Единственная Джун

Вот откуда я знаю, что из него выйдет отличный спасатель.

– Бозья кововка!

Джун опускается на колени, блестящие локоны падают ей на лицо. Она наклоняется, чтобы посмотреть на крошечное, пятнистое существо, ползущее по тыльной стороне руки Тео, и замирает от восторга.

– Верно, – говорю я, придвигаясь ближе. – Это божья коровка.

Она счастливо улыбается, на щеках появляются ямочки, а в глазах вспыхивают отблески звезд. Мне всегда кажется, что у нее в глазах сверкают звезды даже при свете дня. Джун поднимает голову, смотрит прямо на меня, затем показывает пальцем на себя:

– Джун… баг[11].

Сначала я немного растерялся, а потом она замахала руками, как птица… или жук?

– Джун… баг, – повторяет она, делая движение, словно летит по воздуху. – Квасивый жук.

– А-а, бабочка? – размышляю я.

Она кивает в знак согласия.

Несколько месяцев назад я сказал Джун, что мы с Тео хотели назвать ее Бабочка. Потом я нашел в ее комнате несколько книжек с картинками, в которых подробно описывались разнообразные яркие насекомые, и я остановился на бабочке с абрикосовыми крылышками. Она была в восторге.

– Джун, баг, – повторяет она, довольная ассоциацией.

Я улыбаюсь. А потом слова проникают в сознание, крутятся в голове, как некое открытие, готовое вырваться на поверхность.

– Джунбаг[12].

– Джунбаг, – радостно повторяет она.

Тео поднимает голову, спрашивая:

– Что это?

– Так я буду называть Джун, – отвечаю я.

Уверен, это красивый жук. Уверен, он такой же красивый, как бабочка.

Джун восторженно хлопает в ладоши, потом возвращается ко мне на колени. Она утыкается в меня носом, ее теплое дыхание согревает мне грудь.

– Джун вюбит Банта.

Я обнимаю ее, мое сердце словно укутали в пушистый плед. Мы все остаемся в нашей «крепости», пока солнце не начинает скрываться за горизонтом, забирая с собой свет. Тео лежит на животе, болтает ногами, поглощая комиксы один за другим. Мы рассказываем друг другу истории и придумываем замысловатые сюжеты, чтобы разыграть их после школы на следующий день. Мы смеемся, дразнимся и шутим, наше воображение такое же живое, как поцелованное солнцем небо. И к тому времени, когда мистер Бейли приходит с работы и загоняет нас в дом, Джун засыпает у меня на коленях, слюнявя мне футболку. Ее тонкие прядки волос щекочут мне подбородок.

Я целую ее в висок и направляюсь к дому.

– И я тебя люблю, Джунбаг.

На следующий день у меня еженедельный прием у доктора Шелби.

Она добрая женщина, а голос у нее мягкий, как пушистое облачко. Доктор Шелби не похожа на обычного доктора: она не тыкает в меня металлическими палочками, не светит мне прямо в глаза, не давит холодными пальцами в живот.

Она просто разговаривает со мной, играет, а иногда мы вместе даже рисуем. Я смотрю на нее, расположившись на ярко-оранжевом коврике, и бесцельно вожусь с ярким лабиринтом из бисера. Доктор Шелби наблюдает за мной, сидя нога на ногу, с блокнотом на коленях. Она постукивает карандашом по записной книжке, дружелюбно улыбаясь.

– Тебе нравится лабиринт из бусин, – замечает она, кивая на игрушку передо мной. – Ты всегда сначала играешь с ним.

Я киваю, перекатывая разноцветные бусинки по тонкому металлическому стержню.

– Это любимая игрушка Джун. Она напоминает мне о ней.

Мы часто говорим о Джун. Моя первая встреча с доктором Шелби произошла почти сразу после инцидента в моем старом доме: в ночь, когда я забрал Джун и так сильно порезал руку, что мне пришлось накладывать швы. У меня на ладони до сих пор остался шрам.

Доктор Шелби задавала мне вопросы о той ночи, спрашивала, почему я сделал то, что сделал. Она хотела знать мои мысли. Но в основном она спрашивала меня, почему я забрал Джун. Она задавала мне этот вопрос очень много раз, и мне интересно, рассчитывала ли она услышать от меня другой ответ.

Другого ответа она от меня так и не услышала.

– Потому что я пообещал ей, что всегда буду ее защищать, – ответил я.

Сейчас я понимаю, что в ту ночь в действительности подверг Джун еще большей опасности, и я жалею об этом. Но тогда я был всего лишь несчастным, испуганным мальчишкой, давшим обещание маленькой девочке, которое не хотел нарушать.

Доктор Шелби располагается на диване напротив меня, делая какие-то заметки.

– Как дела у Джун? Научилась ли она чему-нибудь новому на этой неделе?

– Да! – Я сразу же оживляюсь: я люблю говорить о Джун и обо всех забавных вещах, которым она научилась. – Она научилась крутить педали на своем трехколесном велосипеде. У нее ушло немало времени, чтобы научиться двигать ногами в правильном направлении, но она была так счастлива, когда поняла, как это делать. Она самая умная девочка из всех, кого я знаю.

– Ей очень повезло, что у нее есть два старших брата, на которых она может равняться, когда подрастет.

Я перестаю возиться с бусинками и поднимаю на нее взгляд.

– Я не ее брат. Я единственный ребенок, – объясняю я. – Мама не приносила домой больше детей.

Доктор Шелби на мгновение замолкает, потом что-то пишет в блокноте.

– Бейли усыновили тебя, что делает тебя приемным братом Тео и Джун.

– Нет, у меня нет ни брата, ни сестры. Я единственный ребенок.

Снова тишина. Еще больше заметок.

– Хорошо, Брант, давай поговорим о вещах, которые делают тебя счастливым. Как тебе такая идея?

– Нормально, – говорю я, пожимая плечами, и опираюсь на ладони. – Такие вещи, как Джун, да?

– Конечно. А что еще?

Я прикусываю губу:

– Видеоигры с Тео. Сладости, например, маффины и торты. Бабблз, хотя его уже нет. Но в основном Джун.

– Это здорово, – говорит она, улыбаясь. – Может быть, ты сможешь вспомнить еще что-нибудь и расскажешь мне об этом на следующей встрече.

Когда я уходил домой в тот день, я все еще думал об этих вещах. Я думал о том, что делает меня счастливым, весь ужин, а также продолжал это делать, когда принимал ванну, и когда мистер Бейли помогал мне с домашним заданием по математике, и когда я укладывал Джун в ее новую детскую кроватку, и когда сам наконец опустил голову на подушку.

Миссис Бейли садится рядом со мной на кровать, и она поскрипывает под ее весом.

– У тебя сегодня был хороший день, Брант?

Она всегда спрашивает меня об этом. Я смотрю на ручки, торчащие из ее белокурого пучка волос, и про себя отмечаю, что одна из них – ручка Тео с «Марио». Это заставляет меня улыбнуться.

Это делает меня счастливым.

– Думаю, да – говорю я ей, перебирая пальцами край одеяла. – Доктор Шелби хочет, чтобы я подумал о вещах, которые делают меня счастливым.

– Мне нравится эта идея. Держу пари, ты можешь припомнить немало всего.

Забравшись под одеяло, я киваю:

– Ага. – Когда я собираюсь развернуться и улечься спать, меня вдруг осеняет. Это то, что раньше делало меня очень, очень счастливым. Я моргаю и затем смотрю на миссис Бейли с любопытством: – А вы можете… спеть мне колыбельную?

Ее улыбка становится шире, освещая лицо, совсем как когда улыбается Джун.

– Конечно. Может быть, какую-то определенную хочешь послушать?

Я сглатываю ком в горле:

– Моя мама пела мне одну. Я не могу вспомнить строки… но там были синие птицы и радуга. От этих слов мне становилось радостно, но песня звучала грустно.

– Кажется, я знаю эту песню. – Миссис Бейли придвигается ко мне поближе, прижимает кончики пальцев к моему лбу, убирая в сторону мою взъерошенную челку. Она прокашливается. – Скажешь мне, та ли это…

В тот момент, когда она начинает напевать мелодию, меня окутывает знакомое чувство. На глаза мгновенно наворачиваются слезы.

– Это она, – прохрипел я, чувствуя, как перехватывает дыхание. – Это та самая колыбельная.

Она перестает напевать и говорит мне:

– Она называется «Выше радуги». Одна из моих любимых.

– Мама долго не пела ее, потому что говорила, что иногда от нее начинала плакать. Но она спела мне ее в ту ночь… – Мой голос дрогнул, слезы покатились по лицу. – Она спела мне ее в ту ночь.

Глаза миссис Бейли блестят от слез, она прикусывает губы и тяжело вздыхает.

– Хорошо, Брант, – шепчет она, осторожно проводя по моим волосам. – С этого момента я буду тебе ее петь. Я буду петь ее тебе каждую ночь до тех пор, пока ты не станешь слишком взрослым для колыбельных.

И она пела.

Каждую ночь, пока я не стал слишком взрослым для колыбельных, Саманта Бейли укладывала меня в постель, гладила по волосам легкими прикосновениями и пела мне эту песню. Я ждал этого с нетерпением. Это словно позволяло мне быть ближе к маме, словно она никогда и не покидала меня.

А потом я начал петь ее Джун.

Только я немного изменил слова.

«Где-то, выше радуги, летают июньские жучки…»

Примечания