Лунный князь. Беглец

Он был один! Над ним не было жреца! А значит, дарэйли свободен – вот что страшно.

Это могло стать началом катастрофы, грозившей если не повторением легендарной войны Трех миров, то чем-то очень близким к тому.

* * *

Ринхорт, исчезнув куда-то ночью, вернулся под утро, привел двух оседланных вороных и поднял меня ни свет, ни заря, сунув в руки меч.

– Владеть обучен? – насмешливо блеснули черные глаза.

Я пожал плечами. Проверил баланс. Меч как меч – не длинный, не тяжелый, с простой гладкой рукоятью, удобно лежавшей в руке. Такие обычно были на вооружении у городской имперской стражи, с такими же на меня напали в дворцовом архиве.

Мои руки, похоже, привыкли к оружию, потому как никакого неудобства не ощущалось. Наоборот, появилось чувство защищенности, словно до сих пор я ходил голым, не осознавая наготы.

Вот вороные были хороши, чувствовалась порода. Где Ринхорт добыл таких красавцев, я не стал выяснять. Хотя, напрасно: не зря же дарэйли так нервничал и торопился, что даже завтрак отложил, как потом оказалось, на ужин.

Пока я увязывал в узелок выданную нам краюху хлеба, козий сыр и пару луковиц, Ринхорт сказал паттеру, что из ближайшего храма Единого пришлют повозку забрать больного и смотрителя на смену. А о том, что говорить своим иерархам, а о чем умолчать, слуга Единого и сам разберется, но он должен знать, что среди его братьев немало тайных жрецов Эйне. И, чем выше иерарх, тем вернее окажется, что он поклоняется двум богам.

Паттер только укоризненно покачал головой.

Оставив увесистый кошель с деньгами в руках растерянного смотрителя, рыцарь направился к двери.

– Демоны всегда пытаются купить душу за металл, – проворчал старик ему вслед. – А ты не подумал, что если алчный кто увидит хоть один золотой в моих руках, то убьет калеку, возьмет грех на душу?

Ринхорт обернулся, нахмурившись:

– Тут серебро. Золото я оставил у надежного человека, он присмотрит за тем, чтобы ты получил хороший уход.

– Откуда у тебя, бывшего в рабстве, деньги? Ты взял их у мертвого жреца?

Ноздри рыцаря раздулись от гнева:

– Я не мародер! Я – дарэйли металла! Забыл? Не беспокойся, деньги не украдены ни у мертвых, ни у живых.

– Да не серчай ты так! Ты ведь темный, а темные не могут создавать, почитай, ничего, вот и спросил.  Приму я твою помощь, – соблаговолил смотритель и покосился на меня, в нетерпении переминавшегося у двери. – Вот еще что, Ринхорт… Видал я всяких из ваших – и светленьких, и темненьких. Мальчишка-то этот не прост. Ты уж не оставляй его, несмышлен он еще.

Я возмущенно фыркнул и, вылетев за дверь, привалился к рассохшемуся косяку и сосредоточился на изучении древесного узора, удивляясь тонкой вязи. Сердце вдруг бухнуло у самого горла: в ином мире я отвык от таких простых вещей, как годовые кольца? Разве там не было деревьев?

– Не оставлю, – донесся голос Ринхорта. – Да, чуть не забыл… Как твое имя, благой паттер?

– Да на что тебе мое имя? Смотритель я усопшим. Поминальщик. А имя и сам давно забыл.

– Спасибо, что раны ему залечил, смотритель. Видел я шрамы.

– Вы и сами хорошо восстанавливаетесь, – возразил паттер.

– Но не так быстро.

– Так это мой пес ему помог. Хороший был пес, жаль его. Благодарствую, что привел замену.

– Пес? – засмеялся Ринхорт. – Тогда понятно. Ну, прощай, святой Кейен.

Едва вскочив в седла, мы помчались так, словно вот-вот на нас обрушатся вражьи орды, и вертевшийся на языке вопрос, почему это Ринхорт назвал какого-то кладбищенского сторожа святым, задать было невозможно.

Порадовало, что и к верховой езде (гонке, что уж там) мне не надо было привыкать: держался я в седле более чем сносно, и научиться этому я мог только в Линнерилле. Вот только… не было там лошадей – пришла уверенность. Было что-то другое и очень быстрое. Но в глазах помутилось, и я оставил попытку вспомнить.

Городское кладбище находилось не так далеко от столицы, как хотелось бы. Только через час бешеной скачки, когда признаки человеческого жилья растворились в лесах, через которые пролег довольно пустынный тракт, а меня уже изрядно мутило с непривычки, рыцарь соизволил сбавить темп и дать передышку вороным.

Вскоре Ринхорт непринужденно болтал, так и не объяснив причины поспешного бегства.

– Тогда святой Кейен отказался и от имени, – рассказывал он, – когда понял, что приписывают ему люди святость, которой, как он считает, может обладать только Единый. Он отказался помогать больным и хворым и покинул обитель, разжиревшую на подаяниях от паломников. За это люди, озлобившись, его прокляли, а иерархи отлучили его, как еретика.

– Он говорил, что у него был внук Лостер. Разве может быть внук у монаха, да еще и святого?

– Не спеши с выводами, Райтэ. На островном языке, откуда он родом, «лостер» означает «продолжатель». У него все дети – Лостеры. Он бродит по миру, появляясь там, где помощь требуется, а в Нертаиле черная хворь уже месяц людей косит. Но Кейен никогда не оказывает помощь впрямую, вот и прячется. Его можно встретить в самых неожиданных местах.

У меня было совсем другое представление о целителях.

– А как тогда он лечит?

– Через птиц и зверей. Собак посылает, а собаки считаются у суеверов нечистыми животными, не каждый пустит. Тогда псы рядом где-нибудь шатаются, спят под забором, кости грызут, никто и не подумает, что посланники. Или кошек направляет страждущим, а то  и птиц. Споет такая птичка под окном, и слепой прозреет.

– И все ради того, чтобы его самого не заподозрили в помощи?

– Да, самый правильный святой, я бы сказал.

– Что демоны понимают в святости? – фыркнул я.

Ринхорт засмеялся:

– Демоны-то как раз понимают.

– Ты потому его знака испугался и не убил?

– Я же все-таки не демон. Убил бы, если б мой жрец приказал, – жестко сложились губы рыцаря. – Потому и считают нас многие воплощенными демонами. Но грешен ли топор в том, что срубил дерево?

– Грешен. Мог бы и поломаться.

– Мы слишком прочные топоры.

– Тогда руку отрубить, его держащую, – кровожадно предложил я.

– Это только ты смог. Вовремя отрубил, когда твой жрец еще топор на топорище не успел насадить, первую инициацию провести до конца. Потом не слететь.

Он замолчал, стиснув зубы до скрипа, и я почувствовал ненависть его сердца – по эху, откликнувшемуся в груди.

Вскоре Ринхорт резко свернул с тропы и остановил коня на поляне в гуще леса. Вынул пару мечей из ножен.

– Слазь, Райтегор, разомнемся.

Где бы и у кого за выпавшие из памяти годы я ни учился биться на мечах, вынужден признать: плохо учился.

Я едва встал в стойку, но не успел даже глазом моргнуть, как мой меч вывернула из руки неодолимая сила, за спиной оказался ствол дерева, гостеприимно вонзивший между лопаток сломанный сучок, а к шее было приставлен кончик клинка.

Острые ощущения.

– Попробуем еще раз? – усмехнулся черноглазый дарэйли, отводя оружие.

На этот раз рыцарь двигался не так стремительно, но ни о какой моей контратаке и речи не могло быть – меч бы удержать. Мощные удары Ринхорта ломали мои блоки, я, как дурак, велся на обманные выпады, и через считанные мгновения несколько легких порезов позорно разукрасили мое тело, а рубаха напоминала порубленный капустный лист.

А потом началось и вовсе несусветное.

Я подумал, что этот треклятый дарэйли задумал меня убить, а перед этим издевательски погонять, как муравья соломинкой. Меч он у меня быстро выбил и не давал его поднять. Даже близко не подпускал. Никакого благородстваю

То и дело вспарывали воздух удары его клинка, ставшего почему-то куда длиннее, чем был в начале убийственной тренировки. Я не просил пощады – уворачивался, кувыркался, отпрыгивал или подныривал под летящий меч и, наконец, совсем озверел от гнева. Да как он смеет, этот предатель, убивать меня, доверившегося слову рыцаря?

Меня, Райтегора Энеарелли!

И тогда произошло непонятное: что-то подбросило меня в воздух и яростно обрушило на убийцу, испарив в алой вспышке сверкнувший в глаза меч рыцаря, сдунув его, как пушинку с одуванчика. Пользуясь тем, что противник ослеплен, я метнулся к своему мечу, подобрал с травы.

Ринхорт рухнул наземь, его доспехи накалились докрасна, и я  испугался и отвел руку с мечом от горла поверженного:

– Эй, ты жив?

– Жив, – прохрипел рыцарь с улыбкой неземного счастья. – Ты знаешь, что сделал, Райтэ?

– Победил.

– Ну, да. Последние мгновенья я даже защищался, и без шуток. Но главное сейчас не в этом, – Ринхорт, морщась от боли, поднял руку. Его доспехи остывали медленно, на перчатке и налокотнике еще багровели жаркие узоры, но паленой человеческой плотью совсем не пахло. – Главное в том, как ты это сделал. А победил ты меня, как темный дарэйли металла. Вот это я и хотел узнать – породившую тебя сущность. Раскрыть ее можно в серьезной драке не на жизнь, а на смерть. Прости, что не предупредил. Нельзя было.

– Ладно, чего уж там, – как победитель, я великодушно простил. – Я уже понял, что ты связан с металлом, но объясни, как это проявляется? Я не чувствую в себе такой силы.

Ринхорт восстановился быстро, и никакие ожоги его, казалось, не беспокоили. Да и были ли они? Я вот тоже едва не сгорел во дворце, а на мне уже ни следа. Рыцарь сел, оперев локти о согнутые колени.

– Тебе подчинился металл, Райтэ. Так же, как подчиняется мне. Это моя сила и власть. Я чувствую любой металл, как самого себя, вижу его в руде еще нерожденным. А расстояние, на котором я могу подчинить себе все металлические вещи, зависит от полноты силы дарэйли. Сейчас, надо признать, она не велика. Ты меня здорово пощипал.

– Значит, я все-таки темный?

– Почему тебя это огорчает? Это лишь человеческие условности: темный, светлый… На самом деле всё куда сложнее. В каждом из нас есть немного от противоположности – для этого и растят жрецы близнецов до семи лет вместе. Темный дарэйли разрушает. А ты уничтожил мой меч и почти расплавил доспехи.

– А светлый дарэйли металла как бьется?

– Приемов у них много, но в основе – не разрушение, а созидание и защита. Если я могу только призвать какой-нибудь потерянный меч, то они создадут любое оружие из любого металла, что окажется под рукой. С равным мне светлым я бы дрался почти вечность, пока мы оба не исчерпали бы свои силы. Они не бесконечны, – Ринхорт поднялся, свистом подозвал лошадей. – Нам пора, Райтэ, хватит прохлаждаться.

Уже забравшись в седло, я спросил:

– Что значит – породившая меня сущность? Княжна Сеана была женщиной, человеком. И твоя мать – тоже, раз они сумели нас родить. Как вообще становятся нелюдью, дарэйли?

Горькие складки пролегли у губ Ринхорта, состарив молодое лицо. Он придержал вороного, перейдя на шаг, покачал головой:

– Не знаю, стоит ли говорить об этом сейчас, принц. Слишком много правды зараз – не всегда благо для рассудка.

– После Лабиринта мне уже плевать на благо для моего рассудка.

– И то верно. Тогда вспомни последние годы перед бегством из святилища. Твоя мать прятала лицо даже от своих детей, не так ли?

Я кивнул. Императрица постоянно носила на людях густую вуаль, а перед смертью не снимала ее даже перед нами, и ее руки всегда были обтянуты тонкими перчатками.

При дворе шептались, что у нее неизлечимая болезнь, и свет вреден ее коже. Но я помнил ее лицо, еще не пораженное болезнью, большие серые глаза, полные любви и страдания, прикосновения ее ладоней. Помнил с младенчества, которое люди обычно забывают. Помнил и то, как от удара ножа в руке Ионта тело матери распалось в серебристый светящийся дым, и два крылатых луча протянулись к нашим с братом сердцам.

– Наши матери… – прошептал Ринхорт. – Их у каждого из нас – две. Небесная и земная. Живая небесная сущность – в плену у распадающейся земной плоти. Их боль даже нам, темным дарэйли, не представить. Это страшно, что с ними делают Гончары. Страшнее, чем то, что делают с нами, их детьми. Я не видел первоначального ритуала, когда призывают и формируют эйнеру – на эти таинства рабов не допускают. Но тайком читал у Пронтора книгу. И запомнил.

Устремив немигающий взгляд черных глаз в небо, дарэйли словно читал руны алых закатных облаков:

«Важно, чтобы душа успела покинуть подготовленное к приятию небесной сущности тело жертвы, но ее плоть, ставшая «глиной», еще жила, иначе погибнет зароненное в нее семя. Только в живую плоть может пролиться небесный дар. И с этого мгновения все зависит от твердости духа, чуткости и расторопности жреца, ибо нисшедшая сила столь велика, что может разорвать слабый телесный сосуд и уничтожить все вокруг. Под руками и молитвами Гончара и воздействием плененной сущности «глина» перемешивается, преобразуется и становится эйнерой.

В жилах эйнеры течет уже преобразованная субстанция. При этом земная плоть непрерывно подтачивается, деформируется, но вместе с тем небесная сущность приспосабливается к новому существованию и, пытаясь сохранить себя, из жизненной влаги, сохранившейся в  жертвенном теле, создает малые сосуды, запечатлевая в них свой дар. Если зародыш в жертве один, эйнера всегда сотворяет его копию, близнеца. Возможно потому, что ее сила полярна».

Меня передернуло от чувства гадливости.

– Это самое мерзкое, что мне доводилось слышать в жизни, Ринхорт.

– Дальше – еще омерзительнее. Дарэйли зреют в материнском теле не менее полугода и не более года. Затем нас принудительно вынимают, так как рожать эйнера не может, ее тело уже не совсем человеческое и условно живое. Разлагающийся труп – вот что она такое. В той книге написано, что при более долгом сроке «обжига» измененной кровью качество «сосудов с дарами» ухудшается.

– Дерьмо какое! – прошептал я, сжав кулаки. – Качество!

– Выводят же люди породы скота на убой, и это никого не волнует, – зло усмехнулся он. – Эйнеры – неустойчивый симбиоз земного тела и небесного духа. Дарэйли – уже устойчивое слияние, потому что сила наших матерей уже разделена и усмирена, и наша плоть адаптирована к такому симбиозу.

Я надолго замолчал в потрясении. Вспоминал, что знал о своей семье, если не будет кощунством это так назвать. Мы с братом и мамой точно были семьей. А рыжий император…

Когда новообращенный Ионт жестоко подавлял бунт княжества Энеарелли, то мою бабушку и дядю он бросил в подземелье их замка. А моего деда, закованного в колодки, увез в Нертаиль в том же обозе, что и его дочь. Жених не стал перед свадьбой огорчать невесту смертью ее ближайших родственников. Князь Дорант отказался принести вассальную присягу даже после того, как увидел корону императрицы на челе дочери, и был брошен в казематы Лабиринта Нертаиля.

Я знал, что Сеана не просила за отца, и Дорант проклял забывшую его дочь – Ионт говорил нам. Получается, дед не знал, что супружеским ложем его дочери стал ритуальный круг в подземном святилище Эйне. Не знал, что сероглазая княжна оставила Подлунный мир в первую же брачную ночь. Знает ли он это сейчас?

Получается, с тех пор жило лишь ее тело, преобразованное жрецом в сосуд для нечеловеческого духа. И в пять тысяч пятнадцатом году от Спасения мира оно породило меня и брата, выкормило нас, говорило с нами на чуждом Подлунному миру языке, который понимали только служители Эйне и мы с Дьятом.

Закутанное черной вуалью, становившейся плотнее с каждым годом, тело мертвой Сеаны семь лет сопровождало Ионта во всех его походах, вдыхало запах крови на полях сражений, стояло на обломках поверженных крепостей и, положив руки на наши плечи, двух маленьких принцев, принимало вместе с супругом вассальные клятвы земных царей.

Оно страдало и человеческими, и нечеловеческими муками и распалось только через семь лет и девять месяцев после брачной ночи.

Мне мутило от отвращения к Гончарам. Казалось, даже в Линнерилле, наверняка настолько чудовищном, что моя память отказывается его помнить, не додумались бы такого изуверства.

– Ради чего такие пытки, Ринхорт?

– Ради того, чтобы вылепить абсолютных рабов, послушных жрецам, как пальцы их рук.

– Насчет абсолютных они заблуждались. Я отомщу им.

– Как? – горько скривились его губы. – Будем убивать каждого встречного жреца? Хотя их не так и много в мире, но замучаешься искать. Это же не храмовики, которые все как на ладони. И они не бессильны, Райтэ. Так легко, как ты устранил Пронтора, больше не получится. Они уже предупреждены. Гончары – мощь, с которой нам вдвоем не справиться.

– А если вступить в союз с храмовиками?

Ринхорт покачал головой:

– Они с Гончарами хоть и гоняют друг друга периодически, соперничают, но вполне уживаются. Даже Врата разделили. Гончары охраняют входы в Линнерилл, храмовики – в Эстаарх. В конце концов, считается, что сам Эйне стремится слиться с Единым, богом Небытия. Прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее, Сущее – вечно исчезающее между двумя вечностями. Среди храмовиков есть тайные Гончары, точно знаю. Лучше держаться от слуг Единого подальше.

– Может, они хотя бы мешать не будут. Остается лишать рабов каждого встречного Гончара, – вздохнул я.

– Убивать, – жестко сказал дарэйли. – Не лукавь, как жрецы, называй вещи своими именами. Но это не выход. Надо понять, что такое Эйне.

– Издеваешься?

– Ничуть. Хорошо, упростим задачу. Если жрецу отвечает бог Сущего, то нужно узнать, как происходит эта связь, и возможно ли ее блокировать.

– Ты предлагаешь мне стать Гончаром? – фыркнул я. – Как иначе это узнать?

– Тогда еще упростим. Нужно выяснить, откуда по молитве жреца приходит в мир небесный дух, и как перекрыть источник. А потом уже нейтрализовать оставшихся Гончаров. Причем, всех, сразу и навсегда.

– И это ты называешь – упростим? Да тут нужна божественная власть над всем Подлунным миром!

– А почему бы не попробовать? – подмигнул демон-искуситель. – Ты же создан Завоевателем!

Я заткнулся. Толку говорить с ошалевшим от свободы вчерашним рабом. Ему уже божественную власть подавай…

План моих ближайших действий был пока весьма скромным: дойти до замка Энеарелли и добиться от деда признания меня княжичем. Это самый первый шаг к власти. Но все упиралось в вопрос: почему дед в союзе с Гончарами? Или жрецы его принудили, как Ионта в свое время? И не отправлюсь ли я вместо родственных объятий прямиком в рабство?

– Не понимаю, почему ты решил идти именно в замок? – недоумевал Ринхорт. – Не примут они тебя. Люди нам не родственники настолько, что общих детей не бывает. Наша связь с земным телом матери весьма условна.

– Это ты так считаешь. А я лично хочу рассказать князю, что стало с его дочерью. Передать кольцо. Императрица не случайно его берегла. А там посмотрим.  Замок деда – хоть какая-то зацепка для меня в мире. Куда еще мне идти?

– Да куда угодно. Туда, где нас точно не поймают. Я вот всю жизнь мечтал посмотреть на Южные и Северные Пустоши, узнать, что прячут жрецы за недоступными даже нам пределами.

– Проверяешь, не лишился ли я еще и ума, а не только памяти? – обиделся я. – Если они там что-то прячут, то и охрану поставили, не дай Эйне. И это ты называешь «точно не поймают»?

Ринхорт засмеялся:

– Да, это я так, помечтал. Как узнал об этой тайне, так она мне покоя не дает. Гончары не только нас, они и людей туда близко не пускают. Да те и сами в лютый холод не полезут. Нам-то не страшно, но рабам и мечтать было нечего. А тут такая возможность воспользоваться свободой! – он сделал выжидающую паузу, но я не купился. После тяжко ржавого вздоха и сетований на излишнее благоразумие – это он обо мне, угу – неоперившейся молодежи поступило еще одно предложение: – Есть еще Серые Пески. Говорят, в пустыне на материке Хронг, если преодолеть горы и пойти на восток, есть место, где песок превращается в каменную реку, и за ней находится вход в Царствие Небесное.

– Ага, сейчас, – заржал я. – И каждому входящему – по короне. Я только что вернулся из одного такого… царствия.

– Какой ты скучный! А вдруг там не еще одни врата к высшим уродам, а настоящий рай для дарэйли?

– Вместе с ангелами – Гончарами? – поднял я бровь.

Мечтательность мгновенно ушла из черных глаз рыцаря.

– Ты прав. В любом случае надо сначала здесь разобраться с ними. Но не вдвоем же, Райтэ!

– У князя Энеарелли есть войско, – напомнил я. – И корабли. Мой дед когда-то контролировал воды Закатного моря.

– Лучше бы держаться от его войска подальше. Но, раз ты решил, давай дерзнем. Подумаешь, армия, – самонадеянно фыркнул укротитель железа.

Споры спорами, а сидеть здесь и ждать погоню – а ее обязательно отправят, не один же Ринхорт у жрецов в запасе – еще глупее. Будет ли князь Энеарелли мне рад, вопроса даже не стояло: разумеется, нет. Ионт говорил нам с братом, что старик проклял и нас вместе с дочерью, и теперь я просто обязан сказать деду в глаза, как он не прав.

Показавшийся на пригорке монастырь Единого – настоящую крепость с характерными восьмигранными шпилями, венчавшими храмы – мы обогнули, хотя жрать мне хотелось зверски, да и седло я уже искренне ненавидел. О ночлеге в постелях можно было надолго забыть.