Вечность, что из стекла
- -
- 100%
- +
Наклоняюсь к ней и приступаю к самому любимому процессу — влюбляюсь в нее все сильнее и сильнее.
Губы опускаются на шею — не просто часть тела, а пространство доверия. Место, где есть граница между нежностью и страстью. Участок, где под тонкой кожей бьется пульс в такт моим прикосновениям. Зона, где каждое касание — язык без слов, способный превратить мгновение в бесконечность.
Оставляю поцелуи, которых никогда не будет много, и спускаюсь чуть ниже, плавно стягивая с ее тела последний предмет одежды.
— Мэддокс, трахни меня, — шепчет Дженни, впиваясь пальцами в простыню.
Обожаю ее прямолинейность.
— Все для тебя, Дженни, — отвечаю я, едва заметно усмехнувшись.
Я приподнимаюсь, беру презерватив с тумбочки и, надев его, медленно вхожу в нее, чувствуя тепло отовсюду: от нее, от ее прикосновений, от ее голоса, от ее взгляда.
Она закидывает ноги мне на поясницу и прижимает к себе, и я ускоряюсь, желая отдать ей всего себя и получить взамен лишь ее удовлетворение.
Мои губы находят ее, язык проникает в рот, зубы стучат, пока наши тела чувствуют друг друга на максимальном уровне близости. С силой сжимаю ладонью ее бедро — получаю укус за губу и ее громкий стон.
— Люблю тебя, — шепчет она, когда я прислоняю лоб к ее лбу и делаю контрольные толчки перед финишем, — так сильно, что хочу жить под тобой вечно.
Тяжело дышу, слизываю с ее языка признание и опускаюсь рядом. Дженни приподнимается, кладет свою голову мне на плечо и переплетает пальцы с моими.
— Ты знаешь, что теперь весь вечер я буду думать лишь о том, как ты снова войдешь в меня?
— Знаю, — отвечаю я, поглаживая большим пальцем ее ладонь. — В этом есть и положительная сторона. У тебя появится возможность соскучиться по мне.
— Мне кажется, я скучаю по тебе всегда.
— Дженни, — говорю я, облизывая губы, — я всегда буду рядом. И это не попытка успокоить тебя. Это неоспоримый факт.
— Я чувствую это, Мэддокс.
Я поднимаю ее ладонь к своему лицу и целую костяшки, уделяя внимание безымянному пальцу, на котором она носит кольцо.
— Теперь можешь продолжать собираться, чтобы не пропустить ничего интересного.
— Интереснее секса с тобой там не будет ничего. Поверь мне.
— Верю.
Она сползает с меня, поднимается на ноги и направляется к двери. Останавливается, поворачивается ко мне и посылает воздушный поцелуй.
— Когда вернусь, будь готов к тому, что я с тебя не слезу, мистер Мэд. Мое тело жаждет твоих поцелуев и прикосновений, — говорит она, прикусывая губу. — Лучшее Рождество в своей жизни я проведу с тобой.
На часах девять утра.
Я все еще сижу перед мольбертом и поднимаю кисть, нанося финальные штрихи в работу, которая станет для нас важным символом.
Символом нашей любви. Символом нас. Символом нашей вечности.
На полотне изображено затемненное лицо Дженни. Ее волосы оставлены без растушевки — мягкими волнами спадают на плечи, создавая естественный контраст со светлой кожей.
В карих глазах отражается целая вселенная эмоций, в зависимости от угла и настроения, с которым смотришь на портрет, — они то искрятся озорством, то излучают тепло и нежность.
Мне нужно еще пару часов, чтобы закончить работу и показать ее Дженни.
Я прокручиваю в голове варианты ее реакции.
Возможно, она заплачет от радости или, наоборот, от злости, и снова попытается оттолкнуть меня. А может быть, ей станет настолько тепло и спокойно внутри, что она перестанет предпринимать попытки избавиться от меня…
Но…
…все рушится в одночасье.
Телефон, валявшийся на полу, оживает рингтоном и разрывает тишину.
Звонок. Неизвестный номер.
Хмурюсь. Предполагаю, что это спам.
Отключаю вызов и бросаю телефон обратно.
Он звонит еще раз.
Перевожу взгляд на устройство. Поднимаю его и лениво провожу по экрану пальцем, продолжая находиться в своем мире — рядом с ней.
— Слушаю, — произношу, подправляя кистью контур ее подбородка. На кончике щетины черная краска, а перед глазами — совершенство ее образа.
Чужой, негромкий, но уверенный голос врывается в сознание, заставляя что-то внутри напрячься:
— Мэддокс?
— Да, это я. Вы…
— Я детектив. Эштон Моррисон. Департамент полиции Нью-Йорка. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы знакомы с Дженнифер Коул?
Моя ладонь сдавливает кисть.
Капля краски медленно падает на полотно, растекаясь уродливой кляксой прямо по нежным линиям, которые я старательно вырисовывал.
Тишина давит и сковывает тело, воздух становится вязким, а мозг судорожно пытается осмыслить услышанное.
Я пытаюсь выстроить цепочку, связующую его слова и то, какое отношение Дженни имеет к полиции. И в голову не приходит ничего кроме самого страшного…
— Что… — глухо хриплю я, не понимая, не веря, отказываясь от этого.
— Сэр, вы меня слышите? — повторяет он. — Дженнифер Коул…
— Это моя жена, — слова срываются из сухой глотки. — Что произошло?
Детектив Моррисон не тянет, не играет в дурацкую игру «вопрос-ответ». Он забирает у меня остатки надежды, не оставляя даже малейшего проблеска.
Никаких пауз, никаких передышек.
Он просто бросает мне правду — ту, что ломает кости без анестезии, разрывает органы на куски, режет жизнь лезвием.
Своим заявлением он подтверждает, что я достиг последней остановки в эконом-классе под названием «жизнь».
— Мне жаль, что приходится сообщить вам это…
Кожа покрывается толстым слоем льда.
— Сегодня утром было обнаружено тело женщины. Документы и данные телефона указывают на то, что это может быть Дженнифер Коул.
Булава из его слов долбит лед на рваные осколки.
— Причина смерти пока устанавливается. Расследование ведется.
Осколки холодного стекла вспарывают грудную клетку без жалости, без пощады.
— Нам требуется ваша помощь для подтверждения личности. Вам нужно приехать в участок. Я отправлю адрес и время.
Один осколок впивается в левое ребро, рвет плоть, пронзает мышцу, уничтожая то, что еще несколько минут назад было согрето любовью.
Моя жизнь разрывается надвое: до этого момента — и навсегда после.
Хочу вернуть время назад. Вернуть ее.
— Понимаю, что это тяжело. Но нам нужно провести процедуру. Вы сможете приехать?
Хочу проткнуть себе глаза черенком кисти, чтобы не смотреть вперед и не видеть ее счастливое лицо…
— Да, — сухо, безэмоционально, не своим голосом.
Телефон издает тихий сигнал. Мысли взрываются, превращаясь в хаос. Реальность ударяет больнее, чем я мог когда-либо представить.
Орудие «убийства» выпадает из моих пальцев и с глухим стуком падает на пол, размазывая черную краску по поверхности. Грудная клетка сжимается так сильно, что я задыхаюсь от этой боли. Глаза упираются в портрет, где ее образ улыбается мне, а слова детектива застилаются шумом крови, стучащей в висках.
Дженни должна была быть дома у подруги. На пижамной вечеринке.
Она обещала вернуться утром… Она. Обещала. Вернуться!
Она… Нет! Нет! Нет!
— НЕТ! — кричу в пустоту, бросая телефон перед собой.
Поднимаюсь на ноги. Делаю резкий шаг в сторону. Руки дрожат. Поднимаю их к голове, цепляя палитру с красками, которая переворачивается на паркет, загрязняя его мертвыми цветами. Взгляд падает вниз, а следом за ним валюсь и я, не в силах больше стоять.
Я пытаюсь сдавить виски так сильно, чтобы мой мозг перестал вырисовывать не тот образ Дженни…
Провожу ладонями по лицу. Вдавливаю пальцы в глаза настолько, чтобы не видеть больше никогда… но я вижу… я представляю.
Это невыносимо. Пытаюсь отрицать.
Это все из-за недосыпа. Щипаю себя за лицо.
Мне просто нужно было лечь спать, а не работать. Падаю на спину. Смотрю в потолок.
Я должен уснуть. Я должен проснуться от ее голоса и тепла ее тела. Я должен вдохнуть ее запах. Я должен еще хоть раз увидеть ее… живой.
Телефон снова взрывается звуком.
Дженни. Это она. Это она.
Резко приподнимаюсь, беру устройство и вижу то, что подтверждает омертвляющую реальность. Ту, где мне придется выживать в одиночестве. Без нее.
Я должен идти туда… туда, где она…
Где ее больше нет…
С огромным усилием поднимаюсь на ноги. Боль отдается в каждом движении. Разворачиваюсь. Вижу ее лицо. Черный мазок на скуле, плавно стекающий на ее шею.
Кулаки сжимаются, мысли стопорятся.
Она не увидит — я не притронусь.
Глава 4
МЭДДОКС КАТТАНЕО
*спустя двадцать три дня*
У всего есть точка невозврата — тот момент, после которого пути назад не бывает. Я же не просто достиг этой черты, я перевыполнил план.
— Я знаю, как тяжело вам слышать это, — говорит детектив Моррисон ровным голосом, избегая моего взгляда. — Но я обязан сообщить вам результаты экспертизы. Причина смерти — передозировка препаратами, применяемыми при лечении глиобластомы.
Его слова не сразу доходят до меня.
Передозировка?
Как будто это может что-то исправить. Или сделает произошедшее… проще.
В горле до невообразимости сухо, а внутри все дрожит — от этого идиотского заключения, или от того, что вчерашний вечер, как и множество предыдущих, я провел в потрясающей компании бурбона, водки и одиночества.
— Был проверен состав веществ в крови, — сухо продолжает он. — Концентрация некоторых из них значительно превышала допустимую. Травмы, обнаруженные на ее теле при осмотре, были получены в результате падения. Признаков насильственного вмешательства не выявлено.
Падения? Не выявлено?
Но перед глазами вспышками встает совсем другое…
Ее холодное тело, прикрытое стерильным белым полотном.
Потеки туши на ее щеках.
Съехавшая с губ помада.
Следы рвоты на подбородке.
Темные пятна на скулах — «не выявленные».
И шея… та самая шея, которую я целовал, — теперь застывшая, с фиолетовыми кровоподтеками, слишком явными, чтобы их можно было «не заметить».
Ложь.
Дешевая. Продажная ложь.
— Нам очень жаль, — добавляет он, бросая на стол прозрачный пакет. — Это ее личные вещи.
Мои губы невольно изгибаются в кривой полуулыбке, пока мой взгляд падает на ее вещи.
Пижама.
Телефон.
Подвеска.
Кольцо.
Она любила смотреть на то, как это кольцо блестит под лучами солнца.
Но теперь света нет. Есть только бесконечная темнота.
Передозировка… Это шутка такая?
Жаль, что алкоголь до сих пор пульсирует в крови — возможно, трезвым я мог бы оценить этот убогий юмор.
— Вам не кажется, что вы просто...
Я резко вскидываю голову, пытаясь сконцентрировать взгляд на его продажной роже. Усмешка вновь искажает губы.
— …не хотите выполнять свою гребаную работу? Дохрена заплатили, чтобы вы озвучили эту херню?
Он пытается что-то сказать, но я не даю ему этой возможности — он сказал слишком много, и его слова, тон, поза вывели меня из себя.
— Вы издеваетесь?!
Я резко подрываюсь со стула, который с грохотом падает позади меня. Ноги с трудом держат ватное тело, и я роняю сжатые в кулаки ладони на стол, склоняясь перед его лицом.
— Двадцать три дня! Прошло всего двадцать три дня, и вы уже собираетесь саботировать дело по причине… — делаю паузу, не понимая, как вообще можно было сделать такое заключение, — передозировки?! Какого хрена, детектив?! — Я резко взмываю ладонь, скидывая с его стола стакан с канцелярией и документацию.
Самоконтроля больше нет. Он стал пылью под ногами.
Детектив Моррисон собирается встать, но я тут же кладу ладонь ему на плечо, заставляя сесть на место — я еще не закончил.
Мне плевать на его должность, плевать на камеры, плевать на то, что мне может «что-то» за это быть… точно так же, как и им плевать на Дженни.
— Вы даже не пытались, да? — шепчу сквозь зубы.
Злость ищет выход — пальцы впиваются в его рубашку, горло жжет, будто я снова закинулся паленым алкоголем, а в висках пульсирует едкое чувство вины и несправедливости, от которых невозможно избавиться.
— Скажите правду, детектив Моррисон, — не отрывая взгляда от его лица, я пытаюсь забраться в его голову и узнать хоть что-то. — Вы просто прикрываете чью-то задницу, не так ли?
— Да что вы себе позволяете?! — возмущается он, откидывая мою руку со своего плеча.
Хмыкаю, уловив в его возмущении ответ на свой вопрос, выпрямляюсь и смотрю этому ублюдку в глаза.
— Вы конченный трус, детектив. Пока вы живы — ваша жизнь станет адом. И это не угроза должностному лицу. Это факт. Вы прячете того, кто убил человека, и думаете, что я этого не узнаю?
Думаете, я поведусь на эту херню? — киваю на лист бумаги, лежащий на столе.
Он открывает рот, но я снова затыкаю его:
— Если вы решили переметнуться на сторону виновного — я приду за каждым, кто подписался под этой ложью.
Пауза.
— И за вами тоже — вот это уже обещание. Просто ждите, детектив. Еще увидимся.
Забираю со стола вещи Дженни, проклятое заключение, разворачиваюсь и иду к выходу, не оглядываясь, смахивая все, что попадается на глаза.
Очередная бутылка выскальзывает из моих пальцев, пока пьяные глаза блуждают по темному потолку, выискивая причины существовать дальше.
Дженни…
Я подготавливал себя к тому, что это однажды произойдет. Но не готовил к тому, что это случится таким образом и так рано.
Невыносимо.
Я убеждал себя, что справлюсь. Убедил даже своих братьев, что могу жить самостоятельно, что не сломлен и точно не нуждаюсь в их навязчивом присмотре. Они поверили... Или просто устали бороться со мной.
После похорон они уехали, оставив меня наедине с этой безграничной тишиной, которая хлещет по ушам звонче любого шума.
Как я? Как я себя чувствую? Нужен честный ответ? Или лживого «я в порядке» будет достаточно?
Правду? Хорошо. Я чувствую себя так, словно мне ввели в организм смертельный вирус, заменили сердце на поржавевший кусок металла и пустили по венам жидкое лезвие.
Я — пепел от взрыва. Я и есть пустота. Я мертв внутри.
Каждый день я блуждаю среди обломков прошлого, натыкаясь на вещи Дженни, на проклятый, недорисованный «сюрприз», который никогда не будет завершен.
Я не могу. Я не в состоянии держать кисть. Я не в силах смотреть на что-то светлое.
Я. Больше. Не. Тот.
Каждую ночь я закрываюсь в спальне — моя камера на пожизненное заключение с дырой в груди, у которой нет ни права на заживление, ни шанса на утешение.
Я срываю крышку с новой бутылки, делаю пару жадных глотков прямо из горлышка. Жидкость обжигает горло — туманит, но не до состояния покоя.
Снова падаю на кровать. Переворачиваюсь лицом вниз и утыкаюсь в постельное белье, которое еще хранит ее запах. Персики. Она обожала эти духи.
А я любил ее…
Я отчаянно желал увидеть ее. Напиться до такого, чтобы стать реальностью иллюзии. Но не было ни одной ночи, чтобы она пришла ко мне. Ни одного сна. Ни одной галлюцинации.
Она клялась, что придет. Но не сдержала клятву.
Я клялся быть ее в нашу вечность…
…но наша вечность истекла.
Телефон издает звуковой сигнал, но я игнорирую его.
Игнорирую до тех пор, пока до моего пьяного рассудка не доходит, чей телефон отзывается сигналом.
Поднимаюсь с кровати и, цепляя пустые бутылки, плетусь к столику, куда положил вещи Дженни. Взгляд падает на перевернутый экраном вниз телефон. Поднимаю его и несколько раз моргаю, пытаясь понять: рехнулся ли я, или реально вижу то, что там изображено.
Неизвестный номер.
Прикрепленное фото.
Три фотографии.
Но одно… отчетливо показывает мне, что слова детектива — откровенная ложь.
Дженни. Ее улыбка. Живые глаза. На ней темно-синяя пижама — та самая, которую она выбрала в ту ночь, решив пойти на вечеринку к своим подругам. Домой к одной из них.
Домой — не в клуб, зал которого видно на снимке.
Тру глаза пальцами.
Возвращаюсь в чат. Ни одного сообщения. Пусто.
Твою мать! Надо мной кто-то издевается?!
Блокирую телефон. Но он тут же вспыхивает новым уведомлением.
«Привет, Дженни! Не знаю, куда ты пропала. Но если ты не хочешь продолжать со мной общение, пусть хотя бы эти фото будут у тебя. Прости, если что-то не так».
Челюсть сводит в напряжении. Палец дрожит, когда я снова открываю фото.
Моя Дженни. Клуб. Фото.
Это не может быть случайностью или дурацким совпадением.
Нажимаю на номер. Смотрю на цифры. Фиксирую.
Звоню. Нет доступа.
Пишу сообщение. Стираю. Пальцы не попадают по буквам. Снова пишу. И снова стираю.
Делаю это до тех пор, пока не оказываюсь стоять напротив здания, где выстроилась толпа счастливых туш.
Ярко-оранжевая вывеска «добро пожаловать» над дверьми ночного клуба «Tight-light».
В ушах звенит — последствия вечерней «тусовки» среди стекла и спиртного пойла. Ладони сжимаются в кулаки. Мыслительный процесс отказывает в запуске, и вот я уже стою в очереди перед влюбленными идиотами, которые согревают друг друга совсем не дружескими прикосновениями. Раздражают.
Я выдыхаю, стараясь обуздать смешанный коктейль из боли и накатывающей злости. Поднимаю двумя пальцами воротник футболки и принюхиваюсь. Сносно. Достаточно нормально для того, чтобы меня не выгнали в первую же секунду.
Позади кто-то, видимо, чертовски сильно торопится на вечеринку, раз задевает меня плечом. Короткое «простите» не вызывает никаких эмоций — сплошное равнодушие к окружающему миру.
Очередь сокращается, и я, игнорируя собственное отражение в стекле — слишком жалкое зрелище — подхожу ко входу, где стоит охранник. Он смотрит на меня так, будто я пятью шагами ранее оскорбил его просто своим существованием.
— Имя, — требовательно произносит он, проводя пальцем по электронному устройству в руке.
Здесь еще и по списку, по пропускам… Забавно.
— Стивен, — выдыхаю ложь, неотрывно смотря на проверяющего.
— Вас нет в списках.
— Видимо, не тот список смотришь, — говорю я, — Проверь еще раз.
Я достаю из кармана несколько купюр и незаметно протягиваю ему, получая от него кивок одобрения.
— Точно, — соглашается он, убирая деньги в карман классических брюк. — Стивен Кэйн, верно?
— В точку.
Он отходит в сторону и раздвигает бархатный шнур для прохода, позволяя мне продвинуться, но останавливает легким касанием за плечо, и мне тут же хочется сломать ему конечность, которой он неправильно воспользовался.
— Только не создавай проблем, — приглушенно бурчит он.
— Не вопрос, — подтверждаю я, дергая плечом.
Музыка бьет в уши и поражает центральный мозг через барабанные перепонки. Ритм синтезируется с моим бешеным сердцебиением, и я не уже различаю: где музыка, а где мой собственный пульс.
Свет прожекторов мечется по толпе, будто танцпол — это гигантская клетка, а люди — жалкие канализационные крысы, танцующие в такт своего заточения.
Смех. Крики. Алкоголь. Танцы. Счастливые лица. Бесят.
Они ничего не знают. Они ничего не чувствуют.
Я медленно прохожу через зал. Взгляд останавливается на диване — том самом, на котором, судя по снимку, сидела Дженни. Но теперь там сидят какие-то ублюдки, которые жаждут насладиться этим днем по полной — это видно по их угашенным лицам.
Дергаю головой в сторону, и прохожу дальше, случайно толкаясь о танцующую пару, где парень сразу же хватает девушку за плечо, отдергивая ее от меня, будто я болен. А я, черт возьми, болен…
Подойдя к бару, сажусь на стул и бросаю взгляд на бармена. Его глаза скучающе пробегают по мне, будто он прикидывает: достаточно ли у меня бабок, которые я смогу спустить в утиль.
Достаточно. Не надо судить по моему внешнему виду о размере моего кошелька.
— Самое крепкое, что у вас есть, — произношу я, протягивая купюру.
Он кивает, забирает деньги, и уже через минуту стакан стоит передо мной.
Выпиваю его залпом, горячая волна алкоголя скользит вниз. Жжение в груди — короткая пустота вместо мыслей. Недостаточно. Надо повторить.
— Еще.
Потом еще. И еще.
Достаточно. Пока что.
— Мне нужен владелец этого заведения.
Он настороженно смотрит на меня, будто я сказал что-то странное, потом бросает взгляд за мою спину и кивает наверх.
— На втором этаже, прямо по коридору.
Я нахожу кабинет быстро, но так же быстро разочаровываюсь. Закрыто. Пусто. Никого нет.
Собираюсь вернуться. Ноги несут меня по длинному коридору. Глаза цепляются за багровые стены.
Запах пота. Алкогольные ноты. Приторные духи.
Тошнит от этих ядерных ароматов. Смрад душит своей липкой плотностью, забивается в ноздри, оседает на языке, будто я пробую его на вкус.
Морщусь.
Каждый шаг отдается глухим эхом в голове, смешиваясь с остатками алкоголя и чем-то еще — тем, что поднимается изнутри.
Здесь все слишком живое. Чересчур грязное.
За закрытыми дверями — приглушенные голоса, стоны, крики, скрип мебели. Жизнь, которую я не хочу больше видеть.
Пальцы сжимаются в кулак.
Я иду дальше.
Уборная.
Открываю дверь, подхожу к раковине и включаю воду. Она шумит, заглушая все вокруг, но не голову, не мысли.
Я подставляю ладони и брызгаю ледяной водой в лицо.
Капли стекают по щекам, срываются с подбородка. Но легче не становится.
Я поднимаю взгляд на мутное зеркало.
Отражение смотрит в ответ с отвращением и брезгливостью. Рука взмывает над зеркалом и, сжавшись в кулак, наносит удар.
Один.
Еще.
И еще.
Недостаточно.
— Эй, ты в норме? — звучит мужской голос за спиной.
Дышу. Закипаю. Злюсь.
Поворачиваюсь. Передо мной темноволосый парень в дорогой рубашке.
Он хмурится, скользит взглядом по моим рукам, по крови на костяшках, по челюсти, сжатой так, будто я сейчас кого-нибудь разорву.
Совсем не вписываюсь в эту роскошную дыру?
— Я всего лишь спросил. Не кипятись.
Я ничего не отвечаю. Просто смотрю.
Он криво дергает плечом, будто жалеет, что вообще полез, и пятится к двери.
— Ладно. Психуй дальше. Но не занимайся порчей имущества. Корвин будет зол, если увидит, что его клуб разносят. Но это уже будут твои проблемы, парень.
Дверь за ним захлопывается.
А до моего пьяного сознания слишком медленно доходят его слова.
Иду следом за ним, спотыкаясь о порог. Толкаю дверь и сворачиваю налево. Вижу его спину и опущенную голову вниз.
Делаю еще несколько шагов, наступая ногой на что-то пластиковое. Останавливаюсь. Поднимаю ее двумя пальцами и уже собираюсь идти дальше, но гул в коридоре перекрывает резкий звук.