Во тьме. Рассказы и миниатюры

РЭЙ БРЭДБЕРИ

(История любви)

В ту пору я учился в девятом классе.

Она была нашей учительницей.

Только двое-трое самых близких друзей знали о наших отношениях.

Люди обычно любят сплетничать. Особенно о красивых и молодых незамужних женщинах. Наши же отношения были чисты.

«Несмотря на взаимные чувства, между нами ничего не было. Что у нее может быть общего с другими?» – думал я.

Я не верил всем этим сплетням и пересудам. Но со временем мы отдалились друг от друга. Я перестал ездить к ней, и мы не виделись по нескольку лет. Этот мир и люди были совсем не те, какими мне казались в юности. Иллюзии давно рассеялись…

Я думал: нет в мире сил, способных помешать нам. Я буду с ней счастлив. И по шариату, и согласно светским законам, мы могли пожениться. Но адаты запрещали.

Она как-то дала мне прочитать рассказ одного зарубежного автора. Кажется, он был напечатан в журнале «Огонек».

Ученик влюбился в свою учительницу. По утрам, как бы невзначай, встречал ее неподалеку от дома, где она снимала квартиру и шел с ней в школу, помогая нести книги. Он находил любую причину, чтобы остаться с ней наедине. После уроков, пока она проверяла тетради, приносил ведро с водой, старательно мыл доску, вытряхивал тряпки, сворачивал карты… Когда наступала пора идти домой, он подавал ей шляпу и пальто.

Она тоже полюбила его, но понимала, что так продолжаться не может. И решила поговорить с ним об их странных отношениях.

– Тебе только неполных четырнадцать лет, а мне двадцать четыре. Надо помнить о том, что могут сказать о нас люди. Я, наверное, переведусь в другую школу.

– Не нужно. Скоро мы переезжаем в Мэдисон.

– Надеюсь, не из-за всего этого?

– Нет, просто отец нашел там работу. Это близко. Всего в пятидесяти милях. Разрешите я иногда буду приезжать, чтобы увидеться с Вами?

– Думаешь, это хорошая идея?

– Нет, пожалуй, нет, – сказал он и, немного помолчав, выпалил: – Если б только Вы меня подождали!

– Десять лет?

– Мне тогда будет двадцать четыре.

– Но мне тогда будет тридцать четыре. Вряд ли это возможно.

– А Вам бы хотелось? – спросил он.

– Да, – тихо ответила она. – Мне бы очень этого хотелось! Но ты забудешь меня. Жизнь так устроена.

– Я никогда Вас не забуду! – заверил он.

Прошло много лет… Однажды в Гринтаун вместе с женой приехал молодой мужчина. Оставив жену в отеле, он вышел в город прогуляться и стал расспрашивать об учительнице. Ему сказали, что она умерла и показали могилу. Девушка скончалась вскоре после его отъезда…

Помню, тогда меня не очень тронул этот рассказ.

Сказка какая-то!

Убийство из-за ревности и смерть от тоски по любимому я допускал лишь в трагедиях Шекспира. У писателей же других эпох дуэли и самоубийства вызывали мое недоверие, даже к Гёте, автору знаменитого «Вертера». Исключение, может, составляли арабы средневековья. «Полюбив, они умирают…»

В том рассказе первым влюбился юноша.

Я же начал за ней ухаживать лишь после того, как узнал о ее чувствах ко мне.

Мне исполнилось двадцать пять лет.

«Теперь я старше ее тогдашней, – думал я иногда. – Сколько же ей было лет? Двадцать? Двадцать один? Мне – шестнадцать».

Они давно переехали в другое село. Женился ее младший брат. Она нянчит племянников. Но замуж так и не вышла.

Она была очень милой и обаятельной, ласковой со всеми. Много мужчин просило ее руки. И женщины недолюбливали ее за красоту и редкую доброту. У завистливых людей черные сердца и злые языки. Может, поэтому люди возводят на человека напраслину?

Без какой-либо видимой причины, словно от порчи или сглаза, она внезапно заболела. Ее беспокоила нога, плотно перевязанная и незаживающая, несмотря на всевозможные лекарства и мази. Но я никак не допускал мысли, что она может умереть от этой болезни.

Сначала я не поверил, когда услышал об этом.

Речь, наверное, идет о другой…

Когда умирает кто-то из близких и родных, сердце долго не может смириться со смертью.

«Он не умер, – думаешь ты, – он просто куда-то уехал. Его просто нет дома. Но скоро мы увидимся…»

За долгие годы болезни отца, приезжая домой, я настолько привык видеть его в своей комнате, что еще несколько лет после того, как случилось неизбежное, не допускал мысли, что его нет, и я больше никогда не увижу его. Он находится у себя. Отдыхает, спит. Вот-вот он проснется и выйдет, и мы вместе сядем за стол…

За годы войны людям пришлось пережить многое.

Чего только не пришлось увидеть, испытать!

– Придет время, когда живые будут завидовать мертвым! – говорили святые отцы. – Глаголющие истину будут плакать, а изрекающие ложь – смеяться.

Когда танки и пехота не в силах штурмом взять очередной населенный пункт – в ход идут дальнобойные орудия и крылатые ракеты. В основном, погибают мирные люди. Родные часто не находят убитых, чтобы предать их останки земле. В захваченных селах и городах контрактники насилуют женщин, молодых девушек и сжигают их заживо. Больных стариков и детей, прячущихся от самолетов и артиллерии в подвалах домов, забрасывают гранатами. Осколки снарядов убивают младенцев еще в колыбели.

Умершего своей смертью сегодня считают счастливым.

– После всех этих ужасов, умершего естественной смертью не приходится и оплакивать, – говорят люди. – Вот и настало время, когда живые завидуют мертвым. А мы то наивно полагали, что этого не может быть!

…На похоронах я попросил позвать ее мать.

Ее вывели под руки. Старая и больная, убитая горем, она еле держалась на ногах.

Увидев меня, тихо заплакала и обняла.

Мне с трудом удалось произнести слова соболезнования. На глазах выступили слезы. Я сумел их сдержать. Но сердце мое плакало…

Мать ненадолго пережила дочь. Мне не удалось побывать на ее похоронах. Я слишком поздно узнал о ее смерти. Сначала война закрутила меня, потом я долго и тяжело болел.

Люди только по крайней необходимости выходили из родного села. Невозможно было передвигаться, повсюду стояли посты и войска. И никто не знал, что творится в мире и в соседнем селе. Люди мучились от страха, от голода и холода, от безработицы и безденежья, от отсутствия человеческих прав и условий, не понимая происходящего и не видя будущего.

Все были заложниками этой войны.

В столь тревожное время самой большой радостью было, когда дом наполнялся светом. Можно посмотреть телевизор, послушать «Вести» (может, передадут что-нибудь хорошее!). Хоть чуточку спокойнее. Но свет и газ давно отключили. Потом, старейшины и представители ряда сел, подписали с военным командованием документ о лояльности к «федералам», и дали свет, позже и газ…

Все эти воспоминания всколыхнулись во мне, когда я прочитал «Рассказ о любви» американского писателя-фантаста Рэя Брэдбери.

На днях я листал небольшую книжку, в которой нашел тот давний рассказ. Думаю, что именно тот, потому что двенадцать лет назад я мало интересовался фамилиями писателей, не вошедших в школьные хрестоматии.

«Это была неделя, когда в Гринтаунскую летнюю школу пришла преподавать Энн Тейлор. Ей тогда было двадцать четыре года, а Бобу Сполдингу не было и четырнадцати».

Да, она мне дала прочитать именно этот рассказ. Второго такого быть не может! Он написан очень просто и ясно. И нет в нем ничего фантастического. Это жизнь. Настоящая жизнь!

Теперь, после всего, что было: смерти той, которую я любил, а я стал на несколько лет старше ее, рассказ Брэдбери больше не кажется мне сказкой.

Я никогда ее не забуду.

Хотя нам не выпало счастье жить вместе, и она никогда не была моей, – всех своих знакомых девушек я всегда сравниваю с ней. Такой близкой, родной, да, именно, родной, не была ни одна. Да и теперь…

«Как бы сложилась ее судьба, останься она жить?» – думаю я иногда.

Ей пришлось бы увидеть это подлое, бесстыжее время.

Пускай я тяжело перенес эту утрату – все-таки хорошо, что она не увидела этого мракобесия. Она была слишком хорошим, слишком чистым человеком. Она не вынесла бы жестокости и дикости этих дней.

Наверное, зная это, Бог забрал ее к себе…

1995

ВО ТЬМЕ

Лето. Тихая, нежная ночь. Мне восемнадцать лет.

Последний трамвай, скользя и постукивая колесами по рельсам, уходит в парк. За полночь. Ждать дальше не имеет смысла. На остановке, напротив школы, на длинной скамейке со мной сидят три девушки. Видно, что они после вечерней смены. Недалеко находится швейная фабрика. Иногда вечером мне приходилось выходить здесь, где трамвай заворачивает в микрорайон. В это время, словно голуби из гнезда, девушки выходили из-за ворот фабрики и разлетались по всему городу.

Я только подошел, и мы еще не знакомы. Хотя товарищ и уговаривал остаться у него на ночь, я пытаюсь добраться до общежития. Только на своей койке я могу спокойно уснуть.

– Не поздновато ли для прогулки? – обращаюсь я к девушкам.

Они молчат, и я более не пытаюсь завязать разговор. Девочки начинают о чем-то шептаться, посматривая в мою сторону. Одна еле слышно произносит: «нет», «нет», пытаясь за руку остановить подругу. Та поворачивается ко мне.

– Парень, как тебя зовут?

Слабому полу ни в чем не откажешь. В этом их сила!

Я называю свое имя.

– Ты студент?

– Да.

– Мы идем с работы. Все равно больше трамвая не будет. Ты не мог бы проводить нашу подругу? Нам двоим нужно в микрорайон. Мы не хотели оставлять ее одну. Тебе можно доверять? Ты живешь на «Минутке»?

– Я не пойду. Вы идите, – говорит девушка. – Я подожду.

– Ты проводишь ее?

– Не беспокойтесь, – говорю я им. И кричу вслед: – Если завтра ее не будет на работе, ждите стариков с калымом.

Они, посмеиваясь, уходят, довольные шуткой. Мы остаемся одни.

Немного погодя я спрашиваю:

– Ну, что будем делать?

– Ты иди, – отвечает она. – Я подожду.

– Но ждать нет смысла.

Глухое место. Вокруг ни души. Я чувствую, что она побаивается меня.

– Если хочешь, мы можем просидеть тут до рассвета. Утром мне надо быть на занятиях, но я не могу так уйти, – стараюсь я объясниться. – Ведь твои подруги думают, что ты со мной. И неизвестно, кто придет после меня.

Я не пытаюсь ее напугать или принудить к чему-либо. Но нужно трезво оценивать обстановку. Меня задевает ее недоверие. Я могу, конечно, при взаимной симпатии, поухаживать за девушкой, но никогда не злоупотреблю ситуацией и беззащитностью девушки. Возможно, мы никогда больше и не увидимся, но хочу, чтобы она доверилась мне. Я готов оказать ей братскую помощь. Она молча сидит нахохлившись, словно маленькая птичка. Я бы не заснул спокойно, оставив ее здесь одну.

– У тебя есть брат? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она.

– У меня есть сестра, – говорю я.

Она, не говоря ни слова, встает со своего места и идет за мной…

Калой, победивший на мужских соревнованиях, согласно древним языческим традициям, должен пройти последнее испытание: провести ночь в пещере наедине с первой красавицей села, сохранив чистые отношения.

Вот идут они по лесной тропинке, победитель и первая красавица, он – впереди, она – следом. Плотным кольцом их обступают вековые деревья. Калой давно влюблен в Дали, и больше смерти боялся, что права этой ночи удостоится другой. Дали окликает идущего впереди Калоя.

– Что? – оборачивается он.

– Можно мне идти впереди? У меня такое чувство, будто кто-то крадется сзади и хочет наброситься на меня.

Идя за ней, Калою поневоле приходится смотреть на прекрасную Дали, любоваться ее молодым, стройным телом. Незаметно от девушки, Калой острым кинжалом сделал надрез на ладони и посыпал его солью, чтобы жгучей болью унять дьявольское влечение. Сжимая кровоточащую рану, он спрашивает:

– Теперь ты не боишься, что кто-то сзади набросится на тебя?

– Нет, теперь я не боюсь, – отвечает Дали.

…В небе много ярких звезд. Когда мы приближаемся к дорожным столбам, свет фонарей становится ярче, и звезд не видно, потом они появляются вновь. Улицы города пустынны. На этом промежутке почти нет жилых домов. Мы подходим к железнодорожному мосту.

Я еще не спросил девушку, как ее зовут, и увижу ли ее еще. Пусть не считает себя обязанной. Если где-то в глубине души у нее еще остаются сомнения на мой счет, то я и их хочу рассеять. Я веду с ней непринужденную беседу, избегая двусмысленных слов, чтобы она не волновалась зря. Так и дорога покажется короткой. Я даже не пытаюсь заглянуть ей в лицо. Наверное, завтра при встрече я и не узнаю ее. Но чувствую, что она молода и красива.

– Ты пришел, – говорит она перед студенческим общежитием. – Дальше я пойду одна.

– А мы что, провожали меня? – смеюсь я и сопровождаю ее до самого дома.

Прежде чем войти во двор, она чуть задержалась перед калиткой, словно ждала чего-то или каких-то слов на прощание…

Восемнадцать лет! Чистые души, чистые мысли! В эту пору молодых, как никогда, тянет друг к другу, любовь слаще меда и каждое слово – бальзам. Каждая встреча – событие! Радует каждый взгляд! В селах – у родника, на вечеринках и свадьбах; в городе – в кинотеатрах, кафе, учебных заведениях, у подъездов многоэтажек, в скверах, на скамейках под деревьями… В семнадцать-восемнадцать лет больше солнечного света любишь лунный свет. И рука тянется к руке… «У тебя есть брат?» – «Нет», – ответила она. – «У меня есть сестра», – сказал я, и она доверилась, и пошла со мной.

– До свидания, – говорю я ей.

– Спасибо тебе, – отвечает она, тихо открывая низкую калитку.

…Дойдя до пещеры, Калой нарвал листья папоротника и, устроив мягкое ложе, снимает с себя черкеску. Объяснив его действия по-своему, Дали поняла, что она погибла…

– Калой, ради Бога, – взмолилась она.

– Я хочу, чтоб ты укрылась ею, – сказал Калой.

В ту ночь девушке приснилось, что она вышла замуж за Калоя. И сон ее (народная примета!) сбывается. Злые языки украдкой шепчут: «Видать, неспроста она вышла за него замуж. Знать, был грех…»

Прошло более двадцати лет с тех пор, как я прочитал роман Идриса Базоркина «Из тьмы веков». Вероятно, одно из лучших произведений вайнахской литературы.

С той ночи, когда я на трамвайной остановке встретился с тремя девушками и проводил одну из них до дома, минуло пятнадцать лет. Тогда же пару раз мне передали от нее привет. Может, тем самым она приглашала на свидание. Не знаю. Мы больше не встречались. А если случайно и встретились, то прошли мимо, так и не узнав друг друга…

2001

МАШАР

Мой младшенький трехлетний брат Салман, не чуя земли под ногами, гонялся по двору за большим мячом. Наш просторный двор был очень удобен для игры. Трава, росшая на нем, ровная, будто подстриженная, была мягкой и шелковистой. Упадешь, и не почувствуешь боли.

В том году я училась во втором классе. Учительница хвалила меня за хорошую учебу. Папа еще до школы научил меня читать и писать. Я знала наизусть много сказок и стихов. Стихи, как и песни, легко запоминались. Каждая последующая строчка в них была связана с предыдущей чем-то неуловимым для меня по смыслу и звучанию и выговаривалась сама собой. В сказках же мне нравилось то, что в них всегда побеждали добро и правда, хотя зло – до последнего – не уступало им. Папа знал великое множество сказок. И каждый раз, вечером, когда можно было отдохнуть от забот рабочего дня, он рассказывал их нам…

Ласково сияло над нами осеннее солнце. Устав гоняться за мячом, Салман подсел к маме и стал играть с котенком, который, сколько бы ни мучил его брат, никогда не царапался и не мяукал. Видно, и котенок понимал, что Салман такой же маленький, как и он, и что нельзя его обижать.

Мама в это время пекла в чеченской печке лаваш. Щеки ее покраснели. Повернув сковородку и переложив лаваш, или поправив огонь и собрав золу, она сама поворачивалась к брату и ласково улыбалась ему.

Папа недалеко от нас колол дрова. Сначала бензопилой он распиливал ствол чинары (его приволокли днем раньше) на небольшие бруски. Потом на широкий большой брус ставил брусок поменьше и с размаху опускал на него высоко поднятый топор. Поленья разлетались в разные стороны. Нагнувшись, папа подбирал их и раскалывал на еще более мелкие части. Папа получал удовольствие от этой работы. Футболка на его спине вся взмокла.

Я помогала маме мыть посуду.

– Пойди, позови папу пить чай, – сказала она.

Поставив вымытую посуду на чистое полотенце и вытерев руки, я подошла к папе:

– Мама зовет тебя пить чай.

– Иду, – ответил папа, не останавливая работу.

Увидев, что я стою и жду его, он повернулся ко мне:

– Не стой тут, щепки летят. Иди к матери.

Я отошла в сторону. Но теперь мама сама стала звать его:

– Слышишь? Иди к столу – лаваш остынет.

Загнав топор в брус, папа подошел и сел на табуретку у печки.

– И детям налей чаю, – сказал он маме и обратился к братику: – Салман, дай своему котенку кусочек лаваша.

– Машар, – папа посмотрел на меня, – помой руки мальчику и садитесь оба за стол.

Не успел он отложить кусочек хлеба для котенка, как над селом стали кружить два самолета. Долетели они до нас раньше своего гула. Явившись с востока и сделав на небе два больших круга, они выпустили ракеты в ближайший лес и исчезли на западе. Чуть позже появились еще два самолета. Они летели плавно, рядышком, словно пара журавлей, отставшая от стаи. Дети, не ожидая беды, вместо того чтобы прятаться, взобрались на деревья, крыши домов и смотрели в небо из-под ладошек, чтобы солнце не слепило глаза. Война еще только начиналась, и опасность не ощущалась. Не верилось, что будут стрелять в мирных, ни в чем неповинных людей, живущих дома. Видят же летчики из своих кабин, что здесь нет боевиков! Оказалось, и летчики бывают разные. Хотя первые два пилота тоже выполняли свои задания, они, пожалев детей, женщин, стариков и их жилища, сбросили свой смертельный груз в лес и улетели. Вторые же ударили по школе, самому крупному и красивому зданию в селе, и по мельнице. Если бы не воскресный день, погибло бы много детей.

– Зайди с детьми в дом! – сказал папа, – да не стойте там возле окон, сядьте подальше – у стены, в углу!

Стены нашего дома были толстыми и крепкими. Лишь бы не было прямого попадания, ничего страшного не случится.

Как только мы зашли в дом и сели, послышался такой грохот, будто раскололось небо. Мама прижала к себе меня и Салмана и своим телом закрыла нас.

– Делах тешна!1 – воскликнула она.

Эти слова мать всегда произносила во время грозы: при блеске молнии и раскатах грома.

– Самолеты прилетели и привезли моим деткам игрушки, – успокаивала она нас.

Но мне, прижавшейся головой к материнской груди, слышно было, как бьется ее сердце. Оно колотилось, будто хотело выскочить изнутри. Когда ровный гул самолета переходил во все усиливающийся вой и свист (значит, сейчас рванет), биение маминого сердца на миг останавливалось, словно работа часов с садившейся батарейкой. Потом оно возобновлялось, напоминая скачки секундной стрелки после легкого удара по часам.

После ракетных ударов по селу во всех жилых домах разбились не только стекла, но и оконные рамы. А двери, выбитые из петель, разлетелись по сторонам.

Дела2 пощадил нас, мы остались живы. Но и маленький Салман, и я рыдали, прижавшись к матери. Папа, вбежав в дом, выхватил у мамы Салмана и начал читать азан (чтобы братик не заболел от испуга):

– Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Ашхаду анла илаха иллаллах! Ашхаду анна Мухьаммадан расулуллах!..

…В ту ночь на село было сброшено несколько глубинных бомб. Погибших не оказалось. Но были разрушены многие дома сельчан.

На следующий день папа сказал маме:

– Тебе с детьми надо уехать. Ненадежно здесь.

Еще в дни первой войны мамины родители уехали в Элисту после того, как в их дом попал снаряд. Жили они там и сейчас. В Элисту надо было пробираться и нам. Но маме не хотелось уезжать, оставив папу одного.

– Если и поедем, то все вместе, – заявила она.

– Мне неудобно останавливаться у твоих родственников, не имея даже пятачка в кармане, – ответил отец. – Устроив вас троих, я буду спокоен.

– Не хочу без тебя ехать, – повторила мама.

– Федералы пока занимаются устрашением людей. Неизвестно, что еще будет при вводе войск. Те, у кого есть машины и деньги, увезут свои семьи. У нас же нет ни машины, ни денег – даже на черный день. Что бы со мною ни случилось, для меня было бы утешением знать, что вы в безопасности.

– А если ты погибнешь, зачем мне жить?

– Речь не о нас с тобой. О детях…

– И я о детях. Если что с тобой случится, как я буду жить одна с ними? Не хочу, чтобы они росли сиротами и жалобно смотрели в глаза людей.

– Не говори глупостей. Я ведь не собираюсь умирать.

Если в село войдут войска, одному легче спасаться. Буду с людьми.

– Сына отправим, а мы с дочкой останемся дома, – сказала мама.

– Нет, Машар нужно беречь. Здоровье у нее неважное, – ответил папа.

…В первую войну родителям пришлось в Грозном просидеть – со мной на руках – не одну ночь в сырых и холодных подвалах. В село мы переехали только после того, как снаряд попал в нашу квартиру. С тех пор я часто болею.

– Об этом не стоит и говорить. Я никуда не уеду, – резко возразила мама.

– В таком случае – мы разведемся, и тогда ты уедешь! – прикрикнул папа.

Я никогда не видела папу таким грубым. Это не значило, что он не любит маму. Он только хотел – любой ценой – оградить нас с нею от беды.

– Конечно, мне ты нужнее рядом, – продолжал он, помолчав. – Но мы должны защитить детей. Ради них нам необходимо сейчас расстаться… Ради того, чтобы сохранить детей, тебе сейчас надо уехать с ними.

…Кто-то на улице кликнул хозяев. Папа вышел. Мама пошла вслед за ним: нельзя в такое время выпускать мужчину одного из дому. Много незнакомых людей бродило тогда по селам. Все они были обвешаны оружием. Никто не знал, кто, когда и с какой целью подойдет к крыльцу его дома. Но оказалось, что к папе приехал друг из Надтеречного. Папа, обрадовавшись, бросился к нему в объятия:

– Как я рад твоему приезду, Мансур! Как дома? Здоровье? Семья как? Не видел никого из наших друзей? Скучал я по каждому из вас, не знал, где вы, кому и чем помочь.

Мама быстро накрыла – на скорую руку – стол. Она всегда поступала так, когда заходил гость. Если не было готовой пищи, она быстро подавала чай и что-нибудь сладкое к нему.

– Пока я буду готовить, выпейте, пожалуйста, чаю, – это ее обычные слова.

Гость может быть голодным. Тем более, если он приехал издалека. Не надо мучить желудок, пока варится мясо. Папа как-то сказал:

– Гостю не нравится, если в его присутствии ссорятся муж с женой; хозяйка, готовя пищу, стучит посудой; от невнимания и ругани родителей плачут дети. «Значит, я здесь лишний. Это всё делается, чтобы я больше не приходил», – думает гость. Гостю приятно, когда хозяева дружны и обходительны…

Я была еще совсем маленькой, но запомнила эти слова. Ну, а маме и вовсе не нужно было повторять дважды. Она скромна, но всё знает. Деликатна, приветлива.

Дядя Мансур рассказывал папе об увиденном и пережитом. В первые же дни войны были заняты их родные села. Надоело ему в Грозном жить безденежной и несчастной жизнью журналиста. Неудобно было перед женой, вышедшей торговать на рынок. Продав городскую квартиру, переехал в одно из просторных сел Притеречья, где живет его брат. Люди здесь не такие прижимистые, как в срединной части нашего края. И по характеру более мягкие. Здесь он нашел по сносной цене большой дом с участком. А на оставшиеся деньги смог купить машину, две коровы, кур. Да и брат помог.

– В моем родовом селе пустой участок не купишь за эти деньги. Там нехватка земли. А здесь я взял в аренду сорок гектаров земли, посадил арбузы, помидоры. Если сравнить это с городской жизнью, от зарплаты до зарплаты, то я почти стал буржуем, – рассказывал дядя Мансур.

Но пришла злая пора и сюда. Осенью, из-за войны, не успели они убрать урожай. И всё, что осталось на поле, погибло под гусеницами танков, колесами БТРов.

– Положив в багажник «жигулей» постель для детей, одежду, с мизерной суммой денег на руках, бросив всё, пришлось выехать из села. Имущество, дом, каким бы трудом они ни были нажиты, по сравнению с твоей жизнью, семьей оказываются в такие моменты неглавными. Но куда бежать? Села горной части Чечни подвергались налетам с воздуха, поэтому там было небезопасно. В первую войну в Дагестане можно было себя чувствовать спокойно. Аварцы и чеченцы-аккинцы, перегородив дорогу, не пускали к нам войска. Беженцам из Чечни бесплатно предоставляли квартиры, целые дома, помогали с питанием. В Чечню отправляли машины, груженые продуктами. Потом наступил мир, относительное спокойствие для жителей. И стоило нам расслабиться, между нами вбили клин вражды. Настроили против нас все соседние народы. Дело дошло до того, что достаточно произнести слово «чеченец», как людей уже воротит, – рассказывал наш гость. – Можно бы поехать к братьям-ингушам, но со стороны Ингушетии в Чечню двигались военные колонны. Было объявлено, что для выезда мирных людей через ингушскую границу будет образован спецкоридор. В ту сторону и отправился дядя Мансур на своей машине, посадив в нее свою семью и семью брата. Но тут, неожиданно прилетевшие самолеты, стали обстреливать не только машины, но и людей: детей, женщин, стариков, которые шли пешком по дороге. Невооруженным глазом летчикам было видно, что это – мирные люди. Многие погибли и сгорели заживо, не успев отъехать или выскочить из автомашин…