Закон забвения
- -
- 100%
- +
– Эта река прямо как тот человек, в честь которого ее назвали[2]. С виду вполне себе дружелюбная, но исподтишка готова тебя убить.
Уилл снова расхохотался, протянул ему руку и помог встать. Они обсушились на солнышке, надели чистые рубахи и зашагали по пустынной дороге по направлению к дому – двое английских цареубийц, рука об руку.
Миссис Гукин, облачившись в передник, хлопотала на кухне, готовя ужин, когда Нед просунул под притолоку голову и спросил, не найдутся ли у нее в хозяйстве ножницы и метла. И если да, то нельзя ли их позаимствовать?
Разумеется, ножницы у нее имелись, с лезвиями острыми, как перочинный нож, ну и метла, конечно, тоже. Она принесла их из чулана.
– А нет ли, случайно, зеркальца?
Она дала и его и стала смотреть, как полковник взбирается по лестнице. На пороге, где он только что стоял, осталось мокрое пятно.
– Сколько они у нас пробудут, мама? – спросила Элизабет, накрывая на стол.
– Сколько им захочется. Твой отец совершенно непоколебим в этом отношении.
– Но зачем они приехали из Англии в Массачусетс? По государственному делу?
– Довольно вопросов. Принеси-ка воды.
На чердаке Нед придвинул стул к окну, предложил Уиллу сесть и принялся подстригать ему волосы. Они были в бегах с апреля. Полтора месяца в Англии, ночуя в чужих домах, в амбарах и под живыми изгородями. Парламент объявил их в розыск за попытку поднять армию против сделки о возвращении изгнанного Карла II. Потом десять недель проболтались на вонючем корабле. Темные локоны сыпались с Уилла горстями.
– Может, достаточно, Нед? – запротестовал он спустя какое-то время. – А то буду лысый, как яйцо.
– Пока недостаточно, чтобы выглядеть респектабельно, а именно такой вид мы должны приобрести. Если будем выглядеть как беглецы, то и обращаться с нами будут соответствующим образом. Переходим к лицу, солдат. Пришло время расстаться с бородой.
Присев перед Уиллом на корточки, он занялся спутанной массой волос, доходившей зятю почти до груди. Ножницами полковник работал ловко. Давным-давно, в двадцатые годы, еще до войны, он был учеником в торгово-портняжной компании, постигая все тонкости работы с тканями, и пальцы до сих пор помнили навыки обращения с инструментом.
Лицо, проступившее, когда бо́льшая часть бороды исчезла, было мужественным и умным, исполненным духовной силы – такому лицу место на страницах «Книги мучеников» Фокса[3], подумал Нед. И его молодой спутник как раз бы в нее попал, не убеди он его бежать.
– Вот сейчас хватит. – Нед показал зятю результат своих трудов в зеркале, вручил ему ножницы и занял место на стуле. – Теперь приведи в порядок меня.
Уилл замялся. Его тесть всегда отличался изысканным вкусом, начиная от расшитых жилетов и дорогих туфель и заканчивая роскошным домом на Кинг-стрит близ дворца Уайтхолл. Не одни левеллеры упрекали полковника в тщеславии. Старик наверняка тоскует, лишившись всего, но не произнес до сих пор ни единой жалобы. Под тяжестью событий минувшего года волосы его стали почти совсем седыми.
Он осторожно щелкнул ножницами.
– Смелей, Уилл, – весело скомандовал Нед. Но когда обрезки посыпались на пол, он заметил, что они цвета гусиных перьев, а посмотревшись в зеркало, с ужасом осознал, что стал седым, как те старые солдаты-роялисты, что просят милостыню в Лондонском Сити. И отложил зеркало.
Спустившись через полчаса в кухню на ужин, они предстали перед хозяевами в совершенно преображенном облике. Гости избавились от вонючих армейских курток из кожи. От вымытых в реке тел веяло чистотой. Сидящие за столом среди семейства Гукинов двое мужчин в рубашках ничем не отличались от прочих английских обитателей Массачусетса. И слава богу, подумалось Мэри Гукин. Быть может, им удастся-таки не привлечь к себе внимания.
Дэниел склонил голову:
– Благословенно имя Твое, о Господь, за щедрые дары, которыми питаешь Ты нас в час сей. Прости нам грехи наши и слабости, обереги и сохрани Церковь Твою в эти времена испытаний и пошли нам здоровье, мир и истину, ради Христа, единственного нашего Спасителя. Аминь.
– Аминь.
Дэниел поднял глаза, улыбнулся и простер руки.
– Ешьте.
Ужин был довольно скромным: свежеиспеченный хлеб, сыр, маринованный язык. Гости поглощали еду, как люди, умирающие с голоду. Тем не менее они старались не забывать о хороших манерах, отламывая хлеб по кусочку и прожевывая каждый, прежде чем отправить в рот следующий. Дэниел поставил на стол кувшин с пивом. Нед согласился, а Уилл отказался.
– Отец Уилла был проповедником, который придерживался строгих пуританских правил, – пояснил Дэниел причину такого воздержания жене.
– Это так, полковник Гофф? – вежливо осведомилась она.
Уилл проглотил кусочек хлеба, прежде чем ответить.
– Весьма строгих. Он отказывался совершать крестное знамение во время крещения, не дозволял обмена кольцами во время бракосочетания и не облачался в стихарь. Он подписал петицию к королю с осуждением подобных практик, за что потерял место в Сассексе. Ему пришлось перебраться в Уэльс.
– А это для любого человека страшное наказание, – вставил Нед.
Уилл усмехнулся и покачал головой.
– Вы уж простите его, миссис Гукин. Я за годы натерпелся от его шуток. Дело в том, что я родом из Уэльса – это, наверное, заметно по моему говору.
Мэри улыбнулась:
– В таком случае вы-то, полковник Уолли, не из валлийцев?
– Нет, слава богу. Я ноттингемширец. – Нед отхлебнул глоток пива. – Но валлийцы – прекрасные проповедники, стоит отдать им должное. Присутствующий здесь Уилл одарен настоящим талантом. Оливер считал его лучшим оратором во всей армии.
Оливер. То, с какой фамильярностью было обронено это имя, заставило всех за столом приумолкнуть, и Гукин не сдержался.
– Нед приходился лорду-протектору двоюродным братом, – пояснил он детям.
И сразу пожалел об этом. Мэри обожгла его взглядом, тогда как отпрыски оживились.
– Какой он был?
– Вы часто с ним виделись?
– Расскажите нам о прозекторе, Нед…
Нед рассмеялся, вскинув руки:
– Слишком много вопросов сразу.
– Но вы хорошо знали его светлость?
– О да, да, весьма неплохо.
Он мог бы добавить, что они родились с разницей в один год, с детства дружили, вместе учились в университете, вместе катались верхом, охотились и играли в карты – дело было до обращения Оливера. Что они жили в одном доме в Лондоне, пока не создали свои семьи, что Оливер убедил его стать солдатом и в итоге продвинул до должности генерального комиссара всей английской кавалерии. Что они вместе сражались под Марстон-Муром и Нейзби, а также в дюжине других битв, что во время правления Кромвеля он возглавлял военную охрану протектора, что находился рядом с ним в последние минуты его жизни. И что, если бы не Оливер, он вел бы скучное существование торговца сукном и незадачливого земледельца, не подписал бы смертный приговор королю, а значит, не оказался бы на склоне лет здесь, на другой стороне мира, вынужденный спать на чердаке.
Но вместо всего этого он сказал:
– Мы поговорим о нем как-нибудь в другой раз.
– Быть может, вы почтите нас лекцией в нашем доме собраний, Уилл? – вставил Гукин, чтобы переменить тему. – Мы будем рады услышать ваши наставления.
– Разумно ли это? – спросила Мэри. – Стоит ли им показываться так свободно на людях?
– Верное замечание, – согласился Уилл и вопросительно посмотрел на Неда. – Да и я давно уже утратил навык говорить публично.
– Мы приехали в Кембридж, чтобы жить среди мужчин и женщин одного с нами образа мыслей, – сказал Нед. – Если они приглашают нас изучать Священное Писание вместе с ними, то так мы и поступим, иначе зачем мы здесь? Помимо прочего, миссис Гукин, хоть ваш чердак и превосходное место, мы не можем провести остаток жизни подобно пленникам, заточенным в одной комнате.
Мэри открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.
Когда с трапезой было покончено, офицеры пожелали хозяевам доброй ночи и удалились на чердак.
Нед стоял, покуривая трубку, и смотрел на реку, свинцово-серую в гаснущем свете. Черные сваи неоконченного моста торчали из воды, словно шпангоуты потерпевшего крушение судна во время отлива. Он распахнул окно. Легкое дуновение ветра рассеяло облачка дыма. В былые времена в этот час вечера он зачастую выходил из дома, стоявшего по соседству с дворцом Уайтхолл, чтобы выкурить по трубочке вместе с протектором. Табак тот любил почти так же сильно, как музыку, – бывали случаи, что, услышав чью-то игру или пение, Кромвель покидал свою резиденцию, ходил по улицам, а найдя источник звука, останавливался и слушал со слезами на глазах.
«Если хотите знать, каким он был, то как вам такое – нечто, чего вы вряд ли могли ожидать».
Уилл сидел поблизости за столом, склонившись над карманным блокнотом, в котором вел свой дневник. Писал он с сокращениями, из соображений как секретности, так и экономии бумаги. Ему удалось захватить с собой всего несколько блокнотов, и он понятия не имел, сумеет ли раздобыть еще.
27 июля 1660 г. Мы встали на якорь между Бостоном и Чарльзтауном, между 8 и 9 утра. Все в добром здравии благодаря простертой над нами деснице Бога. Ах! Эти люди должны возблагодарить Господа за милость Его, как в псалме 107: 21 и т. д.
Уилл слишком устал, чтобы писать больше. Он подул, чтобы чернила высохли, потом опустился перед кроватью на колени, помолиться о Фрэнсис и их пятерых детях. Старшему было всего шесть, младшая родилась, когда он был уже в бегах, и ему не довелось даже увидеть ее. «Дик, Бетти, Фрэнки, Нэн и Джудит… обереги их, Господи, и сохрани от всякого зла, и даруй им божественную Твою милость». Нед прав: безумие думать о них слишком часто. Нужно верить, что они снова встретятся. Их разлука не что иное, как Божий замысел. Но вид детей Гукинов неизбежно навел его на мысль о собственных чадах. Однако он обнаружил, что с каждым днем образы их становятся все более расплывчатыми. Малыши, должно быть, уже научились ходить и разговаривать. Они наверняка совсем не такие, какими он их запомнил. Уилл видел их словно сквозь туман.
Частый стук вернул его к реальности. Это Нед выбивал трубку о подоконник. Усталость туманила Уиллу голову. Все, что он мог, – это повалиться в кровать. Странное было чувство – лежать на матрасе, а не в гамаке: нет качки, не слышно топота и криков с палубы. Тишина. Он только краем сознания уловил, как скрипнул матрас, когда Нед растянулся рядом, и почти в ту же секунду провалился в глубокий сон.
Глава 4
Ричард Нэйлер вышел из Статерн-холла рано утром в субботу, с первыми лучами рассвета. Предосторожности ради он сунул за пояс пистолет. Вполне вероятно, что во владении полковника Хэкера осталось оружие. Кто знает, на что способна его жена в приступе отчаяния? Он тихонько притворил за собой дверь.
Нэйлер отвязал лошадь и принес ей ведро воды. Пока она щипала траву в саду, он завернул смертный приговор в кусок ткани, бережно уложил в одну из седельных сумок и крепко затянул завязку. Перед тем как сесть в седло, он бросил последний взгляд на дом. Окна его были темными и пустыми, безжизненными, как в мавзолее. К пяти он был уже в дороге.
Летним утром он мчался галопом, наклонившись вперед в седле, – локти прижаты к коленям, глаза устремлены вдаль – по извилистым пустым улочкам, через только начинающие пробуждаться деревни и не сбавлял хода, пока не оставил Статерн-холл милях в двух позади. К девяти он был у развалин древнего римского форта, отмечающего перекресток Фосс-Уэй и Уотлинг-стрит. Старинная дорога шла прямо на юг.
В течение дня он дважды менял усталых коней – сначала в Бербедже, затем в Таустере – и придержал лошадь только после полудня, когда понял по мильным столбам, что проезжает мимо поля боя под Нейзби. С милю или две ехал он неспешной рысью по плоской нортгемптонширской равнине, пытаясь узнать место, памятное по тому кошмарному июньскому утру пятнадцать лет назад. Где-то тут кавалерия принца Руперта шла вверх по склону в атаку на врага, продираясь сквозь заросли дрока и кроличьи садки, но напоролась на тысячу железнобоких, которые с кличем «Господь – наша сила!» вынырнули из утреннего тумана и ударили ей во фланг. Командовал ими, как позже он узнал, полковник Эдвард Уолли. Нэйлер успел сделать выстрел, а затем конница круглоголовых врезалась в их передовую линию, и скакун под ним рухнул.
Весь день пролежал он среди мертвецов, придавленный убитой лошадью, истекающий кровью, с разбитыми ребрами и сломанным бедром, не в силах пошевелиться, и слушал, как стонут и умирают его раненые товарищи. К приходу темноты он впал в беспамятство. Следующее, что он помнил, это грохот выстрелов и боль от чего-то острого, упершегося в грудь. Когда он открыл глаза, над ним стояли два мушкетера, круглоголовые, с заряженными ружьями, и обсуждали, стоит его прикончить или нет.
– Погоди-ка, – произнес один. – Он на нас смотрит.
Они погрузили его в телегу, и он выжил, хотя в течение последующих месяцев часто сожалел об этом. Но как бы то ни было, вот он теперь, живой и на победившей стороне, и уж он-то не совершит ошибки, поддавшись милосердию.
Нэйлер пришпорил коня и возобновил скачку на юг – шлейф пыли, ярость возмездия.
Ночь он провел в Сент-Олбансе, в двадцати милях к северу от Лондона, разделив кровать в гостинице «Белый олень» с двумя другими путниками: торговцем зерном из Линкольна и пехотным капитаном, возвращающимся в свой полк в Йоркшире, и уехал в воскресенье, пока оба еще храпели. К середине утра, когда он ехал по Ладгейт-Хилл через Лондонский Сити, колокола собора Святого Павла звенели у него в ушах, как бы приветствуя его возвращение домой с триумфом. Он направился прямиком в Вустер-хаус на Стрэнде, но не успел проделать и десяти шагов от входа, как был остановлен одним из стражников лорд-канцлера.
– Ричард Нэйлер, – отрапортовал он. – К сэру Эдварду Хайду.
Он был грязный, небритый, держал в руке пыльную седельную суму, обильно потел из-за боли в старых ранах и одышки. Нэйлер попытался пройти мимо стражника, но тот тут же заступил ему дорогу.
– Сэр Эдвард на богослужении вместе с семьей.
– Ну, значит, пусть примет меня, как только освободится.
Стражник смерил его взглядом:
– Тебе известно, что сегодня день отдохновения?
– Мне известно, что ты болван. Передай ему, что приговор у меня, – слово в слово, уяснил? Он поймет, о чем речь.
Дохромав по коридору до приемной, он опустился в кресло. Грубость стражника его не задела. Он привык к тому, что его не узнают. И ему это даже понравилось. Без официальной личины действовать удобнее. Люди говорят свободно и выдают себя. До назначения на теперешнюю должность Нэйлер состоял доверенным секретарем при маркизе Хартфорде. Когда король вернулся на трон, именно маркиз выхлопотал ему место в новом правительстве в награду за долгие годы верной службы.
Он мог выбрать любой пост в пределах разумного: в казначействе, в военно-морском ведомстве, при Верховном суде, но попросился в Тайный совет, а особенно в тот его комитет, что был создан для поиска цареубийц. Эта работа его устраивала. Жены и детей, способных отвлечь от дела, у него не было. Времени на безделье – тоже. Его репутация укреплялась. Он стал одной из тех теней, что перемещаются безлико по внутренним коридорам и палатам заседаний всех народов во все века, – словечко там, предупреждение здесь, рассказанная по секрету новость, предательство. Такие тени весьма полезны, благодаря им вращаются шестерни власти. Нэйлер распрямил ногу и принялся разминать ноющую мышцу.
Спустя несколько минут появился один из секретарей лорд-канцлера – фатоватый, изнеженный юнец, явно родич какого-нибудь придворного.
– Сэр Эдвард сейчас обедает. – Секретарь протянул руку: запястье в кружевах, пальцы в перстнях. – Тем не менее он желает видеть упомянутый вами документ.
Нэйлер помедлил, прежде чем извлечь приговор из седельной сумы, потом с некоторой завистью смотрел, как его уносят наверх. Зная слабости больших людей, он надеялся вручить документ сэру Эдварду лично. Впрочем, спустя какое-то время он был вознагражден, наблюдая результат своих действий. Огромный дом пробудился вдруг от воскресной спячки: слышались распоряжения явиться, в открытых дверях замелькали посыльные. Примерно через полчаса послышался шум въезжающей во двор повозки, и по коридору прошаркала грузная фигура длинноносого сэра Уильяма Мориса, государственного секретаря Северного департамента. Следом за ним явились сэр Энтони Эшли-Купер и сэр Артур Эннесли, оба тайные советники, прибывшие, по обыкновению, вместе. Сразу после этого в дверях снова показался тот же секретарь-хлыщ, но державшийся теперь более уважительно.
– Сэр Эдвард шлет вам свои наилучшие пожелания, мистер Нэйлер, и просит вас присутствовать на заседании комитета Совета.
Нэйлер подхватил суму и последовал за виляющим худыми бедрами секретарем через холл с колоннами, вверх по главной лестнице, затем через анфиладу приемных, в окнах которых за садом виднелась Темза, до личного кабинета лорд-канцлера. Секретарь отступил в сторону, жестом предложив ему войти.
Как всегда, его поразили размеры кабинета. Он был маленьким, почти как чулан, душным и темным, со стенами, отделанными деревянными панелями, и низким потолком. Единственное окно в свинцовом переплете было таким крохотным, что даже в этот летний день пришлось зажечь свечи. Однако именно отсюда осуществлялось управление Англией. Бо́льшую часть устланного турецким ковром пола занимал массивный стол. За ним заседал комитет: Морис по одну сторону, Эшли-Купер и Эннесли напротив, а во главе стола лицом к двери расположился первый министр короля сэр Эдвард Хайд. Чудовищно толстый, он сидел, несколько отодвинувшись от стола и остальных присутствующих, положив на подставленный стул ревматические, распухшие от подагры ноги. Он читал приговор и не поднял глаз.
– Кем должен быть человек, чтобы хранить подобный документ, зная, что враги его вернулись к власти, и понимая, что за такую бумагу его повесят? Можете на это ответить, мистер Нэйлер?
– Фанатиком, милорд.
– Что ж, тут, я полагаю, вы с ним схожи. – Хайд оторвался от бумаги и искоса взглянул на Нэйлера. – В Лестершир и обратно за четыре дня – это достижение. Вы не думали послать кого-то вместо себя?
– Я счел задание слишком важным.
– Так и есть. – Хайд кивнул. – Вы прощены за то, что нарушили день отдохновения. – Он вернулся к изучению приговора, но одновременно вскинул пухлую руку и указал на место в дальнем конце стола. – Присоединяйтесь к нам.
Нэйлер снял шляпу и уселся на стул.
– Благодарю, милорд, но, по правде говоря, я всего лишь курьер. Вся заслуга принадлежит сэру Артуру и сэру Энтони, сумевшим благодаря своим талантам убедить полковника Хэкера признаться в существовании приговора.
Слово «убедить» было чистой воды эвфемизмом. Пока Нэйлер сидел в углу и вел записи допроса Хэкера, стражники Тауэра по приказу Эннесли и Эшли-Купера избивали скованного полковника дубинками до тех пор, пока тот не выложил все как на духу. Оба они были юристами и служили Кромвелю, а затем без зазрения совести поклялись в верности королю. Он бросил на них взгляд через стол. Они признательно закивали. Нэйлер знал, что эти двое очень стараются выказать свое рвение в деле выслеживания прежних товарищей.
– Хэкер теперь еще более покойник, чем был до того, – заметил Хайд. – А что насчет двух других офицеров, получивших приговор: Фейра и Ханкса?
– Оба за решеткой, милорд, и оба уверяют, что отказались исполнять приказ. Ханкс твердит, что Кромвель обругал его за трусость. Оба перекладывают вину на Хэкера.
– Насколько понимаю, мы обязаны передать приговор в Палату лордов?
– Да, милорд, – сказал Эннесли. – Сначала документ следует вручить лейтенанту Тауэра. Тот предъявит ее Хэкеру и потребует клятвенно подтвердить его подлинность. Затем, согласно данным ему инструкциям, он направит приговор лордам.
– И должно это произойти незамедлительно? Завтра?
Эннесли и Эшли-Купер кивнули. Хайд вздохнул.
– Это заново всколыхнет Парламент. – Лорд-канцлер снова перевел взгляд на Нэйлера. – Многие ли из этих подписантов еще на свободе? Вот первый вопрос, который нам зададут.
– Вы позволите, милорд? – Нэйлер извлек из сумы список, набросанный ночью в пятницу в кабинете Хэкера. – Я проштудировал приговор. Как видите, его подписали пятьдесят девять предателей. По моим прикидкам, двадцать из них умерли с тех пор. Двадцать пять у нас за решеткой – или сами сдались, или схвачены. Один, полковник Ингольдсби, получил помилование от его величества в обмен на помощь в поимке остальных. Так что на воле остаются тринадцать.
– И кто именно? – осведомился Морис.
Как и Хайд, он был с королем на протяжении всех лет его изгнания. Но он был уже человек пожилой, несколько повредившийся головой и едва ли мог долго занимать пост государственного секретаря. Тем не менее Нэйлер относился к нему с бо́льшим уважением, нежели к Эннесли и Эшли-Куперу, при неоспоримом уме последних. Пусть Морис послужит, сколько ему отведено, он этого достоин.
– Уолли, – ответил он, ведя пальцем по списку, – Лайвси, Оки, Гофф, Хьюсон, Блегрейв, Ладлоу, Баркстед, Диксвелл, Уолтон, Сэй, Челлонер и Корбет.
– И насколько мы близки к их поимке?
– Лайвси, как мы полагаем, находится в Голландии с женой и детьми. Оки и Баркстед замечены в Германии, как и Уолтон, – человек, по нашим сведениям, очень больной и пожилой. Хьюсон в Амстердаме. Блегрейв, Челлонер и Корбет, по слухам, также укрываются в Голландии. Сэй в Швейцарии. Про остальных нам пока неизвестно. Мы ведем наблюдение за их семьями.
Хайд бросил приговор на стол.
– Конца этому не видно. Только четверо умрут за убийство короля – таков был договор, когда мы торговались вокруг Закона забвения. Затем мы нашли протоколы суда, вернее, их нашли вы, мистер Нэйлер. И четыре человека превратились в восемь, затем из восьми стало двенадцать, а теперь счет пошел на дюжины. У любого из членов Парламента найдется враг, которого он желал бы исключить из помилования.
Отвисший подбородок Мориса задрожал.
– Вы ведь не хотите сказать, милорд, что мы должны оставить те тринадцать человек на свободе?
– Нет, сэр Уильям. Конечно же нет. Мы обязаны поймать их. Тем не менее нам следует как можно скорее покончить с этим делом, чтобы обратить наш ум к прочим вопросам. – Излагая эту мысль, Хайд приподнял парик и почесал вспотевшую голову. Потом аккуратно вернул его на место. – Я предлагаю сосредоточиться покуда на тех, кого мы поместили под замок. Обнаружение приговора поможет нам выдвинуть обвинение против них. – Лорд-канцлер снова обратился к Нэйлеру. – Тех, кто сдался в расчете на помилование, до сих пор содержат, не предъявляя обвинения, в Ламбет-хаусе, а не в Тауэре?
Нэйлер кивнул:
– С целью побудить других последовать их примеру.
– Ну, нам следует признать, что остальные беглецы по доброй воле не явятся, иначе давно бы уже это сделали. А посему пора перейти к следующему этапу.
– Какому, милорд?
– Нужно перевести пленников в Тауэр и как можно скорее предать их суду.
– Так, значит, помилования ни для кого из них не будет? – спросил Эшли-Купер.
– Ни для одного.
– Но они ведь сдались в расчете на пощаду.
– Тогда они дураки. Я предпочел бы, чтобы было иначе. Бог свидетель, я предупреждал короля, что случится, но теперешнее умонастроение Парламента этого не допустит. Вы не согласны?
– Нет-нет, мы все согласны, милорд, – поспешно заявил Эннесли.
– Мистер Нэйлер?
– Они не проявили милосердия к королю, так с какой стати нам щадить их?
– Хорошо сказано. В таком случае я посоветую королю и всему составу Совета действовать именно таким образом.
– А поимка остальных? – поинтересовался Нэйлер.
– Она ляжет на вашу ответственность, мистер Нэйлер, поскольку эта работа вам явно по душе. – Хайд взял приговор и, держа его на вытянутой руке, повернул голову, как если бы ему противно было просто касаться его. – Лучше вам передать это в Тауэр.
Нэйлер встал со стула и обогнул стол, чтобы забрать документ.
– Держите нас в курсе ваших успехов, – продолжил лорд-канцлер. – А теперь мне нужно обсудить с коллегами одно щепетильное дельце.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мф. 10: 23. –Здесь и далее примечания переводчика.