Помпеи
- -
- 100%
- +
Амплиат снял соломенную шляпу, обмахнул ею лицо, словно веером, и взглянул на сына. Сперва ему показалось, будто Цельзиний смотрит прямо перед собой, но потом он заметил, что юноша сидит зажмурившись. Опять этот мальчишка за свое! Казалось бы, он всегда подчиняется приказам. Так нет же: стоит присмотреться, и видишь, что подчиняется он чисто механически, а сам где-то витает мыслями. Амплиат ткнул его пальцем в ребра, и глаза Цельзиния распахнулись.
Ну вот что у него на уме? По-видимому, какая-то восточная чушь. И виноват во всем он сам, Амплиат. Когда мальчишке было всего шесть лет – то есть двенадцать лет назад, – Амплиат построил на собственные средства храм в Помпеях и посвятил его Исиде. Как бывший раб, он не посмел бы построить храм Юпитеру Величайшему, или Матери Венере, или любому другому из наиболее почитаемых божеств. Но Исида была египтянкой, вполне подходящей богиней для женщин, парикмахеров, актеров, изготовителей благовоний и тому подобной швали. Амплиат подарил этот храм городу от имени Цельзиния, чтобы впоследствии ввести мальчишку в городской совет Помпей. И уловка сработала. Но вот чего Амплиат не предвидел, так это того, что Цельзиний отнесется ко всей этой чепухе серьезно. Но он отнесся серьезно и, несомненно, сейчас именно об этом и размышлял – об Осирисе, боге Солнца, муже Исиды, которого каждый день на закате убивает его вероломный брат Сет, несущий тьму. И о том, что всякого человека после смерти будет судить владыка загробного царства, и тем, кого он сочтет достойным, будет дарована вечная жизнь, и они восстанут снова, подобно Гору, наследнику Осириса, карающему юному солнцу, несущему свет. Неужели Цельзиний и вправду верит во всю эту бабью болтовню? На самом деле считает, будто и этот полуобглоданный раб, например, может на рассвете восстать из мертвых и отомстить за себя?
Амплиат повернулся было, чтобы спросить сына об этом, но тут его отвлек раздавшийся сзади крик. Среди сгрудившихся рабов возникло какое-то шевеление, и Амплиат развернулся вместе с креслом. По лестнице, идущей от виллы, спускался какой-то незнакомый ему мужчина. Спускался, махал руками и что-то кричал.
Принципы строительного дела просты, универсальны и беспристрастны. Они повсюду одинаковы – что в Риме, что в Галлии, что в Кампанье. За это Аттилий их и любил. Даже сейчас, на бегу, он отчетливо представлял себе то, чего видеть не мог. Главный трубопровод акведука проходит по склону холма над виллой, заглубленный в землю примерно на три фута, и тянется с севера на юг, от города Байи до Писцины Мирабилис. И тот, кто владел этой виллой во времена возведения Аквы Августы – более века назад, – наверняка должен был протянуть два ответвления к себе. Одно должно впадать в большую цистерну, снабжающую водой весь дом, плавательный бассейн и фонтаны в саду. Если главный трубопровод будет загрязнен, может потребоваться целый день, чтобы примеси разошлись по всей системе водоснабжения – в зависимости от величины цистерны. Но другое ответвление должно поставлять воду из Августы прямиком во все эти многочисленные садки. И всякая проблема, случившаяся с акведуком, мгновенно отразится на них.
Тем временем картина начала приобретать не меньшую четкость: хозяин дома – видимо, сам Амплиат – в удивлении поднялся с кресла, а зрители теперь повернулись спиной к загородке и воззрились на Аттилия, преодолевающего последний пролет лестницы. Аттилий сбежал по бетонному пандусу, ведущему к рыбным садкам; он замедлил шаг по мере приближения к Амплиату, но не остановился.
– Вытащите его! – крикнул акварий, пробегая мимо хозяина дома.
Обозленный Амплиат что-то сказал ему вслед, но Аттилий развернулся на бегу – теперь он семенил спиной вперед – и вскинул раскрытые ладони.
– Пожалуйста! Просто вытащите!
Амплиат уставился на него, разинув рот, но потом, не отрывая взгляда от Аттилия, все-таки поднял руку. Загадочный жест. И тем не менее он породил взрыв бурной деятельности, как будто все только и ждали именно этого сигнала. Управляющий сунул два пальца в рот, свистнул рабу с багром и махнул рукой, изображая, будто что-то достает. Раб тут же развернулся, запустил багор в загородку, что-то подцепил и поволок.
Аттилий тем временем оказался почти у самых труб. Вблизи они были больше, чем выглядели с террасы. Терракота. Две трубы. Каждая – больше фута в диаметре. Они выходили из склона, вместе пересекали пандус и у края воды разделялись, устремляясь вдоль садков, в противоположные стороны. В обеих трубах были устроены грубые люки для осмотра – двухфутовые отверстия, накрытые поверх выпуклой терракотовой заслонкой. Добравшись до них, Аттилий обнаружил, что одну заслонку кто-то снимал, а когда ставил на место, плохо подогнал обратно. Неподалеку валялась стамеска, как будто того, кто ею пользовался, спугнули.
Аттилий опустился на колени, вставил стамеску в щель, просунул поглубже, повернул – и наконец-то смог поддеть край заслонки пальцами. Он снял заслонку и отложил в сторону, не обращая внимания на ее вес. Лицо его при этом оказалось прямо над текущей водой, и Аттилий мгновенно учуял зловоние. Вырвавшись из ограниченного пространства, оно оказалось настолько сильно, что инженера едва не стошнило. Мгновенно узнаваемый запах разложения. Запах тухлых яиц.
Дыхание Гадеса.
Сера.
Раб был мертв. Это было ясно даже издалека. Аттилий, сидевший у открытой трубы, увидел, как останки выволокли из садка с муренами и накрыли мешком. Зрители рассеялись и побрели обратно к вилле, а седая рабыня шла навстречу им, сквозь них, к морю. Прочие рабы отводили взгляды и шарахались от нее, словно от чумной. Добравшись до мертвого, старуха воздела руки к небу и принялась раскачиваться из стороны в сторону. Амплиат не обращал на нее ни малейшего внимания. Он решительно двинулся к Аттилию. Корелия – за ним следом. А еще – какой-то юноша, очень на нее похожий, – должно быть, брат – и еще несколько человек. У парочки из них на поясах висели ножи.
Акварий вновь переключил внимание на воду. Что это – плод воображения или напор действительно уменьшился? Теперь, при открытой заслонке, запах сделался куда более нагляден. Аттилий опустил руку в поток, пытаясь оценить его силу, а тот изгибался и извивался вокруг его пальцев, словно мышцы, словно живое существо. Однажды, еще в детстве, Аттилий видел, как во время гладиаторских игр убили слона – лучники и копейщики в леопардовых шкурах. Но Аттилию запомнилась не столько сама травля, сколько последовавшая за этим сцена: дрессировщик слона – должно быть, он сопровождал огромного зверя на всем пути из Африки – сидел на пыльной земле, рядом с умирающим гигантом, и что-то шептал ему. И сейчас Аттилий чувствовал себя этим дрессировщиком. Казалось, будто акведук, громадная Аква Августа, умирает прямо у него под рукой.
Тут чей-то голос произнес:
– Ты на моей земле.
Аттилий поднял голову и обнаружил, что над ним нависает Амплиат. Владельцу виллы было где-то за пятьдесят. Он был невысок, но широкоплеч и крепко сбит.
– Это моя земля, – повторил Амплиат.
– Земля – твоя. А вода – императора.
Аттилий встал и вытер руку об тунику. Подумать только: стоит такая засуха, и столько драгоценной жидкости изводится, чтобы богатей мог тешиться со своей рыбой! Акварий разозлился.
– Тебе следует перекрыть эту трубу. В главном водоводе акведука сера, а красная кефаль не переносит никаких примесей. Вот это, – он намеренно подчеркнул эти слова, – и убило твою драгоценную рыбу.
Амплиат слегка наклонил голову набок и оскорбленно фыркнул. У него было правильное, красивое лицо. А глаза – того же оттенка синевы, что и у его дочери.
– А ты вообще кто такой?
– Марк Аттилий. Акварий Аквы Августы.
– Аттилий? – Миллионер нахмурился. – А что случилось с Экзомнием?
– Хотел бы я это знать.
– Но ведь акварий – он, верно?
– Нет. Как я уже сказал, теперь акварий – я. – Аттилий пребывал не в том настроении, чтобы выказывать уважение этому богатею. Подлый, неумный, жестокий тип. При других обстоятельствах Аттилий, скорее всего, не удержался бы, чтобы не сказать Амплиату пару ласковых, но сейчас ему было не до того. – Мне нужно вернуться в Мизены. С акведуком что-то произошло.
– Что с ним? Какое-то знамение?
– Можно сказать и так.
Аттилий собрался было уходить, но Амплиат быстрым движением перекрыл ему путь.
– Ты меня оскорбил, – заявил он. – На моей земле. В присутствии моей семьи. И теперь пытаешься уйти, даже не извинившись?
Он подступил вплотную, так, что Аттилию стали видны капельки пота среди редеющих волос. От хозяина виллы исходил сладковатый запах шафранового масла, самого дорогого из притираний.
– Кто позволил тебе сюда войти?
– Если я чем-либо оскорбил тебя… – начал было Аттилий. Но потом ему вспомнилось искалеченное тело под саваном из мешковины, и извинения встали ему поперек горла. – Уйди с дороги.
Он попытался оттолкнуть Амплиата, но тот схватил его за руку, а кто-то уже потянулся за ножом. Аттилий понял, что еще мгновение, один-единственный удар, – и все будет кончено.
– Он пришел из-за меня, отец. Это я его позвала.
– Что?
Амплиат резким движением повернулся к Корелии. Что он мог сотворить? Ударил бы он ее? Аттилий так никогда этого и не узнал, ибо в этот самый миг раздался ужасающий вопль. По пандусу шла седая женщина. Она измазала руки, лицо и одежду кровью сына и теперь шла, выставив руки перед собой и растопырив костлявые смуглые пальцы. Она что-то кричала на неведомом Аттилию языке. Но ему и не нужно было знать этот язык, чтобы понять, что происходит. Проклятье есть проклятье, на каком бы языке его ни произносили. А это проклятье явно было направлено на Амплиата.
Богач выпустил руку Аттилия и повернулся к рабыне, с абсолютно безразличным лицом внимая проклятью. А потом, когда поток слов начал иссякать, он расхохотался. На миг воцарилось молчание, а потом окружающие подхватили этот смех. Аттилий взглянул на Корелию. Та едва заметно кивнула и указала глазами в сторону виллы. «Со мной все будет в порядке, – казалось, говорил ее взгляд. – Иди». И больше Аттилий ничего уже не видел и не слышал, ибо повернулся спиной к этой сцене и помчался наверх. Он преодолевал за один шаг по две-три ступени, но ему казалось, будто ноги у него налиты свинцом, как это бывает в кошмарном сне.
Hora Duodecimo
[18:48]
Непосредственно перед извержением может отмечаться пропорциональное увеличение доли серы по отношению к углероду, сернистого газа по отношению к углекислому, серы по отношению к хлору, а также общее количество соляной кислоты… Отмеченное увеличение количества данных компонентов в мантии зачастую свидетельствует о подъеме магмы в спящем вулкане и предупреждает о возможности извержения.
ВулканологияАкведук – творение Человека, но он повинуется законам Природы. Акварий может найти источник и направить его в другую сторону, но он, раз двинувшись в заданном направлении, с этого момента течет неотвратимо и неумолимо, со средней скоростью две с половиной мили в час, и Аттилию не под силу было помешать ему загрязнять воду Мизен.
Правда, у него еще оставалась слабая надежда, что сера каким-то образом попала только на саму виллу Гортензия, что она просочилась в водовод, отходящий к дому, и что над прекрасным изгибом залива загрязнены лишь владения Амплиата.
Эта надежда жила до тех пор, пока Аттилий не домчался по склону холма до Писцины Мирабилис, выволок Коракса из барака, где тот играл в кости с Мусой и Бекко, объяснил ему, что случилось, и с нетерпением дождался, пока надсмотрщик отопрет дверь, ведущую к резервуару, – и в этот миг она испарилась, изгнанная тем же зловонием, что поднималось от трубы на вилле.
– Песье дыхание! – с отвращением выпалил Коракс. – Оно, должно быть, накапливалось уже несколько часов!
– Два часа.
– Два часа? – Надсмотрщик неприкрыто возрадовался. – Так это началось тогда, когда ты таскал нас по холмам из-за твоей дурацкой ошибки?
– А что изменилось бы, если бы мы находились здесь?
Аттилий, зажав нос, спустился на несколько ступенек. Свет померк. Инженер слышал где-то вдали, за колоннами, шум воды, падающей в резервуар, – но это не был обычный мощный плеск. Как он и заподозрил там, на вилле, напор воды падал, причем падал быстро.
Аттилий позвал раба-грека Полития – тот стоял на верхних ступенях в ожидании указаний – и велел принести факел и чертеж главного водовода акведука и прихватить со склада бутылку с пробкой – обычно в таких бутылках брались пробы воды. Политий убежал исполнять приказ, а Аттилий остался стоять, вглядываясь во мрак и радуясь, что надсмотрщик не видит сейчас его лица.
– Коракс, давно ли ты работаешь на Августе?
– Двадцать лет.
– Случалось ли что-либо подобное прежде?
– Нет, никогда. Это ты навлек на нас несчастья.
Аттилий, придерживаясь рукой за стену, осторожно спустился по оставшимся ступеням к самому краю резервуара. Плеск воды, падающей из выходного отверстия Августы, в соединении со зловонным запахом и печальным светом последнего часа дня, вызвали у Аттилия странное ощущение: ему показалось, будто он спускается в преисподнюю. И даже лодка с веслами и та была привязана у стены: вполне подходящая ладья для переправы через Стикс.
Аттилий попытался перевести все это в шутку, чтобы скрыть начавший овладевать им страх.
– Может, ты и вправду мой Харон, – сказал он Кораксу, – но у меня нет монеты, чтобы заплатить тебе.
– Тогда ты обречен на вечные скитания по преисподней.
Что-то во всем этом было не так. Аттилий постучал себя кулаком в грудь – он всегда так поступал в задумчивости, потом повернулся к выходу:
– Политий! Пошевеливайся!
– Уже бегу, акварий!
В дверном проеме и вправду появился худощавый раб, несущий факел и тонкую восковую свечу. Он спустился вниз и вручил все это Аттилию. Инженер поднес горящий фитиль к пакле, пропитанной смолой. Та мгновенно вспыхнула. На стенах заплясали тени.
Аттилий осторожно спустился в лодку, подняв факел повыше, а потом, повернувшись, принял от Полития свернутые в трубочку чертежи и стеклянную бутылку. Лодка была легкой плоскодонкой, предназначенной для ремонтных работ в резервуаре, и, когда в нее забрался еще и Политий, суденышко сильно погрузилось в воду.
«Я должен бороться со своим страхом, – подумал Аттилий. – Я должен быть хозяином положения».
– Если бы это произошло при Экзомнии, что бы он стал делать?
– Не знаю. Но я вот что тебе скажу: он знал эту воду, как никто иной. Он бы это предвидел.
– Возможно, он и вправду это предвидел. Потому и бежал.
– Экзомний не трус. Он не стал бы бежать.
– Тогда где же он?
– Я тебе уже сто раз повторял, красавчик: я понятия не имею, где он.
Надсмотрщик наклонился, отвязал веревку от кольца, вделанного в стену, и оттолкнулся от ступеней, а потом повернулся лицом к Аттилию и взялся за весла. В свете факела он казался смуглым и коварным и выглядел старше своих сорока лет. Он жил через дорогу от резервуара, и у него была жена и целый выводок детишек. Аттилию стало интересно: за что Коракс так его ненавидит? Может, он сам жаждал занять должность аквария и возмутился, когда ему на шею посадили какого-то юнца из Рима? Или тут крылось нечто иное?
Он велел Кораксу грести на середину Писцины. Когда они очутились в центре, Аттилий передал факел надсмотрщику, а сам открыл одну из бутылок и закатал рукава туники. Сколько раз он видел, как это проделывает его отец – там, в подземных резервуарах Клавдии или Анио Новис на Эсквилинском холме! Старик научил его чувствовать привкус и аромат каждого потока, столь же неповторимый, как букет хорошего вина. Самая сладкая – вода Аквы Марции: она течет из трех чистых ручьев из бассейна реки Анио. Самая грязная, с примесью песка – в Акве Альзиентине; ее берут из озера, и она годится только для полива. В Акве Юлии вода мягкая и холодная. Ну и так далее. Отец говорил, что акварию мало знать законы архитектуры и гидравлики. Для того чтобы стать хорошим акварием, нужен вкус, обоняние, умение чувствовать воду, камни и почву, сквозь которые эта вода течет на своем пути к поверхности. От этого искусства может зависеть множество жизней.
Аттилию вдруг представился отец – отчетливо, словно живой. Свинец, с которым отец работал всю свою жизнь, убил его еще до наступления пятидесятилетия, и подросток Аттилий стал главой семьи. Под конец от отца почти ничего уже не осталось. Только кости, обтянутые тонким саваном белой кожи.
Отец знал бы, что делать в подобном случае.
Аттилий повернул бутылку горлышком книзу, перегнулся через борт и погрузил бутылку в воду – потом медленно повернул ее под водой, выпуская воздух. К поверхности потянулась цепочка пузырьков. Аттилий заткнул бутылку пробкой и вытащил из воды.
Усевшись поудобнее, он снова открыл бутылку и поднес к носу. Потом отпил глоток, подержал во рту, покатал на языке, проглотил. Горькая, но пить можно. По крайней мере, пока. Инженер передал бутылку Кораксу; тот подхватил ее, глотнул как следует и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Сойдет, если добавить побольше вина, – вынес он свой вердикт.
Лодка стукнулась о колонну, и Аттилий заметил расширяющуюся полосу между сухим и мокрым бетоном – четко очерченная, она поднималась над поверхностью воды на добрый фут. Вода утекала из резервуара быстрее, чем Августа успевала его наполнять.
Новая вспышка паники. «Сражайся с ней».
– Какова вместимость Писцины?
– Двести восемьдесят квинариев.
Аттилий поднял факел повыше, к крыше, теряющейся где-то в полумраке футах в пятнадцати над ним. Значит, глубина воды сейчас – что-то около тридцати пяти футов. Резервуар заполнен на две трети. Предположим, это двести квинариев. В Риме принято было считать, что один квинарий примерно равен дневной норме потребления двух сотен человек. Гарнизон Мизен насчитывал десять тысяч человек. Плюс еще тысяч десять гражданских лиц.
Несложно рассчитать.
У них осталось воды на два дня. Предположим, можно выдавать ее по расписанию, час утром и час вечером. И предположим, что концентрация серы в воде на дне Писцины не выше, чем у поверхности. Думай же! В естественных источниках сера теплая и потому всегда поднимается к поверхности. Но как себя ведет сера, охлажденная до той же температуры, что и окружающая вода? Рассеивается? Всплывает? Погружается?
Аттилий посмотрел в северный конец резервуара, туда, куда впадала Августа.
– Нам нужно измерить давление.
Коракс погреб поближе к водопаду, умело лавируя среди лабиринта колонн. Аттилий, держа в одной руке факел, другой развернул и разложил на коленях чертеж.
На всем западном берегу залива, от Неаполя до Кум, сера встречалась в том или ином виде. Это Аттилий знал. Серу в виде зеленых полупрозрачных глыб извлекали из шахт в Левкогеевых холмах, в двух милях севернее основного водовода акведука. Вокруг города Байи имелось множество горячих серных источников: больные съезжались к ним со всей империи. Было еще озеро под названием Посидиан – его назвали так в честь какого-то вольноотпущенника Клавдиев, – такое горячее, что в нем можно было варить мясо. Даже прибрежные воды Байи иногда наполнялись горячей серой, и больные лезли на мелководье в надежде обрести исцеление. Видимо, где-то в этой тлеющей земле – земле, где находилась пещера Сивиллы и пылающие отверстия, ведущие прямиком в преисподнюю, – где-то здесь сера и смешалась с водами Августы.
Они добрались до туннеля акведука. Коракс на мгновение позволил лодке свободно скользить по воде, а потом несколькими ловкими ударами весел направил ее в противоположном направлении и остановил у самой колонны. Аттилий отложил чертежи и поднял факел повыше. Свет факела заиграл на зеленой плесени, покрывающей стены, а затем осветил высеченную из камня огромную голову Нептуна – собственно, через его распахнутый рот и низвергался блестящий черный поток, воды Августы. Но за тот краткий срок, что понадобился им, дабы доплыть досюда от лестницы, поток успел ослабеть и превратиться в жалкую струйку.
Коракс негромко присвистнул.
– Вот уж не думал, что доживу до такого дня, когда Августа пересохнет. Ты не зря беспокоился, красавчик. – Он взглянул на Аттилия, и по его лицу впервые промелькнула тень страха. – Под какой же звездой ты рожден, что навлек на нас это бедствие?
Акварий обнаружил, что ему тяжело дышать. Он снова прикрыл нос ладонью и поднес факел поближе к поверхности резервуара. Блики света заплясали на поверхности воды; казалось, будто где-то там, в глубине, горит костер.
«Это невозможно, – подумал Аттилий. – Акведуки не иссякают. Во всяком случае, не так, не за несколько часов. Главные водоводы делаются из кирпича, скрепленного водостойким раствором, и окружаются покрытием в полтора фута толщиной. Дефекты конструкции, течь, отложения извести, сужающие трубу, – все это случается, но все эти неполадки проявляют себя постепенно, на протяжении многих месяцев, если не лет. Акве Клавдии понадобилось десятилетие, чтобы окончательно перестать действовать».
От размышлений его отвлек крик раба, Полития.
– Акварий!
Аттилий обернулся, но отсюда лестница была не видна; ее заслоняли колонны, напоминающие сейчас окаменевшие дубы, встающие из вод какого-то темного зловонного болота.
– Что такое?
– Гонец, акварий! Он привез известие о том, что акведук иссяк!
– Это мы и сами видим, недоумок греческий, – пробормотал Коракс.
Аттилий вновь потянулся за чертежами.
– Из какого города он прибыл?
Он ожидал, что раб назовет Байи или Кумы. В худшем случае – Путеолы. Неаполь уже стал бы подлинным бедствием.
Но последовавший ответ был подобен удару под дых.
– Из Нолы!
Гонец был покрыт таким толстым слоем пыли, что напоминал скорее призрак, чем человека. И пока он рассказывал свою историю – о том, что на рассвете в резервуар Нолы перестала поступать вода и что несчастью этому предшествовал сильный запах серы, появившийся в середине ночи, – раздался стук копыт, и во двор рысцой въехал еще один всадник.
Он соскочил с коня и протянул Аттилию папирусный свиток. Письмо от городских властей Неаполя. Там Августа иссякла около полудня.
Аттилий внимательно прочел послание, как-то умудрившись сохранить бесстрастный вид. Во дворе к этому моменту собралась небольшая толпа: две лошади, два всадника и компания работников акведука, бросивших вечернюю трапезу, чтобы послушать о происшедшем. Эта суматоха уже начала привлекать внимание прохожих и окрестных лавочников.
– Эй, водяные души! – крикнул хозяин закусочной, находившейся на противоположной стороне улицы. – Что случилось?
«Немного же понадобится, чтобы паника разнеслась по городу, словно пожар под порывами ветра», – подумал Аттилий. Он уже чувствовал в себе ее первую искру. А потому прикрикнул на двоих рабов, чтобы те закрыли ворота, и велел Политию позаботиться о гонцах, напоить и накормить их.
– Муса, Бекко, берите повозку и начинайте загружать. Негашеная известь, путеоланум, инструменты – все, что может понадобиться для починки главного водовода. Столько, сколько сможет тянуть пара волов.
Работники переглянулись.
– Но мы не знаем, что там за повреждение, – заметил Муса. – Одной повозки может и не хватить.
– Тогда мы добудем недостающее в Ноле.
И он быстро зашагал к канцелярии акведука; посланец из Нолы двинулся за ним следом.
– Но что мне сказать эдилам? – Посланец был юн, еще совсем мальчишка. Единственным местом на его лице, не покрытым коркой пыли, были круги вокруг запавших глаз – розовые и мягкие, и по сравнению с ними его взгляд казался особенно испуганным. – Жрецы хотят принести жертву Нептуну. Они говорят, что сера – это ужасное знамение.
– Скажи им, что мы осознаём глубину несчастья. – Аттилий изобразил некий неопределенный жест. – Скажи, что мы починим Августу.
И он, пригнувшись, чтобы не стукнуться об низкую притолоку, нырнул в маленькую комнату. Экзомний оставил документацию Августы в полнейшем беспорядке. Какие-то купчие, долговые расписки, всякие судебные документы, письма от имперского смотрителя акведуков и приказы префекта флота, стоящего в Мизенах, – некоторые из них двадцати-тридцатилетней давности – грудами валялись в сундуках, на столе и прямо на полу. Аттилий локтем смахнул все бумажки со стола и развернул чертежи.
Нола! Но как такое могло случиться? Нола – большой город, расположенный в тридцати милях восточнее Мизен, и рядом с ней нет никаких месторождений серы. Инженер попытался прикинуть расстояние. Повозке, запряженной волами, потребуется самое меньшее два дня, чтобы лишь добраться до Нолы. Карта, словно наяву, с математической четкостью показывала ему, как ширилось бедствие, как пустел акведук. Аттилий измерял карту пальцем, беззвучно шевеля губами. Две с половиной мили в час! Если в Ноле вода иссякла на рассвете, тогда где-то к середине утра это же должно было стрястись с Ацеррой и Ателлой. Неаполь, расположенный в двенадцати милях от Мизен, остался без воды в полдень, значит к восьми это докатилось до Путеол, к девяти – до Кум, к десяти – до Байи. И вот теперь, к двенадцати, настал и их черед. Неизбежный результат.