Вдоль дорог, среди миров

Илона Коложвари Переводчик

© К. Хеллен, 2023

© Илона Коложвари, перевод, 2023

ISBN 978-5-0060-3790-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Из истории обнаружения рукописей

Это долгая история о первородном духе Хаоса, видевшем сотворение мира и волей выбора принявшем плоть и кровь во имя бессмертной любви; это история мучительных поисков дома и его чудесного обретения; о верном сердце и его памяти; о бесконечном уважении и любви к Человеку; о беззаветном служении Слову и книге; это история о Поэте, писателе, учителе и просто Друге. Друге по имени К. Или же просто о человеке, пожелавшем остаться неизвестным, это история об авторе, о котором я хочу вам рассказать.

Теперь немного истории. Однажды ноябрьской ночью в моей квартире лопнул аквариум, наполненный водой, из-за чего пришлось отодвигать мебель. Так за комодом был обнаружен толстый старый чёрный чемодан. Но, увы, никто из членов семьи не мог удовлетворить моего любопытства, потому что никто из них не помнил этого чемодана и не подозревал о его существовании за комодом. Увы, чемодан развалился, как только удалось его открыть, однако именно эта находка перевернула мою жизнь. В чемодане не оказалось ничего кроме бумаг, исписанных карандашом и тёмно-зелёными чернилами. Так я познакомилась с моим автором К., и она стала мне другом. Ни больше ни меньше – Другом. Я говорю о К., о той, о ком я знаю всё и ничего. Я говорю о человеке, чьему перу принадлежали все найденные мною рукописи. Возможно, я ошибаюсь, приписывая К. женское лицо, но, по крайней мере, мне кажется, это справедливо. Впрочем, если кто подумает иначе, это его полное право, так как и сегодня я могу сказать о К. немного. Собственно, что это: имя, аббревиатура, фамилия, псевдоним? Я знаю лишь одно: когда старый чемодан развалился, на его подшивке была всего лишь одна бирка с надписью К. Хеллен. Было ли это имя прежнего владельца чемодана, изготовителя или автора книг, мне неизвестно. Но тогда же я впервые познакомилась с «фирменным» знаком К., с её, можно сказать, монограммой, ставшей для меня её символом —

Монограмма К. Хеллен?

И это всё, что я знаю об авторе.

Не хочу говорить много о К.: это то, о чём всё равно не сказать так просто и так коротко. Среди работ К. можно найти всё: драмы, поэзию, эпиграммы, фантастическую эпопею, романы, рассказы, зарисовки, статьи, сказки, афоризмы, лимерики, размышления о людях и жизни. Впрочем, теперь, я надеюсь, у каждого будет возможность лично познакомиться с К. и, возможно, обрести нового друга. Друга души.

Предисловие к сборнику от И. Коложвари

«Вдоль дорог, среди миров…» – это потайная тропинка к прекрасному и волшебному миру, окружающему нас, наша сокровенная дорога к чуду – книга, собранная из нескольких работ К. Хеллен и озаглавленная одной из строчек её стихотворения.

Когда мир, в которым мы живём, вдруг начинает казаться нам безнадёжным и серым, и сердце отчаянно ищет живительной силы чуда и волшебства, запечатанных и запечатлённых в добром и верном слове, – именно тогда, пожалуй, и стоит открыть этот маленький сборник, в котором собраны глубоко биографические и личные воспоминания К. о себе, удивительных историях из её жизни и о тех, кто принимал в ней участие. На просторах этой книги вы встретите К. не только как писателя, но и как полноправного героя написанных книг, и как автора – в той мере, в какой ему дано вершить судьбы своих героев. Пусть мемуарный стиль не смущает вас, а содержание, которое может заставить усомниться в абсолютной достоверности написанного, не вводит в заблуждение. Хотелось бы верить, что этот сборник имеет положенную ему силу сделать этот мир чуть-чуть светлее, даже если это будет свет одной улыбки. Всего лишь.

Вместо эпиграфа

* * *

Вдоль дорог, среди миров,

Там, где смертный не пройдёт,

Ходит вечная любовь —

Ищет дом и сердце ждёт.

К тайнам ключ в её руках,

И идёт за годом год.

Тайна кроется в словах,

Но никто их не берёт.

Я возьму их написать,

Я любовь освобожу!

Я могу её принять,

Я ей сердце предложу!

Но, войдя в мой скромный дом,

Кроме скорби и ветров,

Что найдёт для жизни в нём

Безымянная любовь?

К. Хеллен

Человекозависимость и её этиология

Многие наивно полагают, что живут в каком-то чудесном, принадлежащем только им мире, где всё – ну или почти всё – зависит от них, где они единственные, ну или самые могущественные и лучшие обитатели. Им неприятна сама мысль (а может, им и вовсе невдомёк), что мир не так прост, что на каждом шагу всякое живое сердце подстерегают открытые двери тысяч и тысяч других миров, и сколько их – даже я не возьмусь сказать, ибо никогда не бралась считать их оттого, что точное их число знает лишь сам Господь, а остальным его знать, похоже, необязательно. О многих из этих миров я знаю всё, все их правила и законы, имена их обитателей, правителей и героев, их историю и время; о многих я знаю лишь понаслышке, о многих не догадываюсь, о существовании некоторых даже не имею представления. Но ни это, ни их недоступность всякому взору, не делает их менее реальными и менее значимыми для того, кто их сотворил или берётся описать. Хотя, каюсь и признаю: вся моя любовь, неоправданная, но беззаветная, отдана этому миру. Единственному, где обитают самые удивительные и странные создания – люди. Миру, который – не есть самый яркий или древний, но самый удивительный из всех, потому что полон неискоренимого оптимизма и не менее неискоренимой глупости. Нигде более нет столь очаровательного сочетания таких многогранных, неочевидных и редких качеств, какие не всегда встретишь за иной дверью… В людях поразительным, а иногда и вовсе невообразимым образом сочетаются подлинные волшебство и чудо, и искреннее, а порой даже фанатичное неверие в них, или, хуже того, намеренно выбранная ими слепота к ним. О да, мой голос – и голос бесправных. О да, мой голос – и голос невидимых и низведённых, неузнанных и неклассифицированных… Мой голос о людях. О чём бы я ни говорила. Мой голос о любви. О чём бы я ни говорила, говоря о людях. Я есть свой собственный эксперимент. Как долго смогу я наблюдать за человеком, изучать его, постигать все его до тошноты очевидные тайны и столь чудесные и неявные добродетели? Подобно миру, в котором живут люди, каждый из них есть сосредоточие невидимых дверей, которые то и дело норовят открыться в тот самый момент, когда ты искренне уверуешь в то, что узнал человека и весь род людской с его тайнами и очарованием непреходящего обаяния смертности.

Не без иронии, не без симпатии, не без опаски, не без искренней и верной душевной привязанности, ставшей со временем глубокой и жизненно необходимой зависимостью, смотрю я на род человеческий. И с каждым годом всё крепнет и упрочняется во мне эта странная зараза, эта болезнь, именуемая человекозависимостью. И уже нет во мне столь прочной, присущей первым годам моих наблюдений уверенности в цели моего эксперимента, в его успехе или провале, в том, кто его, собственно, ведёт и ставит… Ни один из известных мне миров, или, во всяком случае, подозреваемых мной, не имеет столь странной и беспощадной власти очеловечивать всякое создание, волей или неволей попавшее в круг его истории. Мир, о котором я говорю (и не устану говорить), столь удивительно силён, что уравнивает с человеком всё живое. Равные человеку цветы и деревья, вода и ветер, всяческие стихии и всякое дыхание, камни и земли. Прекраснейшее единообразие хаотичных начал. Единодушие, вернее сказать. Эйфория смертности и безумие жизни. Безумства любви, столь очаровательные и яркие перед лицом неизбежной ни в коей мере и ни при каких правилах конечности, – всё это до невозможности привязывает и очаровывает душу. И, даже может быть, грешным делом, где-то глубоко-глубоко и проскальзывает тоска или грусть, потягивает из всех щелей вековая печаль, и скука стоит у дверей, но ты снова и снова гонишь все эти мысли прочь, потому что, видя завтра, ни в жизнь не угадаешь, что выкинет тот или иной смертный от безысходной своей любви, от глупости или с перепугу. А уж как человеку удаётся не видеть или видеть совсем не то, что есть! Это верх всяческих невероятностей. Это завораживает. Это вдохновляет. На новый день. Снова и снова. Неиссякаемый источник.

Мне нравится этот мир. Потому, что его правила – самые жестокие из всех. Они венчаются смертью. Концом концов. Но и в этом конце есть свои двери… Мне нравится этот мир. Потому что при всей категоричной непреложности его правил, единственные действующие правила – это те, что здесь придумывают сами. Мне нравится в нём то, что, имея лишь чёрное и белое, люди живут в тени полутонов, которые они не признают, не видят и отрицают. Мне милы все его противоречия – противоречивость, воинственность и все те вызовы, которые бросает этот мир любому, споткнувшемуся об него. Всё это скрашивает вечность. Наполняя её не симфонией смыслов, но одним единственным – правильным и возможным. Возвращающим всё и вся к началу – к тому, что пробудило нас.

Итак… Человек… Боже, я до сих пор не знаю, что это! Но прекрасно знаю, как. Это ужасно больно и весело. Это невыносимо коротко, но бесконечно много. Это свободно, но это и ужасно неудобно. Это контрпродуктивно и нелогично, но единственно вер-но. Это – так. Не более и не менее того. И стоит признать, лучший способ понять природу человека – это рискнуть им. (Это смертельно опасный трюк, который не стоит пытаться повторить без подготовки.) быть 1

Человек… Единственное, что очевидно и прекрасно отличает человека от прочих созданий – это его сердце. Удивительная вещь, но, может быть, даже и не подозревая о роли и значимости этого отличия, от века люди и сами пытаются разобраться в нём. Более того, посвящают жизни не только поискам ответов на вопросы «что это» и «где», но и самого сердца. Сердце определяет их наравне с именами. В мире людей, что странно, одни и те же имена имеют широкий ход и, что самое удивительное, одно и то же имя в полной мере может принадлежать единовременно (!) не двум и даже не пяти, что ещё более странно, живым (!) людям, но тысячам, миллионам… Власть имён людьми почти забыта. Впрочем, ради всего святого, при такой анархии, о чём мы можем говорить, если каждый второй, так «защитник мира», а каждая вторая – «сосредоточие света». Поэтому, как мне видится, именно сердцу человеческому выпадает та роль, что в иных и прочих случаях отводится имени. Именно оно и то, что в нём, определяет человека. И хотя, зная об этом или нет, но каждый верно или ошибочно странствует по кругам своего имени, истина которого порой так и остаётся для него скрытой – сердце есть главный признак человечности. Наличие его со всеми его внутренними химерами и ангелами обращает все правила вспять и ваяет из нечто абсолютно неопределённого – человека. По праву рождения, стоит признать, и, увы, никаким иным образом, что бы ни думали те, кто примерял на себя это украшение. Для тех, замечу, – человеческое сердце не только есть, но и бьётся. И бой его – вовсе не есть перемещение потоков крови, но нечто метафизического и даже эсхатологического толка. Толков, простите. Одно сердце не может быть ограничено одним определением или наполнением, тем более таким прозаичным и странным, как кровь. Что до крови. Многие из вас знают её цвет. Её вкус – от сладкого до солёного. Многие знают её запах. Но только человек знает её цену. Именно человек. И это иллюзия, что люди не знают истинной ценности своей крови. Им ведома не только её сила, но и её значение. И назначение. И даже то, что она может открыть, смыть и дать. Пусть и не всякий знает сами эти двери, деяния и дары. Сердце и кровь – вот, пожалуй, та прекрасная пара, та священная двойственность, что делает человека отличным от всех иных созданий, определяя его столь удивительным и изысканным образом, что сводит с ума. Ах да… ещё душа. Не в её ценности, не в её наличии, но в её цельности, в её королевской строгости и постоянстве – она определённо прекрасна! Она и без тела всегда и везде укажет всякому, что принадлежит человеку. Единственным своим отличием – постоянством. Постоянством любви. Заметьте – не страсти и не страстей, не желания, не иной преходящей тяги, но постоянством любви. Подлинное очарование, не так ли? Особенно для тех, кому и по отдельности эти слова указывают на нужду в словаре. И об это мы все спотыкаемся. И падаем в пучину этого мира. Человеческая любовь не только путается под ногами, но и расставляет сети. И ставит подножки, от которых даже не имеющий тела не для него момент подвернёт ногу. Кто хоть раз уже споткнулся, тот больше не поспорит с этим. или иначе, в полной мере те самые в самый подходящий

Из всех домов, дворцов, чертогов и храмов, из всех мест, отведённых для жизни по определению, сами того не ведая, но люди выбрали именно сердце. Сердце подобное. Сердце человека. Это, заметьте, обнаруживает в них их подлинную природу, отличную от прочих. Только человек, имея все блага мира, будет чувствовать грусть и страдать от нищеты, не имея рядом сердца друга. Тяготиться всей своей власти и величия в компании одиночества. Это удивительно и невообразимо, но – это ещё одно свойство, определяющее человека. Всякий смертный, хочет он того или нет, но, по праву рождения, – человекозависим. Это очень заразная болезнь. Мне кажется, она смертельна. Для всякого. Хорошо… Не для всякого смертельна, но убийственна. Однако для смертного всё же скорее смертельна, чем убийственна.

Из всех систем доказательств люди владеют лишь одной. Самой страшной и самой бессловесной. Не зная ни правил (даже своего собственного мира), ни возможностей выбора из бессчётного числа систем, они выбирают ту, что проще, единственную безапелляционную. Всякое деяние или иное потребное – они доказывают смертью. Иногда, если повезёт, и жизнью прежде самого доказательства, но, стоит заметить, это уже скорее исключение, нежели правило. Готовность к подобному роду доказательств заложена в человеке от рождения. Она, подобно осенней мухе, может быть сонной или даже казаться мёртвой. Но стоит обстоятельствам замкнуть свой круг – и… Праздник будет обеспечен. Во всей его кровавой роскоши и щедрости, о которой невозможно даже помыслить. И тем это доказательство будет изощрённей, страшней и величественней, чем больше и чище любовь обнаружится в выбравшем его сердце. От этого я делаю вывод, что потребность доказать бесконечное через его периодическую конечность – также есть одна из удивительных черт, выдающих человека. Стоит всё же признать, у людей есть весьма забавная тяга – доказывать очевидные (даже им самим!) вещи. Доказывать смысле этого слова. Люди рождены для доказательств. Но, клянусь, никому не удастся заставить человека доказать то, во что он не верит. Доказать то, чем он не является. И порой, вернее, как правило, именно кульминация самого доказательства и открывает всю суть человека, как в ином случае открыло бы простое называние имени, – открывает сердце настежь, дабы прочие увидели его суть, восхитились, ужаснулись и заскорбели от потери. И скорбь эта тем глубже и чернее, чем явственней мы понимаем, что продлить другого человека, пронести через время всю роскошь его доказательства другой сможет лишь до границ собственной смерти. И что вконец заставляет удивляться человеческой природе, так это то, что память смертного крепка лишь жизнью. Ибо, как правило, смерть очищает её. Настолько, что при рождении, если оно будет помиловано или выбрано, она окажется столь же чиста, будто бы небо после дождя, но не пуста, заметьте. Память человека – не есть набираемый им по жизни скарб. Она – его наследие. Не от отца и матери, и не от его рода, но от всего рода человеческого. И каждый приходящий в мир человек, знай он о том или нет, – есть память обо всех прошлых доказательствах, чужих и своих собственных, а также обо всех правилах и законах, мирах и именах во всём невообразимом их множестве. Но, что ещё более странно, каждый день жизни смертного обкрадывает его память, и уже к тому моменту, как человек освоит речь, она утратит всякий очевидный смысл, поскольку им будет уже навечно забыто всё то, что и есть самое сокровенное наполнение Памяти, именуемое знанием. Абсолютным и априорным. Знанием больше нашего разумения. Таким образом, стоит относиться к человеку с той долей сочувствия и понимания, какую требует тот, кто знал больше тебя прежде, но вовсе позабыл об этом, как и о том, что некогда он знал и твоё имя. Эта печальная забывчивость также есть одна из тех черт, что отличает человека. Она обращает его жизнь не только в грустную обречённость на доказательство своего существования посредством единственной доступной системы, но и в жалкие попытки вновь вспомнить всё то, что так рано и безболезненно было забыто. А ведь по рождении каждый смертный знает ровно столько, сколько знает тот, кто создал его! Разве не странно тогда, общаясь со смертным, говорить с ним будто бы с невежей, зная, что, будь правило не столь непреложным, ты был бы нищ во всяком знании или умении перед ним? И тем острее и чаще нуждаются люди в напоминании о наличествующем у них знании, или, по крайней мере, напоминании о том, что оно положено им. И, тем не менее, не стоит забывать, что чрезмерное радение о человеке, с чьей бы то ни было стороны, губительно для него самого. Человек – это крайне привередливый цветок. Солнце истины во всей своей силе и красоте способно иссушить его, равно как и живительная влага всякого знания способна привести цветок к гниению. Об этом надлежит помнить прежде, чем заговорить с человеком, и тем более прежде, чем разделить с ним его путь от рождения до доказательства. в том самом настоящего собственного

Грустное и странное дело – неполнота. Это то, что не свойственно человеку. Но, выбирая этот путь, кто из нас знал, что мы потеряем сразу столько из того, что раньше казалось нам неотъемлемым, неделимым и определяющим нас? Человек – это абсолютное единство. Постоянство всех противоречий. Великое восстание против того, что в итоге ему придётся доказать. Человек не полон без смерти. Человек полон без своего абсолютного утерянного знания. Человек не полон без другого человека. Человек полон без своего собственного имени! Человек не полон без Бога в своём сердце. Человек полон своим неблагодарным неведением о его существовании. Человек всевечно ощущает свою неполноту. Человек обретает наполненность только в смерти, теряя всякое наполнение! Человек – удивительнейшее создание на свете. Которое можно бесконечно учить и вразумлять, открывая ему все тайны мира, и у которого можно учиться и не научиться никогда.

Так что есть человек? Я не знаю, , – но я знаю, : это так, как и должно быть. что как

Моя горная примула

Любящее сердце – знает путь.

7.03.**

Эта книга посвящается Байлу Сирше Кревану, из Коннемары.

Я знаю: есть жизнь внутри. Оттенённая блеском и суетой нашего мира: во взглядах, устремлённых вдаль, в песнях, льющихся из сердца, в танцах нашей души, в дерзких признаниях, что соперничают в своём величии и простоте с самыми отчаянными из молитв. Жизнь – внутри. И даже когда всё вокруг умирает, она продолжается. Так не исчезают, но уходят под землю реки. Но что им стоит вырваться наружу?

Истинный свет не обретается на восходе или закате – истинный свет растворён в сумерках. Сумерки – душа человеческая. Но миг – и настанет тьма, или миг – и новый рассвет. Что выбирает душа наша?

Иногда нет ничего сложнее, чем остановиться, чтобы посмотреть вокруг. Поднять глаза в небо и увидеть, что оно пасмурно или светит солнце, или же опустить глаза, чтобы увидеть землю, по которой идёшь, увидеть цветы и травы, жучков и букашек, размером с ячменное зерно… Чтобы увидеть человека. Рядом с собой. И улыбнуться ему не в ответ, а просто так. Потому что сердце всё знает вернее. Улыбнуться просто так и продлить свет, если есть свет, или рассеять тьму, если тьма.

Ценнее золота, камней и прочих благ земных улыбка наша. Кто сказал: непозволительная роскошь?! Но роскошь… Королевская роскошь.

Кто сказал, что грусть – это не начало радости? А тоска – не начало песни? Кто так сказал – ничего не знает о жизни. Ни внутренней, ни внешней.

И кто сказал, что тупик – это конец пути и надо поворачивать обратно? Загнанные в тупик беглецы не падают духом. Они – взлетают. Потому что слово «назад» мертво. Вслушайтесь в него: в нём нет дыхания жизни. Сзади, позади, прошлое, пройденное – всё это дышит. Всё это живо. В нас. Но не «назад». Только вперёд. Но куда это вперёд? Туда, куда влечёт твоё сердце. А это может быть и пройденный путь. Тобой или кем-то ещё когда-то. Однажды я возвращался вперёд по зову сердца. И мы всегда возвращаемся, если хотим начать сначала; и мало кто видит, что идёт вперёд, даже если его лицо обращено к минувшему.

Время не измеряется нашим дыханием и тиканьем часов. Время наполняет смыслом то, что дышит, и то, что отдышало своё. Чистая энергия. Только не высший разум. Разведи и соедини ладони рук – и ты коснёшься его. Время повсюду – сверху, снизу, сбоку, сзади, внутри тебя. И только там его нам не хватает. Но почему кто-то может разбить свои часы, но не часы внутри себя? Словом его можно повернуть вспять. Словом его можно остановить, разъединить и склеить. Заставить бежать, петь и пританцовывать. Выть. Бредить… А можно не признавать его. И мы выбираем не те университеты, если нас учат различать время и пространство. Время и есть пространство. И оно разнонаправлено. И оно так же живо, как и всё вокруг. Странно, что мы забываем или не хотим признавать, что Время и есть иногда та самая, что ходит в белом… И снова, и снова заставляет нас совершать безумства и или сбиваться с пути, или начинать, начинать и начинать его снова. Для себя, для других петь Любовь. Потому что больше, по большому счёту, нам петь и нечего.

Я не верю дорогам. Они всегда лукавы и могут скрывать в густой траве или пыли коварную яму или поворот. Я верю пути. Потому что он выбирается сердцем, а по дорогам мы стаптываем свои ботинки и ошибаемся. На дорогах мы встречаем людей и теряем их, но на своём пути мы всегда одиноки. И нет пути верного или ложного, как нет верных и неверных дорог, как нет и плохих, и хороших. Есть твои и не твои дороги. И только один путь – твой путь к Богу, по которому ты идёшь или не можешь идти. Но всё равно что-то тебя заставит рано или поздно. И тут не помогут советы умных.

Что есть ум? Он не есть разум и образованность. Скорее, открытость миру. Способность мыслить. Ею богато всё живое. Даже Время и то умеет шутить; что уж до живого – разве иногда не мудрее облезлый куст боярышника у дороги твоего вчерашнего попутчика? Много можно встретить людей образованных. Но они не всегда умны. И можно найти неогранённые бриллианты ума на самом дне невежества. Желание казаться умным не есть ум. Этому учат в школах и в университетах – казаться умным. Значит – быть образованным. Уметь красиво говорить о вещах, в которых ничего не понимаешь, ссылаясь на тех, кто, также ничего не понимая, сказал об этом красивее и раньше. Потому что те, кто понимает, – молчат. И я никогда не находил какого-то «второго» смысла в советах наших легенд «». Смыслов не может быть два или три – он или есть, или нет его. И если он есть, он так же многообразен, как оттенки вод одного и того же залива каждый день… идти учиться мудрости у деревьев

Но самое страшное – слепота. Слепота сердца. Потому что нет ничего страшного, если ты утратил зрение. Разве Рафтерине был счастлив? Глаза открываются не взмахом ресниц, а усилием сердца, и мир, увиденный за закрытыми глазами, не может быть скуднее того мира, который мы думаем, что видим. Ведь что мы видим? Лишь то, что привыкли, лишь то, что хотим. Когда нам показывают в детстве на стул… Хотя пример со стулом весьма не оригинален… Мы можем ничего не увидеть! Можем, пока нас не представят друг другу. «Вот это – Стул». Попробуй-ка не увидь и не узнай его после этого. Попробуй не отличи хлеба от рыбы, когда тебе всё детство показывают их на картинках, обливаясь слезами, и вот ты, наконец, получаешь впервые в жизни свой первый кусок хлеба и рыбу. Неужели ты не узнаешь их? Нет. Ты не узнаешь их. Потому что для того, чтобы узнать что-то или кого-то, мало знать то, как вас представили друг другу. Был у меня когда-то в знакомых человек, которого мне представили как «сэр Вильфорд», – и что я знал о нём, кроме того, что этот несчастный англичанин волей судеб заброшен на наш остров и обретается неподалёку от Коннемары, раз нас свели наши пути и дороги? Ничего. Как я ничего не знаю про министра Пэттинга, лорда Гилворта и Томми Глена. Ничего, потому что я только слышал их имена или мне в них ткнули пальцем. Другое дело, когда Вильфорд заговорил… И тогда я понял, как жестоко меня обманули. Потому что после того как мне сказали, что этот человек «сэр Вильфорд», мне и в голову бы не пришло, что он начнёт шпарить на ирландском так, что даже я, рождённый здесь, в Коннемаре, после каждого третьего его слова пытался успеть вставить свой очередной «фот?!» в его исповедь с пристрастием… Имена и названия теперь давно не те, что имелись в виду, когда ещё имелось в виду, а не делалось вида, что имеется. Разве что однажды я встретил человека, чьё имя мне рассказало всю его судьбу. Этого парня звали Катал МакРи. Его мать умерла, а отец разбился насмерть, споткнувшись о его колыбельку. Понятия не имею, кто дал ему это имя. А ещё я знаю одного человека, которого зовут Байл Сирша Креван. И он – самый счастливый человек на свете. Потому что сегодня он шёл по Дублину и встретил Файн. Оказывается, ей нужно было время… Время, чтобы понять, насколько оно глупо и пусто без Байла Сирши Кревана рядом. И какое мне дело до того, что его примула давно уже завяла, когда другой, более прекрасный цветок расцвёл в его сердце! 2 3 4 5