- -
- 100%
- +
Ребята любили по вечерам уходить на холмы – достаточно близко к дому, чтобы не беспокоились родители, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать никакого наблюдения. И еще – некое первобытное ощущение высоты, взгляда сверху. Или, возможно, сознание того, что никто не смотрит на тебя сверху. Аня мигом выяснила у ребятишек, игравших в прятки, что Джона, вероятно, сидит сейчас на отвалах и глядит на закат.
По-хорошему, стоило остаться дома и сесть за уроки, но это дело казалось куда интереснее учебы. Нужно было удостовериться, что ее догадка верна, что парень в самом деле выложил камнями все эти дорожки, и выяснить, как давно он начал. Почему она не замечала, как они сооружаются мало-помалу? Лишь потому, что они возникали постепенно, напоминая раскоп, ползущий к многообещающей рудной жиле?
На южной стороне ближайшего к поселку гребня сумели укорениться деревья. Некоторые умерли и теперь стояли без коры, белые и гладкие, – лазай не хочу. Аня заметила на одном из деревьев Джону: он сидел высоко на ветке с раскрытой книгой на коленях, покусывая карандаш или палочку.
Устав от подъема и камешка в ботинке, Аня присела на одно из бревен, заменявших скамейки на окраине города, сняла обувь и избавилась от помехи, думая о пьяном отце, контрольных, крикете и вечеринках, которые она пропустила.
Небо на западе приобрело цвет покрывшихся румянцем щек. Слышался колокольный звон, доносившийся с одного из множества городских шпилей: их очертания на горизонте словно предупреждали богов, что туда не стоит ступать. Аня снова натянула ботинок, глядя на очертания навалочной станции, где земля сыпалась из рудных вагонеток на грохочущие конвейеры, образуя остроконечные горы и затем скатываясь вниз. Издали все это выглядело прекрасно.
Город состоял не только из рудников, хотя об этом легко было забыть. Там имелись рестораны, магазины и бары. Между ними были площади и скверы, где, вероятно, бегали и гонялись друг за другом дети, сидели на скамейках взрослые, беседуя и читая книги, люди гуляли с собаками, возвращались домой с работы или шли поужинать. У кого-то было первое свидание: этим двоим предстояло влюбиться друг в друга, а потом пожениться. Где-то назревал скандал, грозивший закончиться разводом. Казалось странным, насколько заметнее подробности становятся на расстоянии, – идя через город, Аня ничего этого не замечала.
– До чего же много церквей, – сказал Джона.
Повернувшись и подняв взгляд, Аня поняла, что Джона обращается к ней. Он показал в сторону Эйджила.
– Двадцать три – я посчитал. Сейчас звонит Первая Юнионистская, та, на которую ты смотришь. Похоже, у них часы сбились. Они всегда звонят раньше. Ходишь в церковь?.
– Нет, – ответила Аня.
– Угу. Я тоже. Собственно, я не знаю никого, кто ходит. Но церкви все равно есть, и колокола продолжают звонить, будто их кто-то слушает.
Аня завязала ботинок и взялась за другой, злясь на парня за то, что тот донимает ее пустыми вопросами и она не может задать собственные. Прежде чем она успела развязать шнурок на втором ботинке, серое закатное небо осветила яркая вспышка, ослепительная, словно солнце…
На мгновение Ане показалось, что все это происходит у нее в мозгу – ложное срабатывание нейронов, инсульт, удар камнем по голове. Но она не ощущала боли и не слышала никаких звуков – лишь видела, как в центре Эйджила расцвел огненный цветок, превосходивший своими размерами сам город.
Свет был настолько ярким, что Аня отвернулась и уткнулась лицом в предплечье. Когда она осмелилась взглянуть снова, в небе появилось гигантское облако, огромный дымный шар, который расширялся, поглощая все вокруг.
Аня ошеломленно затихла, наблюдая за происходящим, моргая, чтобы убрать зеленые пятна на сетчатке, и пытаясь понять, что же она видит.
Несколько мгновений спустя на нее обрушился грохот взрыва, сменившийся низким рокочущим звуком. Серый шар расширялся уже не так быстро, поднимаясь к небесам и расталкивая облака.
– Видела?! – крикнул Джона. – Рудники…
– Это не рудники, – сказала Аня.
Облако постепенно рассеивалось. Стали видны разрушенные обломки старых зданий, многие из них пожирало оранжевое пламя. Весь город был охвачен огнем.
Ее друзья. Аня внезапно подумала о своих друзьях, о Кайеке и Мелл. Сперва о Кайеке – и тут же возненавидела себя, поняв, что никогда не простит себе этого. Облако поднялось к небу, в лицо ударил горячий ветер. Аня наконец подумала об отце, о том, что сейчас нужно быть дома, там, где ей ничто не угрожало – даже если над всеми остальными нависла опасность.
4
Счастливчики
АняВ самых темных закоулках души Ани, где хранились секреты, таилось чувство вины. Аня всегда хотела, чтобы ее город был разрушен. Он казался ей клеткой, единственным препятствием на пути к лучшей жизни. Возможно, ее мрачные мысли ускорили все эти события.
Забыть увиденное после взрыва было невозможно. Аня не бросилась домой, а присоединилась к рабочим с рудника, которые отправились помогать выжившим. Им встречались бесцельно ковылявшие люди, глухие, бесчувственные, с черной, как рудная пыль, кожей, которая слезала с них, будто березовая кора. Красные волдыри были даже у тех, кто находился за милю от места взрыва, – таким сильным он оказался. Аня подумала, что, возможно, этим обожженным людям повезет и они останутся в живых. Кожу несчастных покрывало нечто вроде сыпи, – казалось, ее вызвала сама вспышка. И запах… он не походил ни на что известное Ане, напоминая вонь от жженых волос, гнили и чего-то металлического. Она обвязала лицо тряпкой – без толку.
Взрыв случился на закате, и вскоре наступила ночь. Во всем городе отключилось электричество, им приходилось работать в свете фонариков, ручных и налобных, а также в колеблющихся отблесках пламени, доносившихся из центрального района, где продолжали гореть здания. Аня всматривалась в лица раненых, надеясь увидеть подругу, одноклассника, кого-нибудь знакомого – и вместе с тем ощущая страх. Неизвестно, кому пришлось хуже: тем, кто умер, исчезнув в мгновение ока, или тем, кто на ее глазах угасал от ран, которых не придумал бы даже дьявол. Некоторым выжившим не суждено было остаться прежними: они смотрели, как гибнут родные, не в силах ничего сделать.
Аня не знала, сколько часов она провела, помогая бинтовать пострадавших и поднося воду к их губам, держа за руку умирающих. Наконец какая-то медсестра отвела ее в сторону, сказала, что она уже достаточно поработала, и велела идти домой – узнать, как дела у родных. Лишь тогда Аня поняла, что едва держится на ногах от усталости и шока. Около полуночи она покинула пункт сбора раненых, устроенный возле рудников, и отправилась домой – туда, где должна была оказаться несколько часов назад. Проходя мимо загонов к югу от железнодорожных путей, Аня краем сознания поняла, что они открыты настежь, охрана исчезла, а изгороди лежат на земле.
Пошатываясь, она пересекла территорию поездного депо, словно на автопилоте. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она шла этой дорогой домой вместе с друзьями. С Мелл. До того у нее не было времени, чтобы оплакивать их, но теперь она упала на колени в гравий возле стальных рельсов и разрыдалась, судорожно всхлипывая и содрогаясь всем телом.
– Аня?
Рядом стоял Джона. Он положил ладонь ей на спину и теперь помогал подняться.
– Со мной все в порядке. – Она оттолкнула его и поднялась сама. – Что ты тут делаешь?
– Я был на перевалочной станции, хотел помочь. Нам велели идти домой. – Он покачал головой, и Аня поняла, что Джона, вероятно, последовал за ней в город, где видел то же самое, что и она. – Что случилось? Кто это сделал?
– Не знаю, – ответила она. – Возможно, сработал годовой запас взрывчатки…
– Взрывчатку не хранят в городе. Кто-то говорил, будто мы повредили линию разлома…
– Нет, это не геотермический выброс. Это взрыв. Я видела.
– На нас напали?
Аня замерла. Об этом она не подумала. Она предполагала, что это несчастный случай, катастрофа на рудниках. Какая-нибудь новая технология, придуманная в университете, сработала не так… В ее голове уже успели возникнуть десятки версий. Но она не думала о том, что это нечто преднамеренное. Что это война. Или нападение. Если так, в любой момент мог раздаться новый взрыв. Ее обдало холодом от ужасной мысли: она, Аня, может внезапно превратиться в туман и пепел. Она поспешила к поселку.
– Подожди! – позвал ее Джона.
Она прошла через главные ворота. Кто-то поставил в них зеленые светящиеся палочки вроде тех, что использовались на руднике, чтобы оставшиеся в живых могли найти дорогу домой. На посту никого не было. Аня заметила на крыше возле изгороди нескольких детей, которые не сводили взгляда со светящегося кратера – города – вдали.
– Не ходите туда, слышите? – крикнула она. – Не ходите в город ни в коем случае!
– Я жду маму, – сказал один из ребятишек.
Было темно, но Ане показалось, что это сынишка Пикеттов. Судя по тому, что она видела, его мама, вероятно, не добралась домой – как и все взрослые, оказавшиеся на улицах города в момент взрыва. Она не знала, как объяснить это детям.
Аня повернулась к Джоне:
– Отведи их домой и уложи в постель, ладно? Завтра утром определимся. Постарайся найти взрослых, которые присмотрят за теми, кто ждет родителей.
Джона кивнул. В бледно-зеленом свете Аня заметила желваки на его скулах, грязь и копоть на лице, испуганный взгляд – наверняка такой же, как у нее самой. Вдвоем они видели то, чего она не пожелала бы худшему врагу. Ей вдруг захотелось сжать плечо Джоны, утешить его, но он направился к дому, чтобы поговорить с детьми.
Аня немного постояла, думая о предстоящих невзгодах, о том, сколько времени они будут осознавать, чего лишились, и как сложно станет без этого жить. Казалось, прервался ход ее жизни. Раньше перед ней лежал заранее предначертанный путь, и в конце его была ясная цель, но теперь все это рассыпалось в прах. Она понятия не имела, что будет дальше, но явно не была к этому готова.
«По крайней мере, я не погибла, – явилась мысль. – Я не пошла в город. Там я наверняка погибла бы. Сейчас я уже была бы мертва».
На нее нахлынула паника, запоздалое ощущение опасности, смешанное с тошнотворным страхом, но следом сразу же пришла волна эйфории.
«По крайней мере, я жива».
Аня со злостью отогнала прочь эту мысль, вспомнив о мертвых и умирающих, о своей сокрушительной утрате – она потеряла всех друзей. Но простая радость оттого, что она жива, никуда не делась: Аня радовалась, что может дышать, ощущать ночную прохладу руками и ногами. Несмотря на усталость, пот и грязь, ей казалось, что она может поднять вагонетку с рудой или раскрошить камень голыми руками.
– Я схожу с ума, – прошептала она. – Я схожу с ума.
Дом и постель – вот что ей было нужно в эту минуту. Оставив детей у главных ворот, она поспешила по выложенной камнем дорожке, почти доходившей до ее двери, – лишь в нескольких местах виднелись небольшие бреши.
Когда она в последний раз видела отца, тот был в стельку пьян. Аня решила, что, если он не проснулся от взрыва и суматохи, не надо его трогать: пусть спит, думая, что мир остался цел.
Но в доме виднелось бледное, дрожащее пламя газовой лампы. Распахнув дверь, Аня вбежала внутрь. Отец был в гостиной, в комбинезоне, выданном компанией, и высоких рабочих ботинках. Он складывая снаряжение в стоявшую на полу сумку.
– Папа! – крикнула она. Бросившись к отцу, она рухнула в его объятия, плача и дрожа.
– Ты жива, – прошептал он, недоверчиво глядя на дочь, будто та была призраком.
– Со мной все в порядке.
– Ты жива, – повторил он, словно все еще не верил.
– Я была на отвалах…
– Мне так жаль. – Отец покачал головой. – Мне так жаль. – Голос его срывался. – Так жаль, – продолжал шептать он, снова крепко обнимая Аню.
Когда она отстранилась, глаза его вдруг расширились.
– Ты… ты же не ходила в город?
– Я пыталась помочь, – ответила она, утирая слезы.
– Прими душ, – велел отец.
– Папа, мои друзья… столько людей…
– Аня, прими душ. Немедленно. – Он повел ее в ванную. – Не жалей воды, пока она еще идет. Как следует ототри всю грязь. Потом собери вещи.
– Куда мы отправимся? – спросила Аня, впервые осознав, что они не останутся здесь, что города больше нет, что все знакомое ей перестало существовать.
– Не мы, а ты. На восток, в Каанс. У меня там двоюродная сестра, которая тебя примет.
– Я не хочу жить с какой-то двоюродной…
– Послушай меня. Послушай. Мария позаботится о тебе. Ты поедешь вместе с человеком из компании, чтобы с тобой ничего не случилось. Так что сложи все, что тебе нужно, в сумку. Но сперва надо принять душ. Та бомба… – Отец отвернулся, на мгновение опустив плечи. – Та бомба – весьма дрянная штука, слышишь? Держись подальше от города. Это приказ.
– Бомба? Джона… мой друг Джона говорил, что на нас напали. Это война?
– Не война, нет. Террористы. Паразиты…
– Папа, поедем со мной. Тебе нельзя тут оставаться. Я не хочу быть одна.
– Ты не будешь одна. Ты будешь с родными. Я… Аня, я сделал кое-что очень плохое. Хочу, чтобы ты услышала обо всем от меня, – наверное, другого шанса рассказать об этом не будет. Я пытался сделать для этого города нечто очень важное, чтобы бросить эту дрянную работу, чтобы ты никогда не занималась тем же самым, чтобы тебе не пригодилось то, чему я тебя учил, и ты могла бы работать там, где пожелаешь, хоть на рудниках, черт побери, хоть в другом месте. А они использовали это против меня. У меня был план, а теперь… я во всем виноват.
Комната покачнулась. Аня оперлась рукой о стену, пытаясь удержаться на ногах.
– Бомба? – Она вспомнила его пьяный шепот, слова о том, что бомба должна была сработать. – Почему? – в замешательстве спросила она, стараясь найти хоть какой-нибудь смысл в его словах.
– Она предназначалась для них, – сказал отец. – Их невозможно остановить. Не знаю, как им это удалось, но я намерен выяснить.
– Кому? – спросила Аня. – Не понимаю.
– Иди в душ. Поговорим, пока ты будешь собираться. И пока буду собираться я.
– А что потом? Куда ты отправишься?
– На запад, – ответил отец. – Я должен закончить то, что начал.
Часть 2
Новые перемены
Люди видят только то, что они желают, но никогда – что они владеют тем, чего хотят другие.
Король кочевниковВысох колодец,
проклятье, высох колодец,
мы все умрем.
Старое каннибальское хайку5
Руины и обломки
КоннерТри недели спустя
Большая стена стояла в течение многих поколений. Она нависала над восточной окраиной Спрингстона, защищая город от ветра и песка, огромная, как горы на западе, неподвижная, как созвездия над головой. Для Коннера было естественно сознавать, что стена останется, когда он умрет. Она переживет его, как пережила многих других.
Последствия случившегося вызвали у него когнитивный диссонанс, и он с трудом пытался найти свое место среди руин и обломков. Всего несколько недель назад ему хотелось одного: покинуть город и отправиться на восток, по следам отца. Теперь же он знал, что не найдет там утешения – лишь еще более острую боль. Опасность грозила со всех сторон, и его несчастный дом оказался в ее эпицентре.
– Что, блин, может знать какой-то гребаный сизиф про ремонт водяного насоса? – спросил Райдер. Рослый одноклассник отбрасывал тень на закопанного по пояс в песок Коннера, который не возражал против тени, зато имел кое-что против словоизлияний. – Месяц назад ты таскал песок по два ведра зараз, как и все мы, – продолжал Райдер. – А теперь вдруг решил, что ты особенный?
– Хватит ныть. Бери коромысло и шевели своей жирной задницей, – сказала Райдеру Глоралай.
– Я просто спросил, почему, черт побери, мы должны его слушаться?
– Потому что он слушается меня, а я теперь главная. Потому что никого больше не осталось и ни у кого нет плана. Но если хочешь сосать воду с неба вместо того, чтобы таскать песчаную крошку[1], никто тебе не мешает.
Глоралай показала на бетонный туннель в воронке вокруг водяного насоса: проваливай.
Райдер повиновался, не сказав ни слова, – лишь мрачно буркнул что-то, взваливая на плечи прогибающееся коромысло. Из переполненных ведер сыпался песок.
– Я бы с радостью попросил тебя выйти за меня замуж, прямо сейчас, – сказал Коннер. Подняв маску на лоб, он наслаждался короткой передышкой от сражения с наполовину погребенным насосом, единственным, который еще работал в Спрингстоне.
– Гм? И что же тебе мешает?
Глоралай уставилась на него, отставив ногу и уперев руку в бок. Именно она взяла на себя труд собрать всех оставшихся сизифов и теперь с их помощью поддерживала работу насоса: он качал воду, а песок, постоянно сыпавшийся в воронку, тут же выносился.
– Э… в общем, прямо сейчас я тебя чуть побаиваюсь, – ответил Коннер.
Глоралай рассмеялась:
– Угу, как же. Ты же без ума от всего, что опасно. Как и все дайверы, кого я знала.
Сняв с пояса фляжку, она присела рядом. Капли пота стекали с ее висков по щекам, скапливаясь в ямочке между грудей. Коннер взял фляжку и глотнул воды.
– Без ума от всего, что опасно? – переспросил он, возвращая фляжку. – Если бы мне хотелось того, что опасно, я был бы сейчас над Данваром, а не строил тут из себя великого водопроводчика.
– Ах ты, мой великий водопроводчик, – проговорила Глоралай и поманила его пальцем.
Коннер с помощью своего дайверского костюма сжал под собой песок, поднявшись настолько, что тот теперь доходил ему до колен. Поцеловав Коннера, Глоралай снова толкнула его в песок, все еще рыхлый.
– А теперь порадуй мой насос, – сказала она. – Почему вслух это звучит иначе, чем у меня в голове?
Коннер рассмеялся. Эта девушка, которую он любил, была настоящим чудом. Она обезвреживала любые окружавшие его бомбы, заставляла его смеяться, когда ему хотелось плакать, и давала ему надежду, когда он был готов сдаться. Опустив маску, он взял редуктор, стравил воздух, сдул крошку с загубника и, сжав его зубами, вновь ушел под песок. Отныне мир был раскрашен в цвета, зависевшие от расстояния до предметов и их плотности. Холодный песок – пурпурный и голубой; трубы, опоры и основание старого городского водяного насоса – ярко-золотистые и красные. Коннер дышал размеренно, как учила его сестра, – глубокий вдох на счет «пять», задержать дыхание на счет «пять», выдохнуть на счет «пять», последняя пауза, и все сначала. Платить за заправку баллонов ему теперь не приходилось, но таскать снаряжение было утомительно, и следовало беречь силы – по крайней мере, так он себя убеждал. Они могли потребоваться для набега на Данвар.
Оставалось наложить еще одну заплатку. Трубопровод, ведший к подземному источнику, постоянно покрывался трещинами. Коннеру поручили надевать на трубы разрезанные куски резинового шланга и закреплять их зажимами. Работать в песке было непросто, и он создавал воздушные карманы со стенками из пескамня, куда могли поместиться руки и инструменты. Приходилось действовать на ощупь, сосредотачиваясь на том, чтобы удерживать песок и покрепче затягивать зажимы. Считалось, что нырять на сотни метров – это высокий класс, но такая работа была намного труднее. Коннер вспомнил, что сказала Глоралай, когда он пожаловался на рутину, в которую превратилась их жизнь. «Рутина – это когда человек испытывает свой характер», – сказала она тогда. Похоже, он начал понимать, что она имела в виду.
Затянув зажимы, Коннер вернул песок на место. Поставив чувствительность маски на максимум, он проверил, не меняется ли цвет вокруг старой протечки. Цвет остался прежним. Но, убирая инструменты, он увидел внизу слабые голубые пятна – следы влажной песчаной каши. Скользнув ниже, он обнаружил еще одну протечку. Почему трубопровод вдруг начал разрушаться во многих местах? И как заменить его целиком, если это будет продолжаться?
Проталкиваясь сквозь влажный песок, он встретил сопротивление. Преодолев кашу, он внимательно оглядел трубу на экране маски в поисках трещин. В трубе были маленькие дырочки. Коннер не мог видеть их – в отличие от просачивавшейся воды, оттенки которой менялись от пурпурного до темно-синего, словно в гипнотическом калейдоскопе. Похоже, металлическая труба прохудилась от ржавчины или постоянных изгибов и растяжений, вызванных работой насоса на поверхности.
Нужны были новые шланги и новые зажимы, и он уже собрался возвращаться, но тут его внимание привлек едва заметный золотистый сгусток пескамня, повисший среди каши, всего в дюйме от его маски. Коннер потрогал его пальцем, и сгусток рассыпался, смешавшись с влажным песком. Странно. Может, здесь побывал другой дайвер? В старой маске он вообще ничего не заметил бы, но та, что дала ему Вик несколько недель назад, имела куда большую разрешающую способность, а Роб доработал ее, доведя до совершенства. Коннер уже почти решил, что кусок пескамня – странная диковинка, когда увидел еще один такой же, а потом, приглядевшись, десятки других.
Они распадались от легкого прикосновения. Значит, их не удерживали чьи-то мысли – то были лишь остатки чьего-то пескамня, сохранившиеся в нетронутом виде. Коннер включил маску на запись и просканировал окрестности. Надо попросить Роба выяснить, что это такое. Возможно, кто-то устраивал диверсию в колодце, не желая, чтобы их предприятие завершилось успехом. Может, те же люди, которые обрушили стену. В таком случае понятно, почему заплатки оказываются недолговечными.
Насос пока что работал, из большинства мест протечки теперь сочились редкие капли, и Коннер устремился к поверхности. Он устал и хотел пить. Снимая баллон и сворачивая шланги редуктора, он заметил, что кожух, защищавший основание насоса, больше чем наполовину засыпан песком. В каждый момент времени песок таскали лишь несколько сизифов. Старый резервуар постепенно заполнялся песком, который скользил по крутому склону, и все это напоминало часы.
Пока Коннер пил из-под крана насоса, вернулась с очередной ходки с грузом Глоралай.
– Все хорошо? – спросила она.
– В основном. Осталось несколько небольших протечек, и есть одна новая, которую нужно заделать. Меня больше беспокоит уровень песка.
Не успел он это сказать, как от края воронки отвалился пласт песка и поплыл вниз, оседая вокруг их ног. Оба посмотрели на него так же, как на посуду после совместного обеда: чья очередь этим заниматься?
– На сегодня хватит, – сказала Глоралай. – Пойдем со мной на гребень. Хочу тебе кое-что показать.
Коннер убрал дайверское снаряжение под брезент, покрывавший насос, и последовал за ней по склону – с трудом, медленно. Совсем не то, что дайвинг с его свободой и легкостью. Если бы не проблемы с батареями и зарядом, он бы предпочел не ходить пешком, а летать под поверхностью. К скорости быстро привыкаешь.
Если посмотреть с вершины гребня на восток, можно было увидеть остатки Спрингстона – плоскую песчаную равнину, из которой торчали, будто ребра, обломки рухнувших пескоскребов. На солнце блестели корпуса нескольких припаркованных сарферов со сложенными мачтами, чьи владельцы вытаскивали из-под песка спасенное имущество. В Шентитауне, избежавшем песчаной лавины и обрушения стены, кипела бурная деятельность, шло новое строительство. Но Коннер прекрасно понимал, что рано или поздно появится новая стена и сокрушит всех, кто ей доверял, окрестности снова станут центром, и цикл повторится, пока их всех не раздавит о горы.
– Что такое? – спросил Коннер, садясь возле Глоралай.
– Заметил, что можешь опустить платок? – спросила она. – Как и я?
Коннер поправил завязанный вокруг шеи лоскут ткани.
– Угу, нанос[2] сегодня слабый.
– И так уже несколько недель. Я пыталась тебе сказать. – Она махнула рукой в сторону востока. – В воздухе носится только песок, сдуваемый с вершин старых дюн.
Коннер пожал плечами:
– Нам повезло. Мы заслужили передышку. Может, сумеем слегка откопать насос до того, что произойдет так или иначе.
Глоралай покачала головой:
– Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Вряд ли что-то произойдет. И так думаю не только я. Песок прекратил поступать, когда ушла твоя сестра… Вик. Ветер лишь гоняет то, что уже есть здесь. Если не смотреть с высоты, как сейчас, этого не заметить. Песок все еще жжет кожу, но он перестал прибывать.
Коннер уже слышал такие заявления и предпочитал не верить им. Но сейчас, сидя рядом с Глоралай, чувствуя, как высыхает пот на коже и холодеет закатный воздух, он заметил, что туманной дымки почти нет. И вспомнил, насколько яркими были звезды в последние несколько ночей, когда не шел дождь. В последние несколько ночей – или несколько недель?
– Шум в тот день тоже прекратился, – сказала Глоралай. – Барабанный бой, который мы слышали с незапамятных времен. Твоя сестра Лилия…