поднял обе руки над головой.

«Кто вы такой?» — резко спросила девушка.

«Белый человек», — ответил он с чудаковатой усмешкой, добавив, точно спохватившись, — «и джентльмен».

«Но почему — что — как я сюда попала? Откуда вы взялись?»

«Я был вон там, на холме. Видел, как упал ваш конь, и поспешил к вам самым коротким путём. Вы были без сознания, и я перенёс вас сюда, подальше от солнца».

«Теперь припоминаю», — сказала Барбара. — «Мы неслись галопом, и Пилот упал. Должно быть, угодил ногой в яму». Она поднесла свободную руку ко лбу и обнаружила, что та мокрая. Взгляд её упал на флягу, и краска мигом вернулась к её лицу. «Но вы так и не сказали мне, кто вы такой», — сурово произнесла она, обращаясь к мужчине, что всё ещё стоял с поднятыми руками.

«Я землемер, иду на юг с партией на предварительные изыскания. Мы прибыли в Рубио-Сити сегодня утром, рассчитывая застать Шефа, что писал мне из Нью-Йорка встретить его тут со снаряжением. Он ещё не прибыл, и делать было нечего, вот я и вышел на Месу ещё раз взглянуть на этот край Королевской Впадины».

Барбара знала, что Провидца вызвали в Нью-Йорк какие-то капиталисты, заинтересовавшиеся финансовыми перспективами дела освоения земель. При объяснении незнакомца о причине его присутствия она поглядела на него с волнением и любопытством. «Вы хотите сказать — это Провидца вы ждали встретить? Вы… с ним?»

Молодой человек серьёзно улыбнулся. «Я был уверен, что это вы», — ответил он. — «Вы та самая девчушка, которую мы нашли в пустыне».

«А вы, — с жаром вырвалось у Барбары, — вы, верно, Эйб Ли!»

Землемер ответил с чудаковатой усмешкой: «Как думаете, могу я теперь опустить руки? Я безоружен, знаете ли, а вы всё ещё сможете в меня выстрелить, коли сочтёте нужным».

В своём волнении Барбара позабыла, что всё ещё держит оружие направленным прямо на него. Она опустила револьвер со смущённым смешком. «Прошу прощенья, А… мистер Ли. Я не сообразила, что держу на мушке своего…» — она замялась, затем закончила серьёзно, — «своего единственного брата».

Быстрый, радостный огонёк вспыхнул в острых голубых глазах землемера. «Так вы меня не забыли?»

«Забыла! Когда отец, и Провидец, и Техас, и Пэт, и вы — вся моя семья на всём белом свете». Губы её дрогнули, но она храбро продолжала: «Провидец рассказывал мне о вас столько всего, и я так много о вас думала. Только я не сообразила, что вы уже большой, взрослый мужчина. Провидец всегда говорит о вас как о мальчике, вот я и звала вас всегда своим братом Эйбом, как зову Техаса и Пэта своими дядюшками. Но я думаю, вам бы стоило иногда меня навещать. Почему вы не пришли прямо ко мне сегодня утром, а вместо этого потащились пешком сюда, в одиночестве?»

Эйб Ли молчал. Как объяснить ей то место в своей жизни, что занимала маленькая девочка, которую он знал те два года, что строительство железной дороги удерживало его с Провидцем в Рубио-Сити? Как ей понять ту бедность и суровые тяготы его юношеской борьбы, когда единственное свободное время от работы он должен был отдавать своим книгам, покуда она росла в доме банкира? Он был куда более одинок на этом свете, чем Барбара. Кроме Провидца, у него никого не было. С Техасом и Пэтом он встречался время от времени, когда их сводило вместе на какой-нибудь стройке, и они всегда говорили о ней; а инженер часто рассказывал ему об интересе Барбары к своему «брату»; порой Провидец даже делился с ним её письмами. Но всё это лишь подчёркивало ту пропасть, что лежала между ними. То была пропасть не миль, а положения — обстоятельств. Безымянная малютка-найдёныш из пустыни стала дочерью Джефферсона Уорта. Дитя горняцкого лагеря — это был Эйб Ли. Так что, когда наконец работа снова привела его в Рубио-Сити, он избегал встречи с ней и вышел на Месу поглядеть на La Palma de la Mano de Dios — побыть одному.

Барбара, видя его смущение от своего вопроса, отчасти угадала причину и мягко попыталась разрядить обстановку. «Думаю, нам стоит теперь отыскать моего коня да отправляться домой», — сказала она.

Худое, загорелое лицо землемера исполнилось сочувствия, когда он ответил: «Мне жаль, но ваш пони уже отбегался».

«Отбегался! Пилот? Ох! Вы же не хотите сказать — не хотите…»

Эйб объяснил просто: «Нога у него была сломана, подняться он не мог. Ничего нельзя было для него сделать. Он так мучился, что я… За этим я и одолжил ваше оружие».

Долгое время она сидела совсем неподвижно, а мужчина, поняв, что ей хочется побыть одной, тихо отошёл немного вверх по каньону, за выступ скалистой стены. Неторопливо усевшись на валун и достав из кармана фланелевой рубахи табак с бумагой, он скрутил самокрутку. Глубокая затяжка — и серое облачко медленно поднялось от его губ и ноздрей. Наклонившись, он аккуратно собрал горсть острых камешков и, один за другим, лениво швырял их к противоположной стороне каньона. Ещё одна щедрая затяжка дыма — и вторая горсть камешков последовала за первой. Затем, поднявшись, он бросил самокрутку и вернулся к ней.

«Думаю, нам пора идти», — он замялся, — «сестрёнка».

Она подняла на него взгляд с понимающей улыбкой. «Спасибо тебе — Эйб. Можно нам вернуться вон через тот холм, как думаешь? Я… мне не хочется видеть его снова».

Вместе они взобрались на низкий холм у устья каньона, откуда он увидел несчастье, покуда девушка решительно держала взгляд устремлённым вперёд, чтобы не видеть мёртвого коня на равнине внизу. Когда вершина холма оказалась между ними и каньоном, она попросила его остановиться, и вместе они стояли, глядя вниз и вдаль, на широкие просторы Королевской Впадины.

«Разве не величественно? Разве не жутко?» — сказала она тихим, благоговейным тоном. — «Прямо-таки больно. Кажется, будто зовёт — зовёт; ждёт — ждёт кого-то. Порой мне думается, что, может, меня. Я боюсь её — ненавижу её — люблю её так сильно». Голос её дрожал от сильного чувства, и землемер, взглянув на неё, увидел её широко раскрытые глаза, её напряжённое выражение — и почувствовал, как и Провидец, что она и вправду чем-то схожа с пустыней.

«Ты часто сюда ездишь?» — спросил он с любопытством.

«Да, часто», — ответила она. — «Мне никак не обойтись без моей Пустыни, а отсюда её лучше всего видать. Провидец всегда приезжает сюда со мной, когда может. Как думаешь, освоят ли когда-нибудь эту землю?» Она повернулась к нему с этим вопросом.

«Ну, этого никто наперёд сказать не может, знаешь ли», — медленно ответил он. — «Изысканий тут ещё никогда не проводили».

«А вот я, — заявила она с горячностью, — я знаю. Так и будет. Слушай! Разве не слышишь, как она зовёт? Мне думается, именно этого она и дожидалась все эти века».

Землемер улыбнулся, точно потакая ребёнку. «Может, ты и права», — сказал он.

«Вот теперь ты надо мной смеёшься», — быстро отозвалась она. — «Все так делают: отец, и Провидец, и Техас, и Пэт. Но вот увидишь! Хотя мне и думается, что Провидец в глубине души считает, что я права, только он всегда, как и ты, говорит, что изысканий никогда не проводили; а порой мне кажется, что даже отец — в самой глубине сердца — тоже в это верит».

Всю долгую дорогу до дома Барбары они говорили о Пустыне и о мечтах Провидца об Освоении земель; и Эйб рассказал ей, как наконец те «тупоголовые капиталисты», как называла их Барбара, открыли глаза. Сам великий Джеймс Гринфилд прочёл статью Провидца «Освоение земель с точки зрения вкладчика» и написал ему письмо. В итоге этой переписки инженер отправился в Нью-Йорк; и теперь компания, учреждённая Гринфилдом, посылала его на юг осмотреть большую территорию и составить доклад о возможностях её освоения.