Граница ночи. Роман в новеллах

Камергер зачитывал имена собравшихся, а те вставали и отвешивали лёгкие поклоны:

– Птолемей Синезиус. Базилио Валентини. Янус Баптиста. Бернар де Треви. Венцеслаус фон Райнбург. Теофраст. Граф Рудольф фон Хагенау, – добавил он, когда тот через потайную дверь вошёл в залу. Он сел на огромный деревянный стул и начал свою речь:

– Друзья, уже своим присутствием вы заслужили мою благодарность. Все вы наверняка помните, как в трудные времена гонений на тайное знание и преследований его адептов я использовал своё влияние, чтобы создать для вас остров безопасности. За прошедшие годы многое изменилось. Вы полностью оправдали надежды ваших учителей, достигнув высоких степеней посвящения. А я… Я потерял всё, кроме имени и памяти. Несчастья поселились в этой юдоли мудрости и гармонии, будто всадники Апокалипсиса сделали её постоялым двором в своём вечном странствии по миру. Вся надежда – на вас, друзья.

При всей связности речи графа на его лице было что-то отстранённое, нездешнее. Такое бывает на лицах тех, что существуют в нашем мире, но видят за его материальной оболочкой другой, трансцендентный мир. Мир неподвижности и завершённости, открывающий себя в совокупности изменчивых и преходящих вещей. Однако что именно видел граф поверх окружавших его предметов, я пока не знал. Тот меж тем продолжал:

– Даже те остатки былых богатства и роскоши, что вы видите вокруг себя, мне уже не принадлежат. И обескровленная земля, ждущая возделывателя, и бесприютный замок, замерший в ожидании голосов радости, скоро перейдут в хищные лапы кредиторов, этих неразборчивых ворон, наживающихся даже на бедствиях и войнах. Единственная возможность спасения от позора и гибели – чудесное появление достаточного количества золота. Буду откровенен: получить его в моей ситуации, кроме как от вас, неоткуда. Я вовсе не прошу раскрыть мне ваши секреты, я не вмешивался в постижение вами тайных доктрин раньше, не хочу делать этого и сейчас. Всё, что я прошу – превратить скопившийся в замке железный хлам в золото. Для этого я и созвал вас сюда. Я прошу вас помочь мне ради нашей общей памяти.

Снова вполне логичная, учитывая положение графа, речь. И снова мне поведение графа казалось несколько странным. Если всё, что ему было нужно, это золото, то зачем он созвал Симпозиум? Для такой цели вполне хватит меня одного, и я за одну ночь изготовил бы столько золота, сколько нужно для выправления бедственного положения. Любой из здесь присутствующих тоже. Для чего же граф созвал нас всех вместе? Неужели чтобы предаться ностальгии? Впрочем, если здесь есть какая-либо тайна, она обязательно раскроется, нужно только набраться терпения.

– Дорогой граф, помочь вам – честь для каждого из нас! – произнёс Венцеслаус те же слова, что и я накануне. – Нет никаких препятствий, чтобы употребить знания о трансмутации металлов на столь благородное дело. Однако я думаю, вы понимаете, что утопание в роскоши без приложения к этому усилий, что, увы, свойственно многим знатным особам, ведёт к праздности, лени и потере тяги души к возвышенному. Этот плачевный итог слишком обычен, чтобы не указать на его опасность. Поэтому мы, не желая способствовать падению вашей души с известных нам высот в преисподние бездны, готовы обеспечить лишь необходимый минимум, а дальнейшее, граф, полностью в ваших руках: труд и забота о своих людях сделает больше, чем наши опыты.

– Забота о моей душе доказывает, что вы по-прежнему считаете меня своим другом, а это для меня дороже золота, – первый и последний раз за время Симпозиума граф улыбнулся. – Излишне говорить, что я с благодарностью принимаю ваши условия.

– Что ж, тогда вам остаётся обеспечить нас образцами металлов, – сказал Базилио Валентини, – а завтра утром мы встретимся в том же месте и в то же время, дабы поделиться результатами.

Так и решили. Я направился в свои покои, дождался слуг с различными металлическими предметами (в основном, это были обломки орудий войны), и приступил к работе. Положив лом в специальный сосуд, я зажёг огонь, заготовил необходимые для ускорения и облегчения процессов ферменты и принялся растворять имеющийся металл до однородного состояния. Затем наступила очередь сепарации: необходимо отделить от получившейся субстанции чужеродные элементы, в которых семя золота содержится в абсолютно скрытом, непроявленном состоянии. Теперь очищенная масса пригодна для выращивания золота. Огонь и фермент, называемый профанами камнем философов, делали своё дело, и требуемая форма вещественности всё больше переходила из потенциального состояния в актуальное. Семя росло, желало проделать путь изнутри самого себя наружу, монада золота стремилась вырасти до размеров всей находящейся в сосуде субстанции, сделать её собою, свернув нынешнее определяющее качество обратно в монаду. К счастью, у этого процесса есть границы, ведь я не хотел выводить его за пределы сосуда для плавки, уподобляясь профану Мидасу.

Удовлетворённый качеством золота, я позволил себе отдохнуть, а перед ужином пошёл прогуляться по свежему воздуху, благо внутри замка было много укромных от глаз, но открытых ветрам мест. В одном из них меня ждало неприятное открытие: на грубо сколоченной виселице болтался небедно одетый молодой человек. По состоянию его успевшего обтрепаться палето и уровню разложения плоти я предположил, что повесили незнакомца меньше месяца назад. На дне его карманов обнаружились мелкие остатки травяной смеси: взяв её на язык, я понял, что передо мной врач. Немного побродив, я поймал юного конюха и стал задавать ему вопросы. Тот чрезвычайно перепугался, но под моим нажимом рассказал, что этот господин приехал в замок на своей повозке, имея при себе, как и я, лишь небольшой сундук. На вопрос, чем болел граф, конюх дал неожиданный ответ: болел не граф, а графиня.

Юноша убежал, а меня охватило раздражение. Почему граф ничего не сказал про свою женитьбу? Зачем он приказал казнить врача? И где, чёрт подери, сама графиня? Проклятье, моё путешествие нравилось мне всё меньше, ведь если в деле замешана женщина, жди беды. Логика и воображение нарисовали несколько возможных вариантов разыгравшейся в замке драмы, вплоть до измены и наказания за неё, но я решил не спешить с выводами. В конце концов, для меня важно одно: чтобы вся эта история не была связана с Симпозиумом, а значит, и со мной.

В обеденной зале уже собрались гости замка. Сидели на этот раз не за круглым, а за обычным прямоугольным столом, и граф, как и положено хозяину, занял место в торце. Учёные вспоминали годы юности и делились историями из жизни. Не обошлось и без научных дискуссий, ведь не каждый день удавалось встретить собеседников, не менее просвещённых, чем ты сам. Всех интересовали успехи коллег в решении главных проблем, стоящих перед адептами всех стран. И, судя по отдельным намёкам, происходили определённые подвижки, связанные и с собственными исследованиями, и с нахождением множества античных источников, долгое время считавшихся утерянными. Правда, и количество подделок, наводнивших Европу, велико: только познания в мудрости древних могли помочь отличить переводы от выдаваемых за них собственных сочинений. Однако, несмотря на бесконечные войны, религиозные распри, зверства инквизиции, хаос и эпидемии, прогресс знания в Европе был впечатляющим.

Я украдкой поглядывал на графа, и мне удалось подметить, что его тусклое выражение лица сменялось интересом тогда, когда речь заходила об исследованиях так называемого палингенезиса – восстановления растений из пепла. А разговор возвращался к нему постоянно, ведь это одна из самых сложных проблем, решаемых алхимиками, и мало кто из нас не ставил перед собой амбициозную задачу возвращения жизненной силы тому, что уже мертво. Я тоже пытался делать это, но от ответа на вопрос об успехах предпочёл уклониться. Откровенничать совершенно не хотелось, дурные предчувствия кочевали внутри моей головы из одного уголка в другой, ощущение странности происходящего не покидало меня, хотя внешне всё выглядело вполне обычно. А корень странностей зарыт в личности хозяина замка: тот граф, которого я знал, не стал бы скрывать женитьбу и казнить доктора.

Мы разошлись по покоям, чтобы уже утром встретиться вновь. Наступил второй день Симпозиума. За каждым из адептов в залу для собраний шёл слуга, неся отлитое в разных формах золото. Его сложили в одну внушительную кучу, без сомнения, стоившую целое состояние. Граф смотрел удовлетворённо, и в его глазах даже мелькнуло какое-то живое чувство, доказывающее, что перед нами лицо, а не маска.

– Друзья, мне не хватает слов, чтобы в полной мере выразить вам свою признательность. Вы спасли меня, и если я окончу свои дни не в долговой яме или у позорного столба, то только благодаря вам. – граф помолчал, обводя глазами присутствующих. Все, похоже, рассчитывали, что Симпозиум на этом закончится, но у меня было предчувствие, что это ещё не конец. И оно не обмануло. Граф продолжил: – Но у меня к вам есть ещё одна просьба.

Мессир Рудольф фон Хагенау взмахнул рукой, и слуга отворил потайную дверь. Через секунду из неё на каталке выкатили стеклянный гроб, в котором, завёрнутая в белый саван, лежала молодая женщина. Лицо её, когда-то красивое, представляло кошмарное зрелище: к чумным язвам, проступившим ещё при жизни, добавились следы разложения плоти.

– Разрешите представить вам мою досточтимую супругу – Бригитта. – граф указал рукой на труп. – Это юное создание явилось мне наградой за все выпавшие на мою долю несчастья. Я полюбил её всем сердцем, но зло, окружившее меня гранитной стеной, не дремало: силы ада отняли её, вынули последнюю опору из кренящегося здания моей жизни. Я боролся, я делал всё возможное, приглашал лучших врачей округи, но они оказались способны только брать с меня деньги. И она ушла. Но я не желаю мириться с этим и прошу вас применить свои знания для её воскрешения.

Руки графа тряслись, он волновался, говорил сбивчиво. Возможно, он рассчитывал на понимание и сочувствие, но выражения лиц присутствующих говорили о том, что в этот раз желающих броситься на помощь графу не было. Сам я испытал острое чувство гнева, и впервые за время Симпозиума разразился тирадой:

– Прежде всего, уважаемый граф, вам не стоило обманывать нас и скрывать подлинную причину созыва Симпозиума. Хотя, я думаю, вы понимали, что укажи вы её прямо, никто бы не явился, потому что воскрешать мертвеца – безумие. Впрочем, я не раз говорил, что любовь к женщине – худший вид безумия. Это безумие профанов, ведь истинное безумие позволяет видеть то, что выше вещей, а любовь к женщине лишает даже возможности видеть сами вещи такими, каковы они есть.

– Но разве не вы вчера говорили о воссоздании растений из пепла? – Рудольф решил так просто не сдаваться.

– Действительно, теоретически такая возможность существует, – тщательно подбирая слова, произнёс Янус Баптиста. – Палингенезис действительно занимает умы адептов тайного знания. Но мне не известно, удалось ли кому-нибудь осуществить подобное с человеком.

– Ведь растение – это всё же не человек! – воскликнул Синезиус. – Хотя общий механизм на всех уровнях бытия должен быть одним и тем же, силы, которые нужно привести в движение, различаются.

Граф в отчаянии опустил голову. Затем он решительно вскинул её вверх и, вперив в сидящих учёных совершенно сумасшедший взгляд, начал кричать:

– Вы даже не хотите попытаться! Но разве эта несчастная молодая женщина заслуживает того, чтобы умереть в расцвете лет? Не ради меня, ради неё, сделайте что-нибудь!

– Я знаю, нас многие считают волшебниками, но магия – это не волшебство из крестьянских сказок… – я всё ещё надеялся образумить графа. – То, чем занимаемся мы – это наука, основанная на знании законов природы. Знание законов позволяет воздействовать на природу, но мы, её жрецы, не вправе идти против них. Ведь законы установлены абсолютным и универсальным духом, известном вам под именем Бога, и они не могут меняться в зависимости от броска костей. Если мы будем противиться воле создателя, установившего естественный ход вещей, то станут возможно такое, от чего вы первый возопиёте от ужаса.

– Так значит, воспротивиться Его воле всё-таки можно? – вскричал граф. – Стража, заприте все входы и выходы в замке, особенно крепко заприте эту залу. Ни один человек не выйдет отсюда без моего разрешения. А вы все – граф обвёл нас рукой – умрёте, если не попытаетесь воскресить мою Бригитту!

Это уже слишком. Возмущение присутствующих было велико. Несмотря на слова о признательности, граф за доброту к нему отплатил чёрной неблагодарностью. Вот оно, лучшее доказательство безумства, в которое людей вталкивает любовь к женщине! Призывы к графу покончить с этой затянувшейся дурной шуткой не возымели действия, и нужно было искать иной выход. Мне не улыбалась перспектива умереть в вотчине сумасшедшего аристократа, а с другой стороны, вдруг захотелось проучить графа, решившего сыграть с Богом в эту нелепую игру. Да и жалость к ушедшей в пору расцвета Бригитте росла во мне, словно волна после морского землетрясения. И тогда я решительно встал и заявил, что берусь поставить этот эксперимент на глазах у всех. Графиня снова будет жить.

– Что для этого требуется? – воодушевлению вдовца не было предела.

– Для этого нужно повторить тот путь, которым металл превращается в золото, ведь, как верно заметил многоуважаемый Синезиус, в мире всё едино, что наверху, то и внизу. Каждая отдельная вещь состоит из духовной части и материальной. Сама по себе материя потенциально может быть какой угодно вещью, в скрытой форме в ней содержатся семена всего. А конкретной вещью она становится путём истечения в неё духовной части вещи. Эта духовная часть (я обычно называю её археусом) есть проявление универсального духа, который являет собою единство всех форм до их отделения и истечения в материю. Именно так последняя становится оформленной, получая своё уникальное качество. А после того, как материя умирает, археус возвращается в универсальный первоисточник, но не сразу. До полного разложения плоти он присутствует рядом с ней. Именно на этом основана вера простонародья в призраков: археус человека некоторое время присутствует рядом с мёртвой плотью и даже может являться нашему взору.

– И вы хотите вернуть эту духовную часть Бригитты обратно в её тело? – хотя граф усердно следил за ходом моей мысли, понять суть плана ему было непросто. Тем более что важнейшую его часть я собирался скрыть от него.

– Не совсем так… – я многозначительно улыбнулся. – Любой отдельный человек, как и любая вещь, уже является сотворённым до фактического рождения, просто он существует в виде спящего семени внутри какой-то материи, ждущей оплодотворения истечением универсального духа. Когда это происходит, материя обретает археус и семя пробуждается, растёт, а эта материя из бесформенной потенциальности становится конкретной актуальной личностью. Если археус Бригитты не вернулся в первоисточник и находится где-то поблизости, то и семя продолжает быть в активном, проявленном состоянии. Нужно лишь найти такую материю, в которой оно наиболее активно, и вырастить его в ней. Здесь то же самое, как с золотом: в каждом металле семена золота более активны, чем, скажем, в теле животного, поэтому мы выращиваем золото в металлах, а не в животных. Хотя могли бы, конечно.

– Где же мы найдём такую материю?

– Предоставьте это мне, мессир.

– Что ж, давайте приступим к работе… – было видно, что растерявшийся граф до конца не понял, что я хочу сделать. Да и куда ему, если даже некоторые мои коллеги сидели с недоверчивыми выражениями лиц. Что ж, это было мне на руку.

– Скажите, мессир Рудольф, вы видите Бригитту во снах?

– Каждый день! – выкрикнул он запальчиво.

– Отлично. Дорогой Бернар, будьте любезны, усыпите нас.

Не без уговоров согласился граф впасть в сон, но выбора у него не было. Когда под воздействием колебаний груза на нитке мои веки опустились, я оказался в сумрачном коридоре замка. Некоторое время вокруг звенела тишина, но затем уши начали различать тихий напев. Идя на звук, я очутился возле спальни и тихо вошёл. Из-за плотных гобеленов в комнате было темно, лишь масляная лампа давала немного света. Бригитта сидела возле постели, вышивала на льняном полотне какие-то узоры и пела о любви. Я подошёл к ней, заглянул в испуганные глаза и заверил, что не причиню зла. Она была невыразимо прекрасна, и моё негодование по отношению к графу утихло.

– Бригитта, меня зовут Теофраст, я врач. Меня послал ваш супруг Рудольф. Вы ещё не знаете этого, но в вашем духовном теле поселились тёмные духи. Они разрушают его, а вслед за этим разрушится и физическая оболочка. Но я изгоню духов и вылечу вас. Вам нужно лишь выпить немного лекарства. – Я вынул из внутреннего кармана плаща маленькую склянку, которую всегда держал при себе. В ней содержался красный порошок, так называемый камень алхимиков, крупицу которого я бросил в графин с водой, а затем налил из него полный бокал и протянул Бригитте.

– Вас правда послал Рудольф? – Недоверчиво спросила она, переводя испуганный взгляд со стакана на меня и обратно.

– Можете не сомневаться, – заверил я молодую женщину и сам сделал глоток, чтобы её успокоить.

Тогда она взяла бокал из моих рук и выпила. Сразу после этого я схватил со стола масляную лампу и облил её содержимым платье Бригитты. То вспыхнуло, как факел, и комната озарилась светом. Графиня начала кричать и звать на помощь. Её кожа покрывалась волдырями, золотые волосы потрескивали и сворачивались в чёрные обугленные комочки. Наконец, Бригитта упала на пол и стала кататься по нему в муках и корчах, безуспешно пытаясь погасить пламя. Её полный отчаяния и укора взгляд пронзил меня до основания существа. Но вместо того, чтобы помочь ей, я лишь смотрел, как она превращается в груду пепла, и тихо проговаривал слова секретной молитвы, известной лишь посвящённым:

– О, Святая Троица, единая и неразделённая! Погрузи Бригитту в глубины твоего вечного Огня, жар которого обращает смертную природу человека в прах, а свет рождает новое тело из соединения элементов. О, Троица, расплавь Бригитту, раствори её в своих огненных водах и скрепи светом новой жизни, чтобы Святой Дух вынес её из юдоли праха и тлена, оживив своим дыханием и дав новое рождение. Пусть она будет возвышена через унижение Твоего Сына, восстав с Его помощью из пыли и пепла и обретя духовное тело чистое, словно кристально прозрачное райское золото. Пусть её природа будет искуплена и очищена, подобно элементам в ретортах, рождающим золото. О, Троица, пусть Огонь твоей любви примет новое топливо и запылает так ярко, что ничто не сможет потушить его. Амен.

Я открыл глаза и посмотрел на графа. Тот продолжал метаться во сне; пот струился по его разгорячённому лицу. Мне пришлось тряхнуть его за плечи, чтобы разбудить. Первое секунды он не понимал, где находится, пугливо озираясь вокруг.

– Поздравляю вас, мессир Рудольф! Вы удостоились чести уподобиться самому Зевсу, из головы которого родилась премудрая Афина.

Граф кинулся к гробу и, увидев, что с мёртвым телом не произошло никаких изменений, кинулся на меня с бранью.

– Что, чёрт вас дери, произошло? Где моя Бригитта? – Он схватился за живот и присел на стул. – О, дьявол, как больно…

Он продолжал стонать, осыпая всех присутствующих проклятьями. Затем граф повалился на пол и принялся срывать с себя одежды. Его живот изрядно распух и продолжал увеличиваться в размерах.

– Что ты со мной сделал, проклятый колдун? Стража, схватите его и повесьте! – кричал страдалец.

Однако стражники были настолько напуганы происходящим, что сочли благом не приближаться. А у несчастного владельца замка, тем временем, изо рта и носа хлынули потоки крови. Живот же продолжал расти, пока, наконец, не замер, приняв округлую форму. Замер и граф, продолжая лишь громко стонать и молить о помощи. Тогда я достал из отворота сапога небольшой нож и стал вспарывать мессиру Рудольфу живот. Наконец, я извлёк оттуда маленькую девочку, мокрую от слизи и крови. Выражение переходящего в ужас изумления стало последним, что запечатлелось на лице скончавшегося графа. Держа девочку в руках, я обратился к потрясённым коллегам:

– Знакомьтесь, это Бригитта. Отныне она единственная законная владелица замка. Благо, золотом новорожденная вдова теперь обеспечена. На этом разрешите мне завершить наш Симпозиум.

К счастью, возражающих не нашлось.

Археус

«Вот мой город, его тесные улочки, дома из дерева и редкого камня, устремлённый в высь шпиль собора. Словно и не было долгой разлуки, словно я тот юноша, что бродил здесь прежде, полный дум, надежд и мечтаний. Вот мой дом, он тёмен и пуст, не встречают меня постаревшие, но по-прежнему родные лица. Не дождались мать и отец, разбрелись братья, наполняют уютом чужие дома сёстры. И старый дом погрузился в воспоминания, прислушивается к неслышно звенящим между стен звукам, ждёт хозяйской руки, способной победить тлен и хаос.

Дождалась ли меня та, что клялась в верности? Ах, стоит ли вспоминать порывы юности, тревожить призраков минувшего? Но я бреду к её дому, ищу её окно, страшась и вместе с тем надеясь. Дождусь ночи и явлюсь ей, бедный рыцарь, достойный своей прекрасной дамы, не предавший клятв и сдержавший слово проявить доблесть в далёком походе во славу Господню».

«Июльская ночь не терпит плотных одежд и запертых ставней, не любит одиночества и грусти, она будит воображение и шлёт послания порывами тёплого ветра. И я отвечаю ей, подставляю ветру лицо и пускаю ночной воздух внутрь. Что-то входит – в окно, в комнату, в меня, и милые образы минувшего встают перед полуприкрытыми очами. То ли это уже сон, то ли память слишком жива, но я вижу того, кого долго ждала и кого так устала ждать. Или это всего лишь полночный морок? Только я потеряла надежду и отпустила тебя, не похоронила, а отпустила, надеясь на твоё и своё счастье, как ты являешься мне призрачным видением. Или это лишь сон, и мои волосы теребит ветер…»

«Я пришёл. Всё это время я был в пути, сначала туда, бесконечно долго и трудно, и я дрался и побеждал. Затем обратно, ещё дольше и труднее, словно Господь, проникшись благодарностью за наш подвиг во имя его святынь, не хотел отпускать меня. Или то была, напротив, месть за вторжение в место его вековечного покоя? Хотя нет в той земле покоя, народы сменяют друг друга, как волны, шумят и пенятся, что-то приносят с собой и что-то уносят. И сами уносятся в туман бесконечного моря человеческого. Я ушёл, и шёл долго, дорога полна опасностей и невзгод, всё по чужим недружелюбным землям. Открывались пред нами врата, когда нас было много, закрылись врата, когда я остался один. Но я шёл, а смерть шла за мной следом, принимая разные обличья. Смотрел я на её маски, подчас уродливые и покрытые язвами, подчас прекрасные и соблазнительные, но за каждой угадывал её, царицу вселенской пустоты, ставшую моей тенью.

В лесу возле города состоялось наше последнее свидание. Послала она своих сватов – лесных разбойников, отпетых душегубов, чтобы скрепили они наш союз вечной печатью, обвенчали нас в прохладе чащобы. Но снова отверг я ухаживания искусительницы, не принял её даров, о, пламенная любовь моей юности…»

«Я не знаю, верить ли тебе… Правда ли ты остался верен мне в столь долгом и опасном странствии, не прельстился ли посулами многоопытной соблазнительницы, всегда готовой даровать уставшим ласку и отдохновение, утишение боли и умаление страданий. Ведь вижу я на тебе следы её касаний, чувствую запах, горький аромат земли. И сам ты, словно со мной и не со мной, вот твой дух, вот твой образ, лёгкий эфир, колеблемый тёплым ветром ночным. Но где ты сам, где твоя мужественная плоть, где тяжесть рук, где звучность голоса? И пришёл ты ко мне, и не пришёл, или всё это сон, дразнящий меня ликом того, кого я уже отпустила, не похоронила, а отпустила, надеясь на его и своё счастье».

«Уменьшил я бесконечное пространство между нами до расстояния касания, но эту последнюю преграду мне не одолеть… О, коварство судьбы, не дотянуться мне до тебя, будто не властелин я телу моему, будто лишился его и парю в бесплотной пустоте. Хочу согреть тебя в объятиях, но лишь холод разливается вокруг, споря с жаром июльской ночи, и зябнешь ты, ещё более одинокая, чем прежде. Хочу кричать тебе о любви, но великая немота обуяла меня, тишина воссела на трон неколебимого царства вечной беззвучности. Я стою прямо перед тобой, но не могу обмануть твои глаза».

«Как холодно, как страшно сделалось в милой обители моей, словно не вдвоём мы здесь, и множество глаз смотрит на меня оттуда, из мира вечного „может быть“, и они зовут меня к себе, наполняя именем моим расползающиеся вокруг каверны. Не того я ждала эти годы, не такого тебя, ждала своего, а вернулся чужой, принадлежащий не мне, а вечной сопернице людской. О, как часто мы вспоминаем слово „вечность“… И снова я отпускаю тебя, не хороню, а отпускаю, оставь меня здесь, я не готова проститься с солнцем, пением птиц, зеленью трав, лаской материнской руки… Я останусь здесь, а ты отправляйся в своё бесконечное странствие по мирам познанным и непознанным со своей подругой тенью. Ты человек пути. Ушедши, иди».