Когда запоют мертвецы. Жизнь и приключения пастора и чернокнижника Эйрика Магнуссона

– Они не станут помогать с мертвыми.

– А что же ваш трофей? Разве там вы не найдете решение?

Как обнаружил Эйрик, признаваться в собственном бессилии было куда неприятнее, чем в своем триумфе – пускай и том, у которого были последствия.

– Я пытался, преподобный… Просидел вчера почти до утра, сжег весь жир в лампе, сшил те страницы, что у меня были, но не сумел понять ни строчки. Мне кажется, книга издевается надо мной!

Йоун Дадасон сухо засмеялся, и смех у него был такой же, как внешний вид, – словно ноябрьская трава.

– А вы привыкли все брать с наскоку, не так ли? Гримуары не читают, молодой человек, они сами выбирают себе колдуна. Вы не преуспеете, пока драуг не упокоен. – Он некоторое время смотрел прямо перед собой, размышляя, а когда снова заговорил, в голосе не было прежней насмешки. Все же от ровного невыразительного тона пастора у Эйрика мурашки бежали по позвоночнику. – Есть несколько способов утихомирить разбушевавшегося покойника. Мы могли бы позвать крафта-скальда, чтобы он сочинил волшебную вису и загнал мертвеца обратно в могилу. Одна беда: никто не может предсказать, когда в наших краях появится крафта-скальд, а твои успехи в стихосложении весьма скромны. Можно было бы обратиться к трудам Йоуна Ученого – большого друга нашего епископа, к слову, – и его прекрасной поэме «Демоногон», при помощи которой он счастливо избавил от драуга хутор к западу отсюда. Но, боюсь, текст ее длинен и сложен, да и у меня нет его при себе. Нам остается настигнуть драуга во время его дневного отдыха, отрубить ему голову и приставить к заду в назидание…

Йоун Дадасон резко замолчал и кольнул Эйрика взглядом. Глаза у него были серыми и непрозрачными, как вулканический пепел.

– Для этого мне нужно вернуться в Скаульхольт?

– Там тебя не ждут, Эйрик. – Преподобный откинулся на стуле. – Ни один из названных мной способов не подходит тебе для того, чтобы справиться с драугом, хотя я рассчитываю на то, что ты однажды освоишь их все. Мы попробуем кое-что другое, мой мальчик.

Ко Дню Всех Святых вернулся отец. Выглядел он изможденным, но списывал это на утомительный путь. Наторговал Магнус Эйрикссон меньше, чем собирался. Датчане до неба задирали цены на соль, чернила, воск и дерево, зато сами, выбирая товар, подолгу с кислым видом изучали вязаные кофты, плащи, носки и варежки, брезгливо кривили рты и отбрасывали то, что им не приглянулось. Все эти унизительные подробности Магнус пересказывал тусклым, ничего не выражающим голосом, как будто его вовсе не трогало такое отношение, словно он зарыл свою гордость где-то в Арнарбайли и пока не откопал ее обратно. Зато от внимания Эйрика не ускользнуло, как Паудль сжал кулаки под столом и как жестко очертилась линия его челюсти, словно он изо всех сил стиснул зубы. Как бы там ни было, теперь у семьи была хотя бы древесина – славное подспорье для суровой зимы.

А в том, что зима будет немилосердна к жителям хутора, Эйрик не сомневался: об этом говорили и скачущие вокруг хуторов снежные овсянки, и рано сменившие оперение куропатки… Проходя мимо соседского дома, Эйрик заметил, как старый Оулав Сигурдссон, их арендатор, делает надрезы на селезенке овцы, но не успел рассмотреть, каким вышел рисунок. Если его жена заметит, чем он занимается, скандала не миновать. Оулав проделывал это каждый год, и каждый год его сварливая супруга кричала на него так, что слышно было по ту сторону Эльвюсау.

Эйрик встал затемно, чтобы успеть добраться до холмов Волукиркья, где, как он знал, располагалась церковь аульвов. Он оставил им скромное подношение в честь праздника: немного пива, табака и теплые варежки на маленькую женскую руку. Эйрик многое бы отдал, чтобы побывать на мессе аульвов, но его никогда не приглашали, а вторгаться в чужие владения без спроса он не решался, хотя и умел. Когда Эйрик был маленьким, его семья как-то пригрела на пару недель одного бродягу. За горячую похлебку из водорослей тот рассказал, как своими ушами слышал в Хьядли чудесное пение, которое доносилось прямо из скалы: казалось, ангельские голоса выводили псалтырь Á guð alleina.

Эйрику ни разу не приходилось слышать ничего подобного. Он постоял немного у подножия холма, ожидая, что кто-нибудь из его старых знакомых выйдет к нему и поблагодарит за подарки, но никто так и не показался. Эйрику пришлось вернуться домой, чувствуя себя еще более одиноким, чем до этого.

Месса Всех Святых, которую Гудрун любила называть Днем душ, а старый Оулав упрямо именовал Днем бараньей головы, проходила в церкви их хутора. Народу всегда набивалось столько, что то и дело кому-нибудь приходилось выходить, дабы сделать глоток-другой свежего воздуха. На праздник собрались жители всех соседних хуторов и несколько семей из Эйрарбакки. Явилась даже семья из рыбацкой деревни Стоксейри, что стояла прямо на лавовом поле, – путь оттуда был неблизкий. Странно, что они приехали в Арнарбайли. Насколько помнил Эйрик, у них была своя церковь, но бонд, который также был местным старостой, о чем-то хотел потолковать с Магнусом. Наверное, это был достаточно важный разговор, чтобы отправляться в такую даль.

Эйрику отчего-то запомнилась старшая девочка: ей было лет пять, и ее карие глаза были колючими и злыми, как у белого медведя. Это льдистое выражение не смягчали ни очаровательное круглое личико, ни белокурые кудряшки, которые его обрамляли. Странно было увидеть такой взгляд у ребенка. Когда девчушка зыркнула на Эйрика, он улыбнулся, но она только отвернулась.

– Гляжу, ты уже познакомился с Тоурдис? – усмехнулся Паудль.

В церкви было темно и душно. Несколько свечей из жира и глиняных ламп с горящей в них ворванью сжигали весь воздух, так что Эйрику было страшно представить, как они будут петь гимны. Слева его плечо подпирал брат, справа – отец, от которого резко пахло табаком, по́том и чем-то кислым, неуловимым. Возможно, так пахла болезнь.

– Почему она такая мрачная? Разве пятилетняя девочка должна быть такой хмурой? – вполголоса спросил он брата.

Паудль хмыкнул и пожал плечами:

– Может, она подменыш аульвов. Смотрит вокруг и думает: «Какое убожество»…

– Она не похожа на аульву, – возразил Эйрик. – У них нет вот этой складочки. – Он поднес руку к лицу и коснулся мягкого изгиба над верхней губой. Поймал странный взгляд Паудля: потерянный, любопытный, настороженный… Так смотрит человек, которому на мгновение приоткрылся таинственный мир и он замер на пороге, не решаясь войти, но и не желая отворачиваться. Паудль никогда не проявлял интереса к гальдру, но неожиданно Эйрику пришло в голову, что он совсем не знает, к чему лежит душа у младшего брата. Привыкший к частым отлучкам отца Паудль неплохо управлялся на хуторе. Но нравилось ли это ему, чувствовал ли он удовлетворение от хорошо проделанной работы, размышлял ли, лежа в кровати, что еще можно починить, сделать, улучшить?

Вот отцу никогда не давалось хозяйство. Он мог держать хутор на плаву, но истинной радости ему это не приносило. Гораздо больше его радовали книги и одиночество. Что же радовало Паудля, Эйрик не знал. Брат был для него все равно что руны из гримуара: стоит увидеть знакомый символ, как он тут же уплывает, теряется, меняет на ходу свои черты…

Тем временем началась месса. Если епископ Бриньоульв Свейнссон читал проповедь торжественным голосом, от которого по всему собору разливалось тепло и слушателям искренне хотелось стать лучше ради этого большого доброго человека, то слова преподобного Йоуна ощущались совсем иначе. Его голос, сухой и жесткий, как собачья шерсть, сдирал с прихожан остатки самолюбия, свежевал их, как мясник. После его слов, что вгрызались прямо в кости, все чувствовали себя раздавленными и жалкими. Когда преподобный Йоун вспоминал тех, кто умер за год, Эйрик неожиданно услышал имя жены старого Оулава Сигурдссона. Оказалось, что летом во время сенокоса ее забрала лихорадка. Словно в ответ на это, во время пения гимнов отец так закашлялся, что был вынужден выйти на улицу, чтобы продышаться. Паудль бросил на Эйрика встревоженный взгляд, но что тот мог ему ответить?

Голос у Паудля был в точности как у брата: чистый и сильный, высокий в силу возраста. Во время пения он закрывал глаза и лицо его обретало одухотворенное, нежное выражение – такое, что даже маленькая Тоурдис тайком бросала на юношу любопытные взгляды.

После мессы все отправились в дом Магнуса – самый большой среди окрестных хуторов, – чтобы отпраздновать как полагается. Боуги рассказывал, что у них на хуторе иногда устраивали веселье в самой церкви, но Эйрик представить себе не мог, чтобы преподобный Йоун позволил такое в Арнарбайли. Церковники и датчане на песни и пляски во время христианских праздников смотрели с осуждением, но кто может запретить людям радоваться? В жизни и без того не много счастливых дней. Старый Оулав любил говорить: «Попомните мое слово, скоро нам велят, чтобы мы не смели открывать свои рты! Их набьют датским дерьмом по самые уши! Отрежут нам ноги и языки!» Оулав был мастером мрачных пророчеств и, возможно, не так уж далек от истины.

Однако сейчас старик был в хорошем настроении. Вооружившись двухструнной фидлой и смычком в форме лука, он нежно поглаживал струны, положив инструмент себе на колени. Пальцы Оулава были узловатые и скрюченные, как сухая репа, но никто не обращался с музыкой ловчее, чем он. Народ разместился на кроватях и на принесенных слугами бочонках. Пастору Йоуну отвели почетное место рядом с очагом, положив туда подушки, но он отказался, оставив его пустым. Преподобный опустился на кровать и жестом указал Эйрику, чтобы тот сел напротив. Мама с батрачками внесли блюда с овечьими головами и большой котел, заполненный супом с бараниной. Но ароматнее всего пахло не мясо, а свежеиспеченные ржаные лепешки, горкой сваленные на широком подносе. Их было всего ничего, но Эйрик так давно не ел хлеб, что чуть слюной не подавился при виде такой роскоши. Наверное, отец привез немного зерна, и часть решили смолоть уже сейчас.

Notes