Каннибалы и короли. Истоки культур
- -
- 100%
- +
Преодолеть подобную систему представлений нелегко. Тем не менее всё больше людей не может отделаться от ощущения, что под оболочкой индустриального общества скрывается пустота, а нашим потомкам, несмотря на создаваемые посредством СМИ образы наполненного весельем досуга, придётся работать всё более упорно, чтобы сохранить хотя бы те немногие блага, которыми мы наслаждаемся сейчас. Великий индустриальный рог изобилия не только загрязняет планету отходами и ядовитыми веществами, но и извергает из себя всё более низкопробные, дорогостоящие и некачественные товары и услуги.
Задача этой книги заключается в том, чтобы заменить прежнее викторианское представление о прогрессе как о движении вперёд и вверх более реалистичным описанием культурной эволюции. Всё, что происходит сегодня с уровнем благосостояния, имело место и в прошлом. Наша культура – не первая, чьи ожидания были обмануты технологиями, и не первая, достигшая пределов собственного роста. В предшествующих культурах технологии тоже не раз терпели крах, но на смену им неизменно приходили новые. То же самое касается пределов роста: за их достижением и преодолением следовали лишь очередные аналогичные процессы. Многое из того, что мы считаем современными проявлениями прогресса, в действительности представляет собой лишь восстановление образцов, которые были массово доступны в доисторические времена.
Человеческие сообщества каменного века вели более здоровую жизнь, нежели большинство людей, обитавших на планете после завершения этой эпохи: во времена Римской империи в мире присутствовало больше болезней, чем когда-либо прежде, и даже в Англии начала XIX века средняя продолжительность жизни детей, вероятно, не слишком отличалась от аналогичного показателя за 20 тысяч лет до этого. Кроме того, охотникам каменного века для пропитания требовалось работать меньше времени, чем не только среднестатистическим китайским и египетским крестьянам, но и сегодняшним фабричным рабочим – даже несмотря на то, что в распоряжении последних имеются профсоюзы. Что же касается таких благ, как хорошая еда, развлечения и эстетические удовольствия, то первым охотникам и собирателям была доступна роскошь, которую в наши дни могут себе позволить лишь самые богатые американцы. Ради того, чтобы провести пару дней на фоне лесов и озёр, где можно подышать чистым воздухом, современному руководителю нужно трудиться пять дней. В наши дни для того, чтобы получить такую привилегию, как несколько квадратных футов травы под окном собственного дома, нужно всей семьёй работать и копить деньги на протяжении тридцати лет – и это, подчеркнём, привилегия немногих. «Еда без мяса – не еда», говорят американцы, чей рацион богат (кое-кто считает, что даже слишком) животными белками, однако две трети из ныне живущих людей – вегетарианцы поневоле. В каменном веке рацион с высоким содержанием белка и низким содержанием крахмала был доступен для всех, причём мясо не замораживали и не накачивали антибиотиками и искусственными красителями.
Впрочем, эта книга написана не для того, чтобы умалить преимущества уровня жизни нынешних американцев и европейцев. Невозможно отрицать, что сегодня мы живём лучше, чем наши прабабушки и прадедушки в прошлом веке. Невозможно оспорить и то, что наука и техника способствовали улучшению качества питания и здоровья, продолжительности жизни и комфорта сотен миллионов людей. В таких сферах, как контрацепция, защита от природных катаклизмов, лёгкость транспортного сообщения и коммуникаций, мы явно стоим выше даже самых зажиточных обществ прошлого. Однако вопрос, который больше всего занимает автора этой книги, заключается не в том, реальны ли достижения последних 150 лет, а в том, являются ли они устойчивыми. Можно ли рассматривать появившийся не так давно индустриальный рог изобилия как высшую точку единственной непрерывно нарастающей кривой материального и духовного подъёма – или же это лишь напоминающий пузырь сверхновый протуберанец, возникший на кривой, которая с одинаковой частотой движется то вниз, то вверх? Полагаю, что фактическим данным и объяснительным принципам современной антропологии в большей степени соответствует второе представление.
Автор этой книги задался целью продемонстрировать взаимосвязь между материальным и духовным благополучием и затратами/выгодами различных систем, предназначенных для увеличения производства и контроля над ростом населения. В прошлом непреодолимое давление воспроизводства населения, связанное с отсутствием безопасных и эффективных средств контрацепции, постоянно приводило к циклам интенсификации производства. Такая интенсификация всегда оборачивалась истощением окружающей среды, в результате чего обычно появлялись новые производственные системы, каждая из которых имела собственные своеобразные формы институционализированного насилия, непосильного труда, эксплуатации или бесчеловечности. Поэтому давление со стороны воспроизводства населения, интенсификация и истощение окружающей среды оказываются ключевыми факторами для понимания эволюции семейной организации, отношений собственности, политической экономии и религиозных верований, включая пищевые предпочтения и табу. Современные методы контрацепции и прерывания беременности вступают в игру в качестве, возможно, решающих новых элементов этой картины, поскольку они устраняют те невыносимые наказания, которые ассоциируются со всеми существовавшими прежде прямыми методами преодоления репродуктивного давления при помощи контроля над рождаемостью. Тем не менее новые технологии контрацепции и прерывания беременности, вероятно, появились слишком поздно. Современные общества, существующие в государственной форме, неустанно стремятся к интенсификации индустриального способа производства. Сейчас мы лишь начинаем расплачиваться за истощение окружающей среды, связанное с этим новым витком интенсификации, поэтому невозможно предсказать, какие новые ограничения потребуются для преодоления пределов роста индустриального уклада.
Автор осознаёт, что его теоретические представления об историческом детерминизме, скорее всего, спровоцируют недоброжелательную реакцию. Кого-то из читателей оскорбят представленные в книге указания на причинно-следственные связи между каннибализмом, религиями любви и милосердия, вегетарианством, детоубийством и издержками/прибылями производства. Как следствие, автора могут обвинить в стремлении заключить человеческий дух в замкнутую систему механических отношений. Однако мои намерения были прямо противоположными: то обстоятельство, что слепая форма детерминизма управляла прошлым, не означает, что она должна править и в будущем.
Прежде чем переходить к основному содержанию книги, следует пояснить значение слова «детерминизм». В контексте науки XX века больше не идёт речь о причинах и следствиях в смысле механического взаимно-однозначного соответствия между зависимыми и независимыми переменными. Физика элементарных частиц уже давно руководствуется принципом неопределённости Гейзенберга, который применительно к микрочастицам заменяет причинно-следственные определённости причинно-следственными вероятностями. Поскольку в физике парадигма «одно исключение опровергает правило» утратила своё господство, лично я не намерен навязывать её феноменам культуры. Под детерминистическими отношениями между культурными феноменами я понимаю лишь то, что схожие переменные в схожих условиях, как правило, порождают схожие последствия.
Поскольку я уверен, что отношения между материальными процессами и моральными предпочтениями представляют собой отношения, основанные на вероятностях и подобиях, а не на определённостях и тождествах, можно с лёгкостью быть уверенным и в том, что история является детерминированной, однако люди обладают способностью к реализации собственного морального выбора и свободы воли. Фактически я настаиваю на возможности невероятных исторических событий, предполагающих непредсказуемые изменения нормальных причинно-следственных отношений между материальными процессами и ценностями, – а следовательно, все мы несём ответственность за свой вклад в историю. Но утверждать, что мы, люди, обладаем способностью приводить культуру и историю в соответствие со стандартами по собственному свободному выбору, не значит утверждать, что история действительно является выражением этой способности. Это вовсе не так: как будет показано ниже, в целом культуры эволюционировали по параллельным и сходящимся траекториям, которые являются чрезвычайно предсказуемыми, если мы обладаем знанием о процессах производства, воспроизводства, интенсификации и истощения. Сюда же относятся, среди прочего, ритуалы и верования, которые вызывают у людей во всём мире как отвращение, так и трепетное отношение.
По мнению автора, свобода воли и моральный выбор практически не оказывали значительного воздействия на те траектории, по которым до недавнего времени развивались системы социальной жизни. И если мы это призна́ем, то всем, кто озабочен защитой человеческого достоинства от угрозы механического детерминизма, следовало бы вместе со мной поразмыслить над таким вопросом: почему социальная жизнь вплоть до сегодняшнего дня в подавляющем большинстве случаев состояла из предсказуемых механизмов, а не наоборот? Убеждён, что одним из самых больших существующих препятствий на пути реализации свободного выбора для достижения таких невероятных целей, как мир, равенство и благоденствие, является неспособность осознать те материальные эволюционные процессы, которые обусловливают сохранение войн, неравенства и бедности. Результатом умышленного пренебрежения наукой о культуре становится избыток моралистов, которые настаивают на том, что всё непроизвольно им навязанное является порождением их свободной воли, тогда как миллионы людей, которые могли бы быть свободными, сами ввергают себя в новые формы рабства, не понимая своих шансов на свободный выбор. Чтобы изменить социальную жизнь к лучшему, нужно начать с понимания того, почему обычно она меняется к худшему. Именно поэтому я считаю разновидностями морального двуличия игнорирование причинно-следственных факторов культурной эволюции и пренебрежительное отношение к шансам на желаемый результат.
Глава I. Культура и природа
Исследователи эпохи Великих географических открытий, отправлявшиеся в новые для европейцев земли, не сразу поняли закономерности обычаев и институтов в глобальном масштабе. В некоторых регионах – например, в Австралии и в Арктике, в южной оконечности Американского континента и в Африке – они обнаружили группы людей, которые по-прежнему жили во многом так же, как давно позабытые предки европейцев из каменного века: группами из двух-трёх десятков человек, разбросанными по необъятным территориям, постоянно перемещающимися и добывающими пропитание исключительно с помощью охоты на животных и сбора дикорастущих растений. Казалось, что эти охотники-собиратели относятся к какому-то редкому и исчезающему виду существ. В других регионах – в лесах восточной части Северной Америки, в джунглях Южной Америки и Восточной Азии – встречались более компактные человеческие популяции, которые обитали в сравнительно устойчивых сельских поселениях. Основой таких сообществ было сельское хозяйство, а их деревни могли состоять из одной-двух больших коллективных построек, но и у этих людей оружие и хозяйственный инвентарь представляли собой реликты доисторического периода.
Более крупные поселения располагались на берегах Амазонки и Миссисипи, а также на островах Тихого океана – иногда они насчитывали тысячу и более жителей. Некоторые такие сообщества организовывались в конфедерации, приближавшиеся к возникновению государственности. Несмотря на то, что европейцы преувеличивали «дикость» таких сельских общин, в большинстве своём их обитатели коллекционировали головы врагов в качестве трофеев, заживо поджаривали на огне захваченных в плен и поедали человеческую плоть во время ритуальных пиршеств. Впрочем, не будем забывать, что «цивилизованные» европейцы тоже пытали людей – например, в ходе процессов над ведьмами, – а если они и брезговали поеданием друг друга, то не возражали против истребления целых городов.
В других территориях первооткрыватели, разумеется, сталкивались с полноценно сложившимися государствами и империями, во главе которых стояли деспотические правители и господствующие классы, а задачи обороны решались при помощи регулярных армий. Именно эти великие империи с их большими городами, монументами, дворцами, храмами и сокровищами манили Марко Поло, Колумба и их многочисленных последователей за океаны и пустыни. Именно там находился Китай – величайшая империя мира, огромная и сложно организованная держава, правители которой презирали «краснолицых варваров», являвшихся к ним с прошениями из ничтожных королевств за пределами цивилизованного мира. А ещё там была Индия – страна, где почитали коров, а неравномерное распределение жизненных невзгод между людьми ставилось в зависимость от заслуг каждой души в её предшествующем воплощении. Наконец, в тех неведомых краях располагались государства и империи коренных народов Америки – целые миры, каждый из которых обладал собственными искусством и религией. У инков европейцы обнаружили огромные каменные твердыни, подвесные мосты, хранилища, где регулярно поддерживались запасы зерна, и контролируемую государством экономику, а у ацтеков – кровожадных богов, которые питались человеческими сердцами, и неустанное стремление к всё новым жертвоприношениям. Впрочем, уникальные качества были присущи и самим европейцам: они вели войны во имя Христа, маниакально покупали и продавали товары ради наживы, а их могущество было непропорционально большим в сравнении с их численностью благодаря хитроумному владению искусством механики и инженерии.
Что означала эта закономерность? Почему одни народы забросили образ жизни, основанный на охоте и собирательстве, а другие его сохранили? И почему среди тех народов, которые занялись сельским хозяйством, одни довольствовались деревенской жизнью, тогда как другие последовательно продвигались к образованию государств? Наконец, почему одни из тех народов, которые сформировали государства, возвысились до масштаба империй, а другие нет? Почему одни народы поклонялись коровам, а другие скармливали человеческие сердца богам-каннибалам? Неужели история человечества, рассказанная уже не одним, а десятью миллиардами идиотов [5], есть не что иное, как игра случая и страсти? Полагаю, что это не так, и что в мире всё же присутствует некий доступный нашему пониманию процесс, который управляет сохранением общих культурных форм, инициирует изменения и предопределяет траекторию их трансформации в параллельных или расходящихся направлениях.
В основе этого процесса лежит тенденция к интенсификации производства – затрат большего количества земли, воды, полезных ископаемых или энергии на единицу времени или площади. В свою очередь, интенсификация представляет собой постоянно возникающую реакцию на угрозы для сложившегося уровня благосостояния. В самом начале человеческой истории такие угрозы появлялись главным образом из-за изменений климата и миграций людей и животных. В дальнейшем же основным стимулом стала конкуренция между государствами. Однако вне зависимости от её непосредственной причины интенсификация всегда контрпродуктивна. При отсутствии технологических изменений она неизбежно ведёт к истощению окружающей среды и снижению эффективности производства, поскольку возросшие усилия рано или поздно придётся прилагать к более отдалённым, не столь надёжным и менее продуктивным объектам – животным, растениям, почвам, полезным ископаемым и источникам энергии. В свою очередь, снижение эффективности приводит к ухудшению уровня благосостояния, то есть к результату, прямо противоположному желаемому. Однако этот процесс не просто завершается тем, что каждый получает меньше еды, крова и других необходимых вещей в обмен на больший объём труда. По мере снижения уровня благосостояния в успешных культурах изобретаются новые, более эффективные средства производства, которые рано или поздно вновь приводят к истощению природной среды.
Почему люди пытаются решать свои экономические проблемы за счёт интенсификации производства? Теоретически самый простой путь к качественному питанию и долгой энергичной жизни, в которой нет места изнуряющему и монотонному труду, заключается не в увеличении производства, а в сокращении численности населения. Если по каким-то не зависящим от человека причинам – скажем, из-за неблагоприятных климатических изменений, – доступный в расчёте на душу населения объём природных ресурсов сократится вдвое, то людям не нужно пытаться компенсировать это сокращение удвоенными трудовыми усилиями. Вместо этого они могли бы сократить в два раза численность своей популяции – точнее, они могли бы это сделать, если бы не одна большая проблема.
Поскольку выживание нашего вида зависит от такой генетически предопределённой разновидности отношений, как гетеросексуальность, проредить человеческий «урожай» – задача не из лёгких. В доиндустриальную эпоху эффективное регулирование численности населения в принципе предполагало снижение уровня благосостояния. Например, если пойти на сокращение численности населения путём отказа от гетеросексуальных половых контактов, то вряд ли можно говорить о сохранении или увеличении коллективного уровня благосостояния. Аналогичным образом, если для снижения рождаемости в человеческом коллективе повивальная бабка прыгает на живот беременной женщины, чтобы убить плод, а зачастую и саму мать, то выжившие смогут питаться лучше, хотя ожидаемая продолжительность их жизни не увеличится. Наиболее распространённым способом контроля над численностью населения на протяжении большей части истории человечества в действительности, вероятно, была та или иная разновидность детоубийства (инфантицида), жертвами которого становились девочки. Психологические издержки, связанные с убийством или страданиями от голода собственных новорождённых дочерей, можно приглушить, если призвать на помощь культурные нормы и отнести их к классу безличных существ (подобно тому, как современные сторонники абортов, к числу которых относится и автор этой книги, не считают, что эмбрион является младенцем). Однако материальные издержки девяти месяцев беременности списать со счетов не так-то легко. Можно с лёгкостью допустить, что большинство людей, практиковавших детоубийство, предпочли бы избежать гибели своих младенцев. Однако альтернативы – резкое снижение качества питания, ухудшение сексуальных практик и здоровья всего коллектива – обычно расценивались как ещё менее желательный результат (по меньшей мере так происходило в догосударственных обществах).
Суть дела заключается в том, что регулирование численности населения зачастую представляло собой дорогостоящую, а то и травматичную процедуру, выступавшую источником стресса для отдельно взятого человека – в полном соответствии с предположением Томаса Мальтуса, что так будет всегда (пока неправота Мальтуса не была доказана с помощью изобретения резинового презерватива). Именно этим стрессом – или, если использовать более точную формулировку, репродуктивным давлением – объясняется постоянно возникавшая в догосударственных обществах тенденция к интенсификации производства как способу сохранения или повышения общего уровня благосостояния. Если бы не суровые издержки, связанные с контролем над собственным воспроизводством, то наш вид мог бы навсегда сохранить свою организацию в виде небольших, относительно мирных и эгалитарных групп охотников-собирателей. Но из-за отсутствия эффективных и безопасных способов контроля над численностью популяции такой образ жизни оказывался неустойчивым. В ответ на сокращение поголовья крупной дичи, вызванное климатическими изменениями в конце последнего ледникового периода, наши жившие в каменном веке предки, столкнувшись с репродуктивным давлением, прибегли к интенсификации. В свою очередь, интенсификация способа производства, характерного для охотников и собирателей, создала предпосылки для перехода к сельскому хозяйству, а это привело к обострению межгрупповой конкуренции, нарастанию военных конфликтов и эволюции государства – но не будем забегать вперёд.
Глава II. Убийства в раю
Вот как выглядит общепринятое объяснение перехода от жизненного уклада групп охотников-собирателей к деревням земледельцев. Охотникам-собирателям приходилось тратить всё своё время на добывание пищи. Они не могли производить «излишки сверх прожиточного минимума», поэтому существовали на грани вымирания в условиях хронических болезней и голода. В связи с этим их желание закрепиться на какой-то территории и жить в постоянных поселениях было вполне естественным, однако мысль о том, как сажать растения, ещё была им невдомёк. Но вот в один прекрасный день какой-то неведомый гений решил бросить в лунку несколько семян, и вскоре люди стали регулярно заниматься растениеводством. Им больше не требовалось постоянно перемещаться в поисках дичи, и обретённый благодаря изобретению земледелия досуг предоставил им время для размышлений. Всё это обусловило дальнейшее и более быстрое развитие технологий, а следовательно, появилось больше пищи – тех самых «излишков сверх прожиточного минимума», – что в дальнейшем позволило некоторым людям перестать заниматься сельским хозяйством и сделаться ремесленниками, жрецами и правителями.
Первый изъян данной теории заключается в допущении, что жизнь наших предков из каменного века была исключительно тяжёлой. Археологические находки, относящиеся к верхнему палеолиту (период между примерно 30 000 и 10 000 годами до н. э.), совершенно отчётливо демонстрируют, что охотники, жившие в те времена, располагали относительно высоким уровнем комфорта и безопасности. Эти люди не были неумелыми дилетантами. В основе их технологий лежало раскалывание, дробление и придание формы кристаллическим породам – полностью овладев этим процессом, люди каменного века по праву заслужили репутацию лучших за всю историю мастеров по камню. Их на удивление идеально обработанные ножи в форме лаврового листа длиной 11 дюймов [28 сантиметров] и толщиной всего 0,4 дюйма [1 сантиметр] невозможно воспроизвести при помощи современных промышленных методик. С помощью тонких каменных шил и заострённых инструментов – так называемых резцов – люди палеолита создавали оснащённые причудливыми зазубринами наконечники гарпунов из костей и оленьих рогов, из тех же рогов делались имевшие совершенную форму метательные дощечки для копий, а тонкие костяные иглы явно использовались для изготовления одежды из шкур животных. Изделия эпохи палеолита из дерева, волокон и шкур не сохранились до наших дней, но и они, должно быть, отличались высоким уровнем мастерства.
Вопреки распространённым представлениям, «пещерные люди» знали, как оборудовать рукотворные убежища, а собственно пещерами и скальными выступами пользовались в зависимости от особенностей рельефа и потребностей того или иного времени года. Например, на юге России археологи обнаружили останки жилища охотников, сделанного из звериных шкур, которое было обустроено в неглубокой яме длиной 40 и шириной 12 футов [12×3,6 метра] [6]. На территории сегодняшней Чехословакии зимние жилища с круглой планировкой диаметром 20 футов [6 метров] существовали уже более 20 тысяч лет назад. При наличии большого количества меха для использования в качестве ковров и постелей, а также значительного объёма высушенного навоза или жирных костей для растопки очага, такие жилища способны обеспечить крышу над головой, по качеству во многом превосходящую современные городские квартиры.
Что же касается утверждений, будто первобытные люди жили на грани голода, то такое представление с трудом согласуется с невероятным количеством костей животных, которые скопились в различных местах, где в эпоху палеолита забивали добычу. По Европе и Азии тогда перемещались огромные стада мамонтов, лошадей, обыкновенных и северных оленей, бизонов. О способности людей эпохи палеолита систематически и рационально использовать этих животных свидетельствуют кости более тысячи мамонтов, найденные на одной из стоянок в Чехословакии, и останки десятка тысяч диких лошадей, которых с разной периодичностью загоняли на высокую скалу близ нынешнего французского города Солютре, чтобы затем сбросить оттуда вниз. Наконец, сохранившиеся скелеты самих охотников свидетельствуют о том, что питались они необычайно хорошо.
Представление о том, что люди эпохи палеолита круглосуточно трудились, чтобы добыть себе пропитание, сегодня тоже выглядит смехотворным. Их способности собирать съедобные растения, безусловно, не уступали шимпанзе. Как демонстрируют полевые исследования, человекообразные обезьяны в естественной среде обитания тратят на уход за своей внешностью, игры и лёгкий сон столько же времени, сколько им нужно для добычи и приёма пищи. А охотой наши предки из верхнего палеолита, скорее всего, занимались по меньшей мере столь же мастерски, как львы – у этих животных всплески интенсивной активности чередуются с длительными периодами отдыха и расслабления. Более подробные данные по этому вопросу содержатся в исследованиях, посвящённых тому, как распределяют своё время сегодняшние охотники и собиратели. В частности, Ричард Ли из Университета Торонто [Lee 1968, 1969, 1972] подсчитал, сколько времени на поиск пищи тратят современные охотники-собиратели из африканских бушменов. Несмотря на то, что бушмены живут на краю Калахари – пустынной местности, которая по буйству растительности едва ли сопоставима с территорией Франции эпохи верхнего палеолита, – взрослым представителям этого народа достаточно лишь трёх часов в день, чтобы добыть еду, богатую белками и другими необходимыми питательными веществами.