- -
- 100%
- +
Он усмехнулся, выпрямился и протянул мне последнюю тетрадь.
Пальцы снова слегка соприкоснулись.
– Осторожнее. Когда ты так злишься, меня это еще больше заводит. – он прищурил взгляд, – а как ты помнишь, фантазия у меня богатая.
Я окаменела.
Он развернулся и пошел к входу здания университета, не оборачиваясь.
Я осталась стоять на ступеньках, с дрожащими пальцами и горячими щеками.
Мимо проходили люди, а у меня в голове гудело одно и то же: почему он действует на меня, как чертов ток?
Осень за окном еще не собиралась умирать. Листья самых ярких цветов – от красного до бледно-желтого – упрямо держались на ветках, но ветер все чаще швырял их в окна. В квартире было тепло. Мягкий свет из кухонного абажура, шум чайника и запах ванили от свечей, которые София расставляла везде, где только можно.
– Итак! – воскликнула она, плюхнувшись на диван, – у нас новая постановка! Наконец-то!
– Опять про несчастную любовь? – лениво спросила Кэйти, не поднимая головы от ноутбука.
– Ну… – София вытянулась, сделала паузу и с загадочным видом произнесла: – почти.
Она подняла руки, словно представляла публике невидимую сцену.
– Это история о девушке, которая теряет себя, а потом находит через музыку, танцы, и… —
– И драматичный поцелуй на фоне штор? – подколола Кэйти.
– Кэйти! – возмутилась София, но тут же рассмеялась. – Ладно, может, и поцелуй. Но только если партнер не будет снова наступать мне на платье!
Я хихикнула, наливая всем чай.
София, конечно, жила сценой. Она не просто играла, она дышала театром. Даже когда рассказывала о спектакле, в ее голосе было больше эмоций, чем в половине голливудских фильмов.
– Приходите обе, – сказала она, – честно, я не переживу, если вы не увидите мой монолог. Я там плачу! Настоящими слезами!
– Не сомневаюсь, – ответила Кэйти. – Ты вчера плакала, когда тебе достался последний йогурт со вкусом манго.
София закатила глаза.
– Это была эмоциональная сцена.
Кэйти, в отличие от нее, выглядела как противоположность театральности: собранная, уверенная, сосредоточенная.
Ее волосы были идеально уложены, рубашка аккуратно заправлена, рядом всегда толстая папка с документами и ноутбук.
– У нас в офисе снова бардак, – пробормотала она, делая пометки. – Отец в ярости. Сегодня допрашивали какого-то бизнесмена, который вел двойные счета.
– Опять ты о своих преступниках, – вздохнула София. – Почему тебе не дают нормальную стажировку, не знаю…
– Потому что мой отец – начальник полиции, – сухо ответила Кэйти, – и считает, что лучшее образование, это жизнь.
– Звучит как из трейлера к сериалу «Дочь детектива», – хихикнула я.
Кэйти вздохнула, но уголки ее губ дрогнули.
– Если бы это был сериал, я бы уволилась из сценария на первом сезоне.
– А ты все равно молодец, – сказала София, положив голову ей на плечо. – Мы с Олли бесполезные мечтательницы, а ты хотя бы держишь этот дом в юридическом порядке.
– Ага, и заодно оплачиваю счета вовремя, – заметила Кэйти, кивая на холодильник, где висели квитанции.
– О, детали, – отмахнулась София, – зато я добавляю в дом драму, а Олли – баланс.
Я усмехнулась.
И правда, между ними было что-то вроде идеального контраста:
Кэйти – логика, порядок, твердость.
София – эмоции, хаос, свет.
А я где-то посередине, все еще пытающаяся понять, кто я на самом деле.
Позже, когда чай остыл, София растянулась на диване, Кэйти что-то печатала на ноутбуке, а я сидела у окна, в уютном, мягком кресле.
Окно выходило на оживленную улицу: где-то внизу смеялись люди, в кафе напротив играла живая музыка, фонари мягко подсвечивали здание. Свет от них отражался в стекле, и я видела свое отражение, задумчивое, почти отрешенное.
В руках чашка с остатками чая. В голове мысли, которые крутились, как пленка старого фильма.
– Вот так всегда, – протянула София. – Мы тут про театр, про жизнь, а Олли явно где-то не с нами.
– Она у нас таинственная, – подхватила Кэйти. – Сидит, смотрит вдаль, как героиня французской драмы.
– Не иначе как кто-то всерьез зацепил, – добавила София с хитрым прищуром.
– Да никого, – пробормотала я, стараясь не улыбнуться.
– Конечно, – в унисон произнесли обе.
Я покачала головой, но теплая улыбка все равно вырвалась.
Пауза повисла, и я, сама не зная почему, вдруг спросила:
– Кэйти… а расскажи мне про него.
София моментально оживилась, как будто ждала этого момента всю жизнь.
– О, давай, расскажи! Наконец-то…
Кэйти откинулась на спинку дивана, на секунду задумалась.
– Лео… – произнесла она медленно, будто вспоминая. – Мы знакомы почти всю жизнь. Всю мою жизнь. Наши семьи дружат с тех пор, как я себя помню. Его отец, Джозеф Риверс, – владелец сети ресторанов и кофеен. Очень уважаемый человек, деловой, но при этом с характером. Отец всегда говорил, что Джозеф, из тех, кто начинал с нуля, и поэтому знает цену всему, что имеет.
– А Лео? – спросила я, глядя в чашку, будто туда было проще смотреть, чем в глаза подруг.
– Лео всегда был… другим. Не похожим на остальных детей. Когда я была маленькой, примерно лет девять мне было, он уже был подростком, и я помню как он уже тогда ходил в рубашках и постоянно таскал с собой блокнот, где писал какие-то цифры, идеи, заметки. Он не любил шумные компании, но всегда выделялся. Даже тогда, когда еще не понимал, что будет не просто «сыном владельца», а его наследником.
София тихо добавила:
– Я слышала, у него мать умерла, когда он был ребенком?
Кэйти кивнула, глядя в сторону.
– Да. Когда ему было девять. Болезнь. После этого он сильно изменился. Прошло уже двадцать лет. Джозеф все время был на работе, и он быстро вырос. Слишком быстро, наверное. С тех пор он будто научился не показывать слабость. Только уверенность. И эту вечную ухмылку, которая раздражает всех вокруг. И тебя в том числе. – Она хихикнула.
– Звучит как учебник по «как стать загадочным мужчиной», – пробормотала София, но уже без насмешки.
Я молчала.
Где-то внизу проехало такси, и свет фар на секунду залил комнату золотом.
Эта история, про него, девятилетнего мальчика, потерявшего мать, и взрослого мужчину, который теперь прячет боль за иронией, вдруг показалась слишком настоящей.
– А вы с ним… дружите? – спросила я тихо.
Кэйти чуть пожала плечами.
– Скорее больше как брат с сестрой. Но мы не близки, по крайне мере о чуствах не говорим. – она пожала плечами и улыбнулась. – Но он хороший парень. Не всегда понятный, но… не злой. Просто живет в своем темпе. В своем мире.
Я кивнула.
В комнате снова стало тихо. София закрыла глаза, напевая что-то себе под нос, а Кэйти вернулась к ноутбуку.
А я все сидела у окна, глядя на огни, и чувствовала, как внутри все сжимается от чего-то теплого и непонятного.
Телефон мигнул. Экран засветился.
Номер: «Ты все-таки боишься играть, Кюстин?».
Пальцы замерли над экраном. Сердце тихо, но настойчиво напомнило о себе. Я не стала открывать сообщение. Просто положила телефон экраном вниз, глядя, как за окном мерцают фонари, а Нью-Йорк дышит ночным воздухом. И почему-то казалось, будто игра уже началась.
Кэйти снова подняла голову от ноутбука, посмотрела на меня поверх экрана и вдруг улыбнулась, но не своей обычной деловой улыбкой, а по-настоящему доброй, почти сестринской.
– Знаешь, – сказала она тихо, – если Лео тебе хоть немного симпатичен… может, стоит просто дать шанс? Не обязательно сразу влюбляться, не обязательно бросаться в омут. Иногда достаточно просто не закрываться.
Я посмотрела на нее.
София уже мирно дремала на диване, свечи тихо потрескивали, за окном слышны редкие голоса прохожих. Комната будто дышала теплом и покоем.
– Я… – я чуть улыбнулась, опустив взгляд. – Я боюсь.
Кэйти тихо кивнула.
– Все боятся, – ответила она. – Просто кто-то делает шаг все равно.
Она потянулась, выключила свет у дивана, и в полумраке остались только огни улицы, отражающиеся в окне.
Я смотрела, как их отблески скользят по стеклу, и думала, что, наверное, именно так и начинается все настоящее. Не с признаний, не с смелости, а с маленького, почти невидимого «я боюсь».
Глава 5
Прошло несколько недель.
Учеба втянула меня, как воронка: пары, лекции, бесконечные списки законов и правил. Утро начиналось со сборов в спешке и деления ванной комнаты, а вечер с зубрежки латинских терминов. Я уже знала, в каком лекторе стоит держать дистанцию, у какой аудитории всегда дует, и что библиотекарша Мэй терпеть не может, когда кто-то ставит кружки на книги.
Жизнь стала правильной.
И ужасно предсказуемой.
Иногда я ловила себя на мысли, что не слушаю преподавателя. Он что-то говорил о праве собственности, а я просто водила ручкой по полям тетради, рисуя лестницы, окна, случайные силуэты. Без смысла, но с какой-то тоской, будто пыталась вылезти из этой ровной, вычищенной до блеска реальности.
Нью-Йорк уже не пугал, но и не вдохновлял. Он стал просто декорацией, где я играла роль правильной студентки. Я знала, что все как надо. Родители довольны. Я учусь, не сбиваюсь с курса, не мечтаю о глупостях вроде искусства. Но внутри все время зудело ощущение, что я иду по чужой траектории, живу в чужой квартире, учусь на чужой мечте. Вечерами, возвращаясь домой, я смотрела, как город мерцает огнями – рестораны, окна до самого неба и вывески. Каждое из них жило своей жизнью, пока моя проходила по расписанию. Иногда казалось, что даже ветер тут спешит быстрее, чем я. Шла домой, слушала музыку в наушниках и думала, что, может, однажды проснусь и вспомню, кем хотела быть. Но пока просто продолжала делать вид, что все под контролем. Сегодня вечером мы шли на спектакль Софии. Она говорила о нем целую неделю, с такой страстью, что даже Кэйти, обычно равнодушная ко всему, что не связано с законами и протоколами, согласилась пойти без единого возражения.
Мы пробирались сквозь толпу студентов, родителей и знакомых, которые собрались у входа в театральный зал. Воздух был пропитан запахом лака для волос и волнением.
София мелькала где-то за кулисами, посылая нам воздушные поцелуи и крича:
– Сидите в центре! Я хочу вас видеть!
Мы с Кэйти нашли свои места.
Свет погас, занавес дрогнул. София вышла на сцену. Она будто превратилась в другого человека. Каждое ее слово, каждый жест, каждый взгляд был живым. Не выученным, не сыгранным, а прожитым. Она смеялась, плакала, шептала, и публика не отрывала глаз. Даже я, человек, которому до театра всегда было «ну, окей», сидела, не моргая.
Кэйти тихо толкнула меня локтем:
– Наша Софа творит чудеса, да?
– Она… невероятная, – только и смогла ответить я.
Когда занавес опустился, зал взорвался аплодисментами.
София стояла посреди сцены, сияла и кланялась, вся в огнях рампы, и на секунду мне показалось, что весь этот свет действительно принадлежит ей.
После спектакля мы ждали ее в холле. Она выбежала к нам в гримерочном халате поверх сценического костюма, вся в румянце и смехе.
– Ну как?! Скажите, я не опозорилась?
– Ты была шикарна, – сказала Кэйти.
– Просто ты родилась для этого, – добавила я, чувствуя, как слова застревают где-то в груди.
София обняла нас обеих.
– Вот видите! А вы все юрфак, юрфак. Надо жить, девочки! Жить!
Мы рассмеялись, но, когда она снова убежала к своим актерам, я вдруг ощутила что-то странное.
Смесь радости за нее – и легкой боли. Я не хотела быть актрисой. Но я хотела быть такой же живой.
Пока Кэйти болтала с кем-то у входа, я стояла у афиши, глядя на название спектакля и рассматривая иллюстрации. Рядом с яркой Софией, уверенной Кэйти, я выглядела… размыто. Словно персонаж, который ждет, пока ему выдадут квест, но уже имеет в инвентаре артефакт.
После спектакля мы пошли ужинать в наше любимое кафе. Оно было почти полное. Вечер пятницы, мягкий свет ламп, запах еды, витавший в пространстве и смех за соседними столиками.
Мы заняли свой обычный столик у окна, и София все еще не могла успокоиться.
– Вы видели?! Они аплодировали стоя! – сияла она, подперев щеку рукой. – Один парень в третьем ряду даже заплакал, клянусь!
– Это, наверное, потому что ты кинула в него букет, – хихикнула Кэйти, делая глоток воды.
– Да ладно тебе! Это был экспромт! – София закатила глаза, но засмеялась.
Я молчала, смотрела то в окно, то на нее. Снаружи город переливался огнями, как будто не собирался засыпать. Мимо проезжало такси, и я поймала свое усталое отражение.
Кэйти повернулась ко мне:
– Ты чего притихла? Неужели вдохновилась?
– Возможно, – усмехнулась я, – просто… я смотрела на Софию и думала, что она делает именно то, что любит. А я… я просто делаю то, что должна.
София тут же схватила мою руку:
– О, нет, только не это «я просто делаю то, что должна»! Это звучит, как приговор.
– Ну, – я пожала плечами, – просто иногда кажется, что я не на своем месте. Что-то внутри будто рвется наружу, а я не даю.
– Это что-то зовется вдохновением, детка, – с серьезным видом сказала София. – И, если ты его не выпускаешь, оно потом кусает изнутри.
– Очень научное объяснение, – подколола Кэйти. – Но правда в этом есть.
Я улыбнулась.
– Может, я просто устала.
– А может, ты просто боишься, что тебе снова понравится, – сказала Кэйти, заглянув мне прямо в глаза. – Рисовать, творить.
Я посмотрела на нее – и впервые за долгое время не отмахнулась от этих слов.
– Может быть, – тихо ответила я. – А если я попробую снова?
София театрально всплеснула руками:
– Тогда ты обязана нарисовать мой портрет, мисс вдохновение!
– Только если ты заплатишь, – подыграла я.
– Заплачу шоколадным маффином, – засмеялась она.
И в этот момент, среди смеха и запаха ванили, я поймала себя на мысли:
«А что, если я тоже хочу выступать? Только не голосом. А кистью».
София рассказывала, как какой-то парень из театра пытался пригласить ее на свидание во время репетиции, когда к нам подошел Андрэ.
Он выглядел как обычно, в светлой рубашке с закатанными рукавами, на лице ухмылка, как будто он знал нечто, чего не знали все остальные.
– Ну что, мои девчонки, все еще не развалили этот город? – спросил он, облокачиваясь на спинку диванчика.
– Пока держимся, – ответила Кэйти. – Но София уже в поисках новой сцены.
– Да-да, я в курсе, – кивнул Андрэ, а потом перевел взгляд на меня.
– Ну а ты, мисс Кюстин, – сказал он, протягивая палец в мою сторону, – рассказывай. Что у тебя с Лео? Случилось счастье? Или ты все еще строишь из себя холодную королеву?
Я закатила глаза.
– Холодная королева не тратит время на таких, как он.
– Таких, как он? – переспросил Андрэ, играя бровями. – То есть успешных, обаятельных и чертовски красивых?
– То есть самовлюбленных, заносчивых и слишком уверенных, что весь мир им должен, – парировала я.
– Оу, – протянул Андрэ, – похоже, у кого-то все-таки остались эмоции.
– Нет, – сказала я, делая глоток воды. – У меня просто аллергия на таких типов. – И может уже хватит о нем? Достало.
Он хитро прищурился, сделал шаг в сторону, а потом, будто вспомнив, что-то вытащил из-за спины.
– Ах да! – Андрэ поставил передо мной тарелку с мини-десертом, украшенным клубникой. – Это тебе.
– Что это? – я нахмурилась.
– Это… как бы тебе сказать… особое поручение.
– От кого?
– От твоего «аллергена», – усмехнулся он. – Господин Риверс лично велел: каждый раз, когда мисс Кюстин заходит в кафе, приносить ей десерт, пока какой-то из них не понравится. И только тогда он успокоится.
София ахнула и расплылась в улыбке, Кэйти покачала головой.
– О, Боже, – выдохнула я. – Это что, новая форма домогательства через еду?
– Скорее ухаживания, – ответил Андрэ. – Только по правилам сладкого фронта.
Я вздохнула и отодвинула тарелку.
– Скажи своему Риверсу, что я не куплюсь на сахар и сливки. – И он не «мой».
– Я передам, – хмыкнул Андрэ. – Но он сказал, что у тебя отличный вкус. Так что, возможно, этот десерт не для желудка.
– Убирайся, пока я не кинула в тебя ложку, – сказала я, но уже улыбалась.
– Люблю, когда ты угрожаешь, – подмигнул он и отошел к бару.
Мы с девочками переглянулись – и София, конечно, не выдержала:
– Ну, скажи, что это не чертовски романтично?!
– Это чертовски назойливо, – ответила я, но, пока говорила, ловила себя на том, что улыбаюсь.
Слишком широко, чтобы это было просто раздражение.
– Я поддерживаю, – Кэйти добавила, – это и правда романтично, почему бы не пойти на встречу подруга?
– Боже, девочки, он меня намного старше, да и круг общения думаю у нас тоже отличается…
– Ты не знаешь наверняка, – сказала Кэйти, – он правда хороший парень.
– Дай ему шанс, ну чего ты? – взмолилась София.
– Я подумаю, – произнесла я, хитро улыбаясь им.
Выходной.
София с утра убежала на репетицию, громко хлопнув дверью и оставив за собой облако духов. У актрис, живущих сценой нет выходных.
Кэйти ушла на практику, строгая, собранная, с чашкой кофе и папкой бумаг.
А я… впервые осталась одна.
Квартира была удивительно тихой. Ни болтовни, ни смеха, ни звука шагов. Только слабое жужжание холодильника и шорох улицы за окном. Я постояла у зеркала, завязала волосы в небрежный хвост и решила просто идти. Без цели. Без маршрута. Нью-Йорк встретил меня шумом машин и людей, а еще лаем собак и гулом разговоров. Но в этом шуме было что-то уютное. Осенние листья крутились в воздухе, падали под ноги, шуршали под подошвой. Воздух пах свежей выпечкой из булочной на углу, кофе, бензином и почему-то морем, такая странная, но своя смесь. Я шла по улицам, разглядывая витрины книжных магазинов, витрины с винтажной одеждой и старые вывески, на которых стерлись буквы. Проходила мимо парочек, которые держались за руки, и пожилых людей, кормящих голубей у фонтана. Мне казалось, что впервые за долгое время я просто живу, не стараюсь успеть, понравиться, доказать. Я шла уже почти час, просто следуя за улицами, как будто они знали путь лучше меня. И вдруг свернула в переулок. Узкий, полутемный, с кирпичными стенами и вывеской, которая будто спряталась от всех.
На потертой доске золотыми буквами было написано: «L’art de vivre» Художественный магазин. Я замерла на мгновение. Что-то внутри щелкнуло. В груди открылась давно запертая дверь. И я толкнула ручку. Звон колокольчика прозвенел над дверью тихо, почти нежно. Запах ударил сразу: краски, бумага, немного масла, древесина и пыль старых альбомов. Полки тянулись вдоль стен, до самого потолка. Кисти стояли ровными рядами, как солдаты. Тюбики с краской такие плотные, цветные, каждая с каплей на крышке. Палитры, рулоны холста, уголь, пастель, баночки со странными надписями. Я медленно шла вдоль стеллажей, кончиками пальцев касаясь всего подряд, будто проверяя, настоящее ли это. Мир, который когда-то был моим. Который пах домом. На мгновение мне показалось, что я снова в своей комнате дома, где стены исписаны карандашными линиями, где пахло гуашью и мятным чаем, где я могла сидеть часами, пока за окном темнеет. И в груди вдруг защемило. Так сильно, что я остановилась. Я стояла среди сотен вещей, которые когда-то были моей жизнью. И вдруг поняла, как сильно скучаю. Не по людям. Не по месту. А по себе той, которая могла рисовать до рассвета, не думая, зачем это нужно.
Мимо прошла продавец – женщина лет пятидесяти, с седыми прядями и мягкой улыбкой.
– Помочь чем-то, милая? – спросила она, с ярко заметным французским акцентом.
Я улыбнулась, покачала головой.
– Просто… смотрю.
Она понимающе кивнула.
– Иногда и этого достаточно.
Я еще немного побродила по залу, вдохнула запах свежей бумаги, посмотрела на аккуратно выставленные мольберты, и почувствовала, как внутри медленно просыпается что-то живое. Что-то, что я сама когда-то задушила под прессом правильных решений и чужих ожиданий.
Я ничего не купила.
Просто вышла.
Снаружи уже приближался вечер. Воздух был прохладным, пах холодом и свободой. Я шла обратно по улице и чувствовала, что с каждой минутой становится легче дышать. Может, и правда… не все потеряно? – сказала я тихо вслух, глядя на небо, где между домами мерцала первая звезда.
Когда я дошла до квартиры, на улице уже сгущались сумерки. Город за окном переливался огнями. Окна, витрины, светофоры, вывески. Каждый свет казался отдельным дыханием этого города. В квартире было тихо. Только я, и легкий гул трубы где-то в стене. Я включила чайник, наложила в чашку немного меда, хотя обычно не пью сладкий. Просто хотелось тепла. Пока вода закипала, я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Фонари отражались в нем тусклыми пятнами. На столе лежала тетрадь. На обложке были следы от кофе и скомканный угол. Я открыла ее и достала из пенала старую ручку, которая уже почти не писала. Сначала просто вела линии. Плавные, потом резкие. Никакой цели, просто движение. А потом, будто сама собой появилась форма: крона дерева, лавочка, осенний парк. Капли дождя на асфальте, силуэт девушки. Я не думала. Просто рисовала. И в какой-то момент вдруг поняла, что я широко улыбаюсь. Ярко, и по-настоящему.
Я снова дышала собой.
Чайник щелкнул, и в этот же момент экран телефона вспыхнул мягким светом.
Новое сообщение.
Номер: «Встретимся?»
Я замерла.
Пальцы дрогнули над экраном. Внутри появилось странное чувство тревоги и любопытства, раздражения и интерес, все сразу.
Я открыла чат. Несколько непрочитанных сообщений.
Он писал:
«Ты где пропала?»
«Молчащие девушки, это худшая пытка.»
«Может, я заслужил хотя бы сарказм?»
Я долго смотрела на эти фразы. А потом, не особо думая, набрала одно слово.
Я: «Да».
И отправила.
Экран потух, а в груди осталось что-то новое, совсем легкий ток, будто город за окном на секунду перестал дышать вместе со мной. Я поставила чашку на подоконник и снова посмотрела в окно. Огни все так же танцевали на мокром асфальте, и где-то далеко, за домами, наверняка кто-то улыбался.
Глава 6
Утро началось с того, что я вывалилась на кухню с самым неприлично довольным выражением лица. София уже сидела за столом, ела хлопья из миски, а Кэйти стояла у зеркала и пыталась приручить челку, которая, похоже, жила своей жизнью.
– Что это с тобой? – подозрительно прищурилась София. – Такое лицо бывает только у двух типов людей: у тех, кто выиграл в лотерею, и у тех, кто наконец-то признался в любви, хах!
Я сделала глоток воды и небрежно выдохнула:
– Я сказала «да».
Молчание.
А потом, хором:
– КОМУ?!
– Лео, – коротко бросила я, будто сказала, что купила хлеб.
София тут же чуть не уронила миску.
Кэйти подняла брови и притворно сложила руки в молитве:
– О, Господи, наконец-то! Когда свадьба?
– Да какая свадьба, – фыркнула я. – Это не свидание, просто встреча.
София захлопала ресницами:
– Ага, конечно. Просто встреча. В субботний вечер. С самым горячим парнем Манхэттена. Поди еще и на крутой тачке. – Она громко расхохоталась.
Я покатила глазами:
– Вы невозможные.
Кэйти улыбнулась, поправляя серьги:
– Просто будь собой. Только, если он опять начнет выплескивать свои шутки, то не бей сразу. Хотя… ладно, бей, если что.