Иней на стыках

Из этих труб он начал собирать короткие отрезки, соединяя их муфтами и подматывая ленту ФУМ так плотно, что даже капля не просочится. Он делал не магистраль, а локальную сеть: несколько ответвлений, которые можно было пустить по самым холодным углам бункера. Идея была простой: пустить тёплую воду по замкнутому контуру, чтобы она не уходила в дренаж, а циркулировала, отдавая тепло стенам и воздуху.

Карл прикинул схему на клочке бумаги, быстро, почти на ощупь, потому что свет в отсеке уже мигал, экономя последние проценты ресурса.

— Замкнутый круг, — пробормотал он. — Вода течёт, остывает, возвращается в бойлер, снова чуть подогревается и идёт дальше. Не отопление, конечно Но хоть что-то.

Луиза смотрела, как он соединяет трубы, как проверяет каждый стык, как хмурится, если гайка идёт туго.

— А если вода замёрзнет в трубах? — тихо спросила она. — Если электричество кончится?

Карл на секунду замер, потом кивнул. Он знал, что она права. Это был самый страшный риск. Замёрзшая вода разорвёт металл изнутри, и тогда не будет ни тепла, ни воды — только новые дыры, которые нечем будет латать.

— Тогда мы не дадим ей замёрзнуть, — жёстко сказал он. — Будем следить. Каждые два часа — проверка. Если температура падает, будем греть вручную. У нас есть печка. Можно греть небольшие ёмкости и доливать в систему. Это не идеально, но это шанс.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде была не бравада, а холодная честность: он не обещал чуда. Он предлагал борьбу — шаг за шагом, стык за стыком.

Теперь Карл думал не только о тепле, но и о влажности. Он помнил, что сырость — это тихий враг. Если воздух станет слишком влажным, на стенах появится плесень. А плесень в замкнутом пространстве — это не просто пятна. Это споры, которые будут висеть в воздухе, разъедать лёгкие, ослаблять людей, которые и так держались на последних силах.

Поэтому он решил сделать простую, но надёжную систему контроля микроклимата. В самых сырых местах — у стен, где бетон тянул влагу из земли, у стыков труб, где оседал конденсат, — он поставил небольшие короба из остатков фанеры. Внутри них он уложил мешки с солью и известью: соль тянула влагу из воздуха, известь не давала размножаться спорам. Это были старые, проверенные методы, которые работали даже без электричества.

Ещё он придумал пустить вдоль труб тонкие полоски ткани — старые полотенца, обрезки тряпок. Ткань впитывала конденсат, не давая ему стекать на пол и превращаться в лужи. Раз в день ткань нужно было снимать, отжимать и сушить у печки. Это была ещё одна работа, ещё одна забота, но теперь она имела смысл: это был щит против сырости.

Когда система была собрана, Карл сел на корточки и прислушался. Вода тихо текла по трубам, металл чуть гудел, как будто привыкал к новой работе. Шланги у двери продолжали отдавать тепло сугробу, и где-то там, под снегом, лёд уже сдавался, превращаясь в тёмную воду.

Карл прикрыл глаза и выдохнул. Не от облегчения — облегчения не было. Но было чувство, что он сделал всё, что мог. И что этого, возможно, хватит ещё на один день.

В этот момент рация щёлкнула, и сквозь треск помех пробился голос Лукаса — усталый, напряжённый:

— Карл, мы почти на месте. Видим крышу заправки. Но метель усиливается. И тут что-то есть. Мы не можем понять, что.

Карл сжал рацию, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Но голос его остался ровным:

— Держите направление. Не отвлекайтесь на тени. Ваша задача — топливо. Остальное потом.

— Топлива может не быть, — вставил Марк. — Резервуар мог опустеть. Или проржаветь.

— Знаю, — коротко ответил Карл. — Но пока вы идёте, у нас тут есть план. Мы держим бункер. Держите и вы себя.

Он положил рацию и снова посмотрел на свою систему: на трубы, на короба с солью, на тряпичные полосы, впитывающие влагу. Это было не идеальное решение. Это было решение, которое могло не сработать. Но оно было честным. Оно было сделано из того, что осталось.

Луиза подошла и положила руку ему на плечо. Не для того, чтобы утешить, а чтобы он почувствовал: он не один.

— Работает, — тихо сказала она, кивнув на трубы. — Слышно, как вода идёт.

Карл чуть наклонил голову, прислушиваясь. Да. Вода шла. И бункер дышал.

А где-то в тёплом углу Леон сидел, прижимая к себе мешочек с семенами. Он не шумел, не бегал, а тихо шептал своему камешку-сторожу:

— Ты смотри, чтобы всё было хорошо.

Связь оборвалась резко — будто кто-то сверху просто выдернул провод из стены мира. Рация Карла ещё пару секунд хрипела, потом щёлкнула и замолчала окончательно. Лукас на секунду задержал взгляд на чёрной коробочке у плеча, будто надеялся, что тишина — это просто пауза. Но пауза не кончалась.

— Всё, — коротко бросил Марк, убирая рацию в нагрудный карман, поближе к теплу тела. — Пока метель не стихнет, ловить нечего.

Лари кивнул, не тратя силы на лишние слова. Он уже высматривал впереди хоть какой-то ориентир, за который можно зацепиться взглядом в этой белой слепоте. И вдруг среди метельной каши проступила тёмная линия — не сугроб, не холм, а чёткий, прямоугольный край.

— Крыша, — прохрипел он, указывая вперёд. — Магазин при заправке. Там козырёк. Если повезёт, под ним можно укрыться.

Они пошли на этот тёмный прямоугольник, как на маяк. Каждый шаг давался тяжелее: ноги проваливались, ветер толкал в грудь, будто хотел развернуть их обратно. Но они не поворачивали. Просто ставили ногу, вытаскивали, ставили снова.

Когда добрались до козырька, это было не спасение, а передышка. Ветер всё ещё свистел над крышей, швырял ледяную крошку, но под навесом уже не било в лицо, не слепило глаза. Здесь можно было хоть на минуту опустить плечи и перестать быть сплошной стеной против холода.

Рафаэль первым шагнул под козырёк, прижался спиной к стене, закрыл глаза и просто дышал. Лукас стянул шарф, чтобы протереть заиндевевшие ресницы. Марк стряхнул снег с плеч, посмотрел на Лари и коротко кивнул: они сделали это. Они дошли.

Дверь магазина была завалена снегом почти доверху, но они расчистили проход, работая молча, плечом к плечу. Внутри пахло пылью, старым пластиком и чем-то давно забытым — запахом места, где когда-то жили люди. Пол был усыпан мусором, осколками, обрывками бумаги, но здесь не гулял ветер. Здесь было тише.

Лукас зажёг маленький фонарь, и узкий луч света выхватил полки, на которых ещё кое-что осталось. Не деликатесы, не роскошь — но то, что могло спасти жизнь. Коробки галет, банки консервов, пакеты с крупой, которые каким-то чудом не рассыпались. И, самое главное, в углу, за опрокинутым стеллажом, стояли канистры. Не полные, но не пустые. В них плескался бензин.

Марк опустился на колено, провёл пальцами по металлу, будто проверял, настоящий ли он. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Есть. Хоть немного, но есть.

Лари начал собирать припасы: он не хватал всё подряд, а выбирал с холодной точностью. Каждая банка, каждая канистра должна была стоить своих килограммов на плечах. Он складывал самое ценное в рюкзаки, плотно, без пустот, чтобы ничего не гремело и не болталось.

Рафаэль тем временем осматривал помещение. Он нашёл в подсобке стопку старых одеял — жёстких, пыльных, но целых. И ещё — рулон плотной плёнки. Её можно было использовать, чтобы закрыть проёмы, заткнуть щели, сделать укрытие хоть немного герметичным.

Пока они собирали припасы, метель, будто устав от собственной ярости, начала стихать. Ветер слабел, порывы становились короче, а потом и вовсе сошли на нет. И когда Лукас снова вышел под козырёк и поднял голову, он увидел чистое, глубокое небо, усыпанное звёздами. Таких звёзд он не видел давно — ярких, холодных, будто вырезанных из льда.

Вокруг не было ни души. Ни следов, ни звуков, ни намёка на движение. Только тишина, которая теперь не пугала, а казалась почти благом.

— Остаёмся, — решил Лукас, вернувшись внутрь. — Здесь есть укрытие, есть припасы. Метель стихла, но завтра может вернуться. Надо отдохнуть. И разведать, что вокруг.

Марк кивнул. Он уже раскладывал плёнку, чтобы закрыть дверной проём, оставив только узкую щель для воздуха.

— Пару дней, — согласился он. — Отдохнём, распределим груз, посмотрим, что можно найти ещё. И главное — дадим ногам и рукам прийти в себя.

Рафаэль расстелил одно из одеял прямо на полу, у стены, подальше от сквозняков.

— Сначала еда, — тихо сказал он. — Скудно, но обязательно. Иначе завтра не будет сил.

Они сели вчетвером, прижавшись плечами друг к другу, чтобы сберечь тепло. Открыли банку тушёнки, разделили галеты, налили в крышки по глотку тёплой воды из термоса. Ели медленно, не торопясь, потому что спешка здесь была врагом: она забирала тепло, заставляла сердце биться чаще, а сил и так почти не осталось.

Лари, жуя галету, вдруг тихо произнёс:

— Карл сейчас наверняка что-то мастерит. Что-то такое, что должно держать бункер, пока нас нет.

Лукас чуть улыбнулся краем губ:

— Да. Он из тех, кто не ждёт, пока всё развалится. Он чинит ещё до того, как сломается.

Марк посмотрел на них, потом на дверь, за которой теперь было чистое небо и звёзды, и тихо добавил:

— Значит, мы должны вернуться. Не просто с топливом. А так, чтобы он мог сказать: «Вы сделали это».

Следующие два дня они провели, как в подвешенном мире. Днём, когда солнце висело низко и холодно, они выходили наружу, держась рядом, не расходясь далеко. Осматривали территорию заправки, заглядывали в гаражи, проверяли машины. Большинство из них были мертвы: аккумуляторы сели, металл прогнил, колёса вросли в лёд. Но в одном гараже они нашли старый снегоход — засыпанный снегом, но с цепкой цепью и относительно целой рамой. Топливо для него было бы чудом, но даже сам факт, что он есть, давал надежду.

Рафаэль нашёл в подсобке ещё один рулон плёнки и несколько мотков верёвки. Лукас обнаружил ящик с инструментами — не новыми, но рабочими: гаечные ключи, плоскогубцы, пару отвёрток. Это были не сокровища, но это были вещи, которые могли пригодиться.

По вечерам они собирались в магазине, у импровизированного укрытия, и разговаривали тихо, почти шёпотом, будто боялись спугнуть эту редкую тишину. Рафаэль рассказывал истории из прошлой жизни — о том, как ездил на рыбалку, как строил сарай для инструментов, о простых вещах, которые раньше казались мелочью, а теперь стали почти легендами.

На третий день небо оставалось чистым, но в этой прозрачности не было покоя — она казалась обманчивой, как тонкая корка льда над глубокой водой. Воздух по-прежнему был ледяным, но ветер стих, и тишина легла на мёртвый город тяжёлым покрывалом.

Лукас стоял у выхода из магазина, смотрел на эту обманчиво спокойную картину и чувствовал, как внутри всё сжимается от предчувствия. Они собрали припасы, проверили рюкзаки, но он вдруг поднял руку, останавливая остальных:

— Оставим часть здесь.

Марк нахмурился, будто не расслышал:

— Что? Мы столько тащили

— Именно поэтому, — спокойно ответил Лукас. — Если мы возьмём всё, мы будем идти медленно. А если найдём что-то важное — нам понадобится место, чтобы это унести. Пусть топливо и часть еды останутся тут, под плёнкой, под снегом. Мы вернёмся за ними.

Лари медленно кивнул, будто взвешивая каждое слово:

— Если мы вообще вернёмся.

Рафаэль не стал спорить. Он молча начал перекладывать вещи: одну канистру оставил, часть банок сложил в укромный угол, прикрыл куском плёнки, присыпал сверху снегом, чтобы не бросалось в глаза.

— Здесь, — тихо сказал он, отмечая место небольшим знаком из обломков кирпича — треугольник, направленный остриём к магазину. — Если кто-то чужой найдёт, пусть думает, что тут ничего нет.

Они вышли под это чистое небо, и каждый шаг теперь звучал иначе: не как бегство от метели, а как осторожное прощупывание земли, которая могла в любой момент подломить ногу.

Путь к пристани шёл вдоль промёрзшей реки. Лёд был гладким, как стекло, и на нём не было ни следов, ни трещин — будто сама природа решила стереть все признаки жизни. Лари шёл впереди, высматривая ориентиры по старой карте, которую он хранил в нагрудном кармане, завёрнутую в промасленную бумагу.

— Отсюда поворот налево, — пробормотал он, водя пальцем по линиям, которые почти стёрлись от времени. — Потом вдоль забора, мимо склада Там должна быть лестница к набережной.

Лестница действительно была. Но она наполовину ушла под снег, а перила покрылись толстой коркой льда. Лукас первым спустился, проверяя каждую ступеньку, прежде чем дать знак остальным.

Пристань встретила их тишиной, в которой слышался только тихий хруст снега под ногами. Доски скрипели, как старые кости, и казалось, что они вот-вот рассыплются от одного лишнего шага. В центре, у ржавых швартовых тумб,чернело пятно — круг из пепла и углей. Костёр. Давно погасший.

Рафаэль присел на корточки, провёл перчаткой по пеплу. Он был холодным, но не таким старым, как можно было подумать.

— Неделю назад, может, чуть больше, — тихо произнёс он. — Кто-то был здесь. И пытался согреться.

Марк огляделся, вглядываясь в линию берега, где снег был примят не только ветром.

— Следы, — хрипло бросил он. — Человеческие. И они уходят туда.

Он указал в сторону заброшенных складов, где тёмные провалы окон смотрели на них, как пустые глазницы.

Они пошли по этим следам. Не спеша. Осторожно. Каждый шаг давался с усилием, потому что теперь они шли не просто по снегу — они шли по чужой истории, которая могла закончиться здесь, на этом берегу.

За складами, в небольшом закутке между стенами, они нашли их.

Два тела, лежащих рядом, словно они пытались согреться друг о друга до самого конца. Их лица были скрыты шарфами, а руки переплетены, будто даже после смерти они не хотели отпускать друг друга. Снег слегка припорошил их, но не смог стереть эту картину отчаяния и последней попытки выжить.

Лари замер, не в силах отвести взгляд. Марк сжал кулаки, будто хотел ударить по этой несправедливости. Рафаэль тихо снял шапку, сам не зная, зачем, просто потому, что так нужно было сделать.

А Лукас подошёл ближе, но не тронул их. Он просто посмотрел на эти застывшие фигуры и понял одну страшную вещь: здесь, в этом городе, смерть не кричит. Она приходит тихо, когда ты просто пытаешься согреться.

— Они не бандиты, — тихо произнёс Рафаэль, будто оправдывая их перед кем-то невидимым. — Просто люди. Которые хотели жить.

Лукас кивнул, чувствуя, как холод пробирается не только под куртку, но и внутрь, в самое сердце.

— Мы не можем их оставить так, — сказал он. — Надо хоть как-то.

Они нашли несколько деревянных ящиков, сломанных, но крепких. Молча, без лишних слов, сложили из них что-то вроде укрытия, прикрыли тела, чтобы снег и ветер не терзали их больше. Это не было похоронами. Это было просто попыткой сказать: «Мы видели вас. Вы не были одни».

Глава 28

От пристани они двинулись дальше, к метро. По карте путь был недлинным, но каждый метр давался тяжело — не от усталости, а от тяжести того, что они только что видели. Молчание между ними стало плотным, почти осязаемым: слова казались лишними, будто любое сказанное вслух могло спугнуть хрупкое равновесие, которое они с трудом удерживали.

Лари шёл первым, сверяясь с картой, но теперь он не просто искал дорогу — он пытался не смотреть по сторонам, чтобы не замечать следов чужой беды. Рафаэль замыкал цепочку, оглядываясь, будто ждал, что город вдруг оживёт и предъявит им ещё одно своё мрачное свидетельство. Марк шагал ровно, сжав челюсти, а Лукас время от времени задерживал взгляд на каком-нибудь пустяке — на замёрзшей ветке, на обрывке ткани, на следе, который уже почти занесло снегом, — словно пытался собрать из этих осколков картину того, что здесь произошло.

Вход в метро был засыпан снегом, но не полностью. Кто-то уже расчищал его — недавно, судя по свежим следам лопаты на льду. Ступени вели вниз, в темноту, которая пахла сыростью, старым железом и дымом. Лукас посветил фонарём, и луч выхватил из мрака ржавые поручни, облупившуюся краску, обрывки объявлений, давно потерявших смысл.

— Держимся вместе, — тихо сказал Лукас. — И не расходимся.

Они спустились на платформу. Здесь воздух был гуще, тяжелее, но в нём чувствовалось нечто неожиданное: слабое, едва уловимое тепло. Не уют, не домашний жар — просто отсутствие того лютого холода, который выстуживал улицы. В некоторых местах, где толстые стены ещё хранили остатки дневного нагрева, температура была чуть выше, чем снаружи.

Рафаэль приложил ладонь к бетонной колонне:

— Тут не так холодно.

Марк кивнул, оглядываясь:

— Можно переночевать. Если найдём место без сквозняков.

Они начали осторожно осматривать платформу и прилегающие коридоры. В одной из технических комнат, заваленной ящиками и старыми инструментами, они нашли несколько банок консервов, пару пакетов с сухарями, свёрток плотной ткани — возможно, кто-то пытался устроить здесь лежанку. Припасы были скудными, но это была еда. Это было доказательство, что кто-то ещё пытался держаться.

Марк отодвинул ящик и вдруг замер. Потом медленно наклонился и поднял что-то с пола. Когда он выпрямился, в его руке был старый теннисный мяч — выцветший, потрёпанный, с трещиной на боку, но всё ещё узнаваемый. Он повертел его в перчатках, будто не верил, что держит такую нелепую, такую живую вещь среди всей этой мёртвой тишины.

— Для Леона, — тихо произнёс он, не глядя на остальных. — Он любит кидать что-нибудь Шмыге. Пусть будет что-то своё.

Лукас на секунду прикрыл глаза, а потом кивнул:

— Возьмём. Это важно.

Рафаэль тем временем заметил на стене, над нишей, где, видимо, кто-то пытался устроить себе укрытие, надпись. Она была сделана углём, крупными, неровными буквами, будто человек писал в спешке или на дрожащих руках:

«Те, кто мог, до начала катастрофы уплыли на юг. Остальным — держаться. Мы пытались».

Лари подошёл ближе, провёл пальцем по буквам, словно хотел прочесть их не глазами, а кожей.

— Уплыли — тихо повторил он. — Значит, был план. Был способ. Просто не для всех.

Марк сунул мяч в рюкзак, застегнул клапан, будто хотел спрятать эту находку от самой станции, от её тяжёлой памяти.

— Мы не уплывём, — жёстко сказал он. — Но мы вернёмся. И расскажем.

Рафаэль посмотрел на надпись ещё раз, потом отвернулся:

— Здесь можно остаться на ночь. В этой комнате. Там стены толстые, и почти нет ветра.

Лукас медленно обошёл помещение, проверил углы, прислушался к тишине. Потом кивнул:

— Остаёмся. Но дежурим по очереди. Сначала я, потом Марк, потом Лари, потом ты. И не спим все сразу.

Они устроились, как могли. Разложили на полу куски ткани, чтобы не лежать прямо на холодном бетоне. Открыли одну банку консервов и разделили на четверых. Ели медленно, без разговоров, каждый в своём молчании.

Когда наступила очередь Марка дежурить, он сел у входа, прислонившись спиной к стене, и достал из рюкзака тот самый мяч. Повертел его в руках, потом положил рядом, как будто это был не просто кусок резины, а обещание.

— Завтра вернёмся, — прошептал он, скорее себе, чем кому-то ещё. — И отдадим тебе, Леон.

Где-то далеко, в глубине тоннелей, капала вода. Звук был монотонным, почти убаюкивающим. Но в нём не было покоя — в нём слышался отсчёт времени, которое утекало капля за каплей.

Утро в метро пахло сыростью и пылью, осевшей здесь ещё до катастрофы. Лукас проснулся первым. Он не сразу понял, где находится: на секунду ему показалось, что он снова в старом гараже, куда бегал мальчишкой, и сейчас отец крикнет: «Хватит дрыхнуть, помоги с машиной!» Но реальность вернулась резко — холодом, который пробирался даже под два слоя одежды, и тишиной, в которой слышался только тихий хруст — это Рафаэль ворочался, пытаясь согреться.

Марк уже сидел, прислонившись к стене, и держал в руках тот самый мяч. Он не крутил его, не подбрасывал — просто сжимал, будто это был якорь, удерживающий его здесь, в этом мире, а не где-то в воспоминаниях, где всё ещё было нормально.

— Пора собираться, — тихо сказал Лукас, не повышая голоса, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие этого утра. — Солнце, наверное, уже встало. Хоть мы его и не видим.

Рафаэль зевнул, потёр лицо ладонями, будто стирая с себя остатки сна, и криво усмехнулся:

— Если солнце и встало, то оно тут ничего не греет.

Лари поднялся, потянулся, морщась от того, как затекли мышцы, и вдруг замер, прислушиваясь.

— Слышите? — прошептал он.

Марк тут же напрягся, пальцы крепче сжали мяч.

— Что? — хрипло спросил он. — Ветер?

— Нет — Лари медленно повернул голову в сторону тоннеля. — Это не ветер. Будто что-то щёлкнуло. И теперь гудит.

Лукас выключил фонарь, чтобы не тратить заряд, и они все замерли, сливаясь с полумраком, вслушиваясь в тишину, которая вдруг перестала быть безмолвной. И правда: сквозь обычное подземное шуршание пробивался тихий, прерывистый гул, похожий на треск старой плёнки.

— Магнитофон, — пробормотал Лари. — Точно. Там, за поворотом. Я слышал такой звук в детстве — у деда был такой, он на нём Высоцкого слушал.

Рафаэль приподнялся на локте:

— Ты серьёзно? В метро? Сейчас?

— А почему нет? — отозвался Лари, уже поднимаясь. — Тут раньше люди жили, пытались как-то держаться. Может, кто-то оставил.

Лукас нахмурился, но не стал останавливать.

— Идём, но тихо. И держимся вместе. Если это ловушка

— Какая ловушка из магнитофона? — фыркнул Рафаэль, но всё равно потянулся за ломом, который положил рядом ещё с вечера. — Ладно, ладно, я не герой. Просто не люблю сюрпризы.

Они двинулись осторожно, держа фонари так, чтобы свет не бил прямо вперёд, а стелился по полу. В небольшом закутке, где когда-то, видимо, дежурил обходчик, стоял старый кассетный магнитофон на металлической полке. Рядом валялись кассеты, но одна была вставлена. И она крутилась — медленно, с трудом, будто механизм цеплялся за последние силы.

Лари шагнул вперёд, протянул руку, будто не верил, что это реально. Он нажал кнопку, и из динамика, хрипло, с треском и паузами, прорвался голос:

— Всем, кто меня слышит Я капитан Харис. Если вы слышите меня — вы не одни. У меня есть корабль. Ледокол. Я спасаю и увожу всех, кто уцелел, в Коста-Рико. Путь долгий из-за погоды. Мы идём сквозь лёд и штормы, но мы идём.

Голос на секунду пропал, захлебнулся помехами, потом снова вынырнул, ровный, усталый, но не сломленный:

— Уважаемые слушатели, позвольте мне представить вам краткий отчёт о моей деятельности. Я регулярно, с периодичностью в шесть месяцев, прибываю в Порт Мансанильо с целью проведения спасательных операций. В моём распоряжении находится высококвалифицированная команда специалистов, обладающая глубокими знаниями и опытом в области поисково-спасательных работ. Мы осуществляем систематический поиск выживших, не оставляя надежды на успешное завершение каждой миссии. Наша деятельность базируется на принципах профессионализма, самоотверженности и неустанного стремления к достижению поставленной цели.

Запись оборвалась. Кассета щёлкнула и пошла по кругу, снова начав с тех же слов, но Лари уже не слушал. Он смотрел на магнитофон, будто видел в нём не кусок пластика и металла, а дверь в другой мир.

Рафаэль первым нарушил тишину:

— Шесть месяцев — прошептал он, будто пробуя слова на вкус. — Значит, он приходит регулярно. Если мы успеем

Марк медленно опустил мяч обратно в рюкзак, но теперь это движение было другим — не попыткой спрятаться от боли, а решением двигаться вперёд.

— Мы должны добраться до порта, — сказал он, и в его голосе не было ни надежды, ни отчаяния — только холодная, трезвая решимость. — Даже если это тысячи километров. Даже если придётся идти по льду.

Лукас покачал головой, не от отказа, а от тяжести задачи:

— Тысячи километров — это не просто путь. Это месяцы. Без припасов, без тепла Мы не дойдём.

— Но мы можем подготовиться, — вставил Лари. — Собрать всё, что есть. Найти транспорт. Может, на той заправке, где мы оставили припасы, есть карта побережья. Или рация, которая сможет поймать его сигнал.

Рафаэль посмотрел на надпись на стене, которую они видели вчера: «Те, кто мог, до начала катастрофы уплыли на юг. Остальным — держаться. Мы пытались».

— Они знали про него, — тихо произнёс он. — Или про кого-то вроде него. Это был план. Просто не все успели.

В этот момент запись снова дошла до фразы: «Мы не сдаёмся», и все четверо замерли, будто эти слова были сказаны не в пустоту, а прямо им.

Лукас медленно выдохнул, и пар от его дыхания на секунду завис в воздухе, как маленькое облако нерешительности. Потом он кивнул:

— Значит, и мы не сдаёмся. Сначала вернёмся за припасами. Потом найдём способ выйти на связь. Если этот капитан действительно приходит в Порт Мансанильо раз в полгода, мы должны быть там. Или хотя бы оставить сигнал.

Марк застегнул куртку, проверил лямки рюкзака. На этот раз он не просто готовился к дороге — он готовился к чему-то большему.