Кларк и Дивижн

Как-то раз я сдалась и после выступления лидера Лиги из Юты вместе с Розой села за стол, регистрировать новых участников. Я чувствовала себя настоящей мошенницей, потому что сама-то членом Лиги не была. Нужно было подписать что-то вроде клятвы верности, приложить черно-белую фотографию, как на документ, и оставить отпечаток указательного пальца правой руки. В заявлении говорилось, что мы поддерживаем и защищаем Конституцию, “и да поможет мне Бог”. Подпись каждого заверял публичный нотариус, и членам Лиги рекомендовалось носить эту бумажку в кармане или же кошельке как доказательство того, что предъявитель ее – настоящий американец.

Это дело пришлось мне не по душе. Присоединиться к Лиге могли только те, кто родился в Америке. Но как насчет наших родителей? Ведь именно им пришлось приложить столько стараний, чтобы наладить свою жизнь в Америке. Они сами выбрали это, стремились к этому. Тогда как мы с Розой чудесным образом оказались здесь, в чудесной Америке, даже не совершив путешествия через Тихий океан.

Я была одной из двухсот нисеев, учившихся в городском колледже Лос-Анджелеса. Остальные студенты были из японских общин с северной и южной окраин, с Бойл-Хайтс и из Маленького Токио и часто кучковались по территориальному признаку. Я не принимала учебу так уж всерьез, и зиму 1942 года провела, как и Роза, большей частью работая на овощном рынке. Он изменился, как будто сильное землетрясение разрушило его фундамент. Работники стали грубей и нетерпеливей. Некоторые клиенты отказались делать у нас заказы, никак этого не объяснив. Но в одном случае диспетчер сети продуктовых магазинов прямо заявил, что это из-за того, что мы япошки.

Папу это, похоже, не слишком обеспокоило. “Еда нужна всем. Все хотят есть. И все знают, что наши овощи – лучшие”, – сказал он Рою и всем остальным. Но улыбка исчезла с его лица, как только люди вышли из кабинета.

Я боялась заговаривать о том, что Расти стал совсем плох, потому что все в семье были поглощены военными переменами. Однажды пятничным днем на заднем дворе, глядя на то, как тяжко пес дышит, я не смогла этого вынести. Потребовалось три неуклюжие и мучительные попытки, чтобы поднять и уложить Расти в тачку, которую я выкатилаа из сарая. По колдобинам бульвара Глендейл, мимо железнодорожного депо, я доставила его к магазину, где принимал и зоотехник, который вообще-то лечил лошадей.

Ветеринар подтвердил то, чего я опасалась. У моей собаки отказывало сердце. Расти посмотрел на меня понимающе. Он был готов уйти.

К тому времени, как мы вернулись домой, похолодало. Расти лежал под кедром и дышал еще тяжелей, чем раньше.

– Расти, ржавенький, я тебя люблю. Я люблю тебя, – повторяя это, я застегнула свое теплое пальто и улеглась с ним рядом. Смрад его дыхания и запах земли – эта смесь преследует меня до сих пор.

В окна были видны силуэты родителей и Розы, они собирались ужинать, ведь уже стемнело. Разобрать мамин отрывистый японский говор я не могла, но имя свое выделила. Я знала, что должна встать и сказать им, где я, но не хотелось оставлять Расти. И до того я устала, что провалилась в сон.

А когда проснулась, тело Расти было задубелым и ледяным, и я поняла, что его больше нет. Мысль о том, что его плоть расцарапают и порвут еноты или койоты, показалась мне невыносимой. Я сходила в сарай, взяла старую лопату и отыскала грядку, где мама по весне сажала свою мяту,шисо. Земля там была порыхлей. Я принялась копать и на полпути уткнулась в твердый грунт, который пришлось взламывать острием лопаты. Было совсем темно, когда я похоронила его.

В дом я вошла грязная с головы до ног.

– Что случилось? – спросила Роза, чуть не выронив тарелку, которую вытирала.

– Расти умер.

Ни слова никто не сказал, даже не отругали за то, что меня не было дома после комендантского часа.

Приказ о выдворении я впервые увидела в марте. Он был прибит к столбику с уличным телефоном возле популярного, в шотландском духе, ресторана на бульваре Лос-Фелиз. Кричащий черный шрифт “предписаний для всех лиц японского происхождения” вогнал меня в ужас. Говорилось там, что в начале мая мы, “иностранцы и граждане”, должны явиться в Пункт гражданского контроля по такому-то адресу в Пасадене. Приказано взять с собой постельное белье, туалетные принадлежности и одежду, но только в таком количестве, которое мы в силах донести сами. Куда же отправят нас власти?

Поскольку многих мужчин из верхушки иссеев уже забрали, их жены приходили к нам домой, растерянные и перепуганные. Мама старалась гасить каждую вспышку паники. Не время переживать, говорила она, не до переживаний. Нам предстоит пересечь неведомый водоем на шаткой весельной лодке. Если мы остановимся, чтобы поплакать или повопрошать, то точно пойдем ко дну.

Мы упаковали наши пожитки в картонные коробки, в соломенные сундуки, которые привезли наши родители, когда впервые приехали в Америку, и, конечно, в деревянные ящики для продуктов. Один немецкий фермер разрешил нам использовать свой сарай в Сан-Фернандо, и бо́льшую часть ящиков мы сложили туда. Мексиканец-овощевод взял на хранение наше столовое серебро и папины инструменты. Церковь в Глендейле согласилась сберечь наши фотоальбомы. По мере того как от меня отрезали части тела, раскладывая их по разным местам, я быстро училась ни к чему не относиться слишком сентиментально.

Рой, будучи владельцем овощного рынка, имел доступ к секретным сведениям от местных политиков и деловых людей. Однажды он зашел к нам сказать, что он, его мать и сестра собираются пораньше явиться в сборный центр в долине реки Оуэнс в надежде, что нас оставят там, а не переместят бог знает куда в другой штат. То место, куда нам лучше попасть, называлось Манзанар, это примерно четыре часа езды в сторону Долины Смерти, у подножия горного хребта Сьерра-Невада.

– По крайней мере, так мы останемся в Калифорнии, – сказал он.

Мы с родителями стояли в нашей разоренной гостиной, и Роза, которая обычно от Роя отмахивалась, теперь слушала его и кивала.

– Да, лучше бы знать, где мы окажемся, – согласилась она.

Папа написал карандашом список, где какие наши вещи хранятся, и засунул листок за ленту своей фетровой шляпы.

– Не успеете оглянуться, как мы вернемся, – сказал он.

Вообще папины эмоции менялись в зависимости от того, сколько он выпил, но, когда дело касалось семьи и бизнеса, его оптимизм пока что оказывался ключом к успеху.

Я таких надежд не питала. Прогулялась по бетонному берегу реки в поисках последней песни западных жаб. Положила полевые цветы на могилку Расти в том месте, где когда-то мама сажала мяту-шисо. Как и мама, я склонялась к тому, что мы вряд ли вернемся, и если даже вернемся, то прежними нам уже не бывать.

Когда в конце марта 1942 года мы прибыли в Манзанар, там уже стояли каркасы бараков, которых было более пятисот. Мы ехали караваном в сопровождении военной полиции. Я выбралась из папиной “модели А”, и у меня сжалось сердце. Ветер выл, трепал волосы, полоскал юбку, втягивая ее между ног. Военная полиция немедля конфисковала нашу “модель А”, и у папы вытянулось лицо, как будто он наконец понял, чего мы лишились.

Лагерь, разделенный на тридцать шесть жилых блоков, состоял из четырнадцати строений, каждое размером сто футов на двадцать, в два ряда по семь бараков. В каждом бараке было четыре комнаты. Мы жили в комнате с матерью Роя, его овдовевшей тетей и старшей сестрой, тогда как Роя определили в холостяцкий барак, тоже в Двадцать девятом блоке.

Из своего окна я могла видеть Детскую деревню, подразделение, в котором разместили сирот из трех довоенных детских домов, в том числе из Шониена, находившегося неподалеку от Тропико. Сироты, возрастом от малышей до почти взрослых, были для нас загадкой, поскольку у них была своя кухня и по большей части они держались особняком. Со временем лесоводы-иссеи разбили сад и посадили вокруг Детской деревни вишневые деревья, как будто растения могли залечить раны, связанные с перемещением.

В каждом блоке имелись уборные общего пользования, отдельно для мужчин и для женщин. Впервые зайдя в нашу, я обалдела: перегородок между толчками не было. Мама и мы с Розой ходили по нужде вместе, чтобы по очереди прикрывать друг друга курткой или полотенцем. Женские месячные, которые, пока мы жили в Тропико, проходили у нас в общем-то регулярно, в лагере полностью прекратились, что свидетельствует о том, какое ужасное напряжение мы испытывали. Вслух мы про это не говорили, не жаловались, но организм знал, что почем.

Поначалу семья держалась вместе, сомкнутым строем выдерживая чуждое окружение. Но прошло несколько недель, и связывающие нас узы ослабли. Холодный магнетизм Розы приманивал к себе представителей обоих полов. Оставалось дождаться, когда группа нисеек “Только мы, девушки”, известная еще как “ТМД”, пригласит Розу влиться в свои ряды. С тех пор она и за обеденным столом с ними сидела, и по вечерам. Мне было так больно от того, что меня не позвали, что я не стала навязываться Розе и ее новым друзьям, а полностью от них отстранилась.

Пребывание в лагере сильно сказалось на моих родителях. Лишившись должности управляющего овощным рынком, папа скис и замкнулся в себе. Решив, что работы по дереву и садоводство, чем заняли себя многие мужчины-иссеи, – занятие бесполезное, он запил сильней прежнего, общаясь с такими же старыми нечестивцами, которые на паях затеяли гнать контрабандный алкоголь из кукурузных початков, да и прочего, что можно было в лагере раздобыть.

Мама, напротив, продолжала держать марку и делать вид, что ничего непоправимого не произошло. По краю волос надо лбом у нее начала пробиваться седина, и большую часть утра она либо сама эти тоненькие волоски выщипывала, либо поручала эту маету мне или Розе. Мама строго следила за тем, чтобы на каждый день у нее был составлен список дел. Выполнив каждое, она галочкой его помечала. Я сама слышала, как она объясняла другим иссейкам, что им тоже нужно так поступать, чтобы сохранить здравый рассудок.

Я устроилась на работу в отдел снабжения, который выдавал куртки и одеяла в прохладную погоду. Там я познакомилась с Хисако Хамамото родом с Терминал-айленда. Хисако была полновата, но ее это не волновало. Она даже посмеивалась над собой, тыкая пальцем в жирок на своей талии после того, как мы перекусим. По утрам мы отправлялись в сад Победы, чтобы помочь Рою и еще нескольким парням из семей цветоводов подготовить почву для посева салата-латука или шпината. Однажды, когда мы возились в земле, Хисако вскрикнула от боли. Виновник? Злой скорпион, которого я каблуком раздавила. Верхняя часть бедра Хисако, куда скорпион впрыснул яд, опухла и покраснела. Я довела ее до ближайшей столовой, промыла ранку и приложила компресс со льдом.

– Никаких признаков жала, так что ничего страшного, – успокоила я Хисако и рассказала, как Расти однажды так же не повезло во время одной из наших прогулок вдоль реки. Папа показал мне, как пинцетом вытащить жало из лапы и как следует обработать рану.

– Из тебя вышла бы хорошая медсестра, – оправляя юбку, похвалила меня Хисако. – Отлично держишься в экстренной ситуации. Я вот теряюсь.

По правде говоря, я была плаксой, но, когда надвигалась прямая опасность, похоже, получала доступ к какому-то дополнительному участку мозга и решала задачки, которых, как мне казалось, иначе в жизни бы не решила. Замечание Хисако застряло у меня в памяти, и, услышав о программе подготовки медсестер при больнице Манзанара, я туда записалась.

С Розой мы теперь виделись редко, она допоздна засиживалась, делая бумажные цветы для особых мероприятий, которые в столовой проводились по вечерам: свадеб или проводов нисеев-солдат в армию США.

Кое-кто из новых друзей-собутыльников моего отца ругмя ругал лидеров “Японо-американской гражданской лиги” за то, что они первыми подталкивали наших парней пойти по призыву в армию. С какой стати нам проливать кровь в бою, доказывая, что мы лояльные американцы? Выпустите нас сначала из клетки, в которую посадили, а уж потом мы, может, подумаем о военной службе.

Я с пониманием относилась к этой точке зрения, но ничего не могла сказать Розе, которая почти все время кучковалась с нисеями, настроенными в лад “Лиге”. До меня даже доходило, что онаину, информатор, который доносит на иссеев или нисеев, получивших образование в Японии, и причастна к тому, что тех отправляли в места заключения, вроде того, в котором находился отец Роя. Обвинение было абсурдным, но население лагеря все сильней разделялось на приспособленцев и несогласных.

К весне 1943 года правительство начало выталкивать “лояльных” нисеев из лагерей в общество свободных американцев при условии, что они будут держаться подальше от западной военной зоны. Нам предписывалось не возвращаться домой, в Калифорнию, а переехать в неведомые поселки на Среднем Западе или Востоке, в любое место, где требовалась дешевая рабочая сила, чтобы заменить там мужчин, отправленных воевать за океан.

По сравнению со всем остальным Чикаго был землей обетованной. Второй по величине город в США, с множеством фабрик и производств, которым нужны были рабочие руки. Нам показали в лагере несколько рекламных черно-белых фильмов под общим названием “Привет, Чикаго!”. Роза распахнула глаза, увидев небоскребы и реку, бегущую через центр города, оживленные улицы, полные хакудзинов и чернокожих женщин в шляпках и на каблуках. А меня это видение напугало, я ведь почти забыла, каково это, находиться среди хакудзинов и на бульварах. Каким-то образом мне запали в душу и обжигающие ветра, гуляющие по долине реки Оуэнс, и вид зазубренных гор, окружающих наши казармы, обиталище десяти тысяч японских американцев.

В июне 1943 года Управление по переселению военнопленных пригласило Розу в числе первых нисеев переехать в Чикаго. Откликнувшись на официальное приглашение, она посетила информационную встречу и вернулась в наш барак с брошюркой о переселении, которую бросила на кровать. Подхватив брошюрку, я изучила все пункты инструкции, касающейся того, как лучше приспособиться к обычной жизни.

“Не собирайтесь в группы численностью более трех человек”, – говорилось там.

А ведь нас, Ито, четверо, подумала я. Уже слишком много? Надо думать, они не хотят, чтобы японцы бросались в глаза.

– Они хотят, чтобы мы сделались невидимками, – сказала Роза и рассмеялась. – Чепуха полная.

Если сделаться невидимками мы никак не могли, значит, должны стать лучшими образцами нисеев, с широкой белозубой улыбкой, в чистеньких костюмах и платьях. Я поняла, куда клонят умники из Агентства по переселенцам. Работай я на правительство, я разослала бы сотни Роз Ито по широким равнинам Среднего Запада и поселениям Новой Англии. Если кто-то и мог убедить недоверчивую публику в том, что мы, японцы, – патриоты Америки, так это моя старшая сестра. По тому, как сияло ее лицо, было видно, что она приняла вызов.

Я снова и снова прокручиваю в голове тот день в сентябре 1943 года, когда она покинула Манзанар, как будто, если хорошенько подумать, смогу вспомнить что-то еще. Я расплакалась, не хотела жить врозь с Розой. Надо мной смеялись: разве можно в двадцать лет быть такой плаксой? Говорлива я не была, но эмоции, случалось, переполняли и вырывались наружу прежде, чем я успевала закрыть перед ними дверь.

– Береги маму и папу, – сказала Роза, берясь за свой бежевый чемодан.

Вокруг нее вихрем клубилась пыль – кто угодно в таких обстоятельствах казался бы грязным и неопрятным, но Роза была как ангел, посыпанный золотым порошком. На ней было ее любимое платье, темно-синее в белый горошек, и шляпка ловко сидела на безупречно уложенных волосах. Я кивнула и поклялась, что, конечно, буду беречь, не осознавая тогда, какой сложной будет задача. Я вручила ей свой прощальный подарок, над которым трудилась с тех пор, как она объявила, что разрешение уехать подтверждено. Это был дневник в обложке из деревянных плашек от ящика, в котором доставили унитазы. Старый столяр-иссей дал мне морилку и кусок наждачной бумаги, и он же просверлил в дощечках по три отверстия, в которые я продела старый шнурок, скрепив между дощечками бумагу для заметок. На обложке я выжгла имя “Роза” и еще сам цветок.

– Ох, Аки, как же красиво, – сказала она. – Хотя не уверена, что я буду там что-то писать, ты ж меня знаешь.

Заметив, что я этим ответом огорчена, она попыталась меня умаслить.

– Но мне очень нравится, очень, это правда. Я положу дневник в сумочку, он будет со мной в поезде всю дорогу.

Роза села в автобус с несколькими нисеями, которые направлялись на ферму, где выращивалась сахарная свекла, в нескольких штатах отсюда. Она рьяно махала нам, но я поначалу боялась поднять на нее глаза и попрощаться по-настоящему. Боялась, что если я это сделаю, то взвою и никогда не остановлюсь. Когда же автобус тронулся, я все-таки глаза подняла, но взгляд Розы был уже сосредоточен на том, что ждет ее впереди.

– Я тоже скоро буду в Чикаго, – на Рождество 1943 года объявил Рой, доставив в наш барак почту.

Его выбрали управляющим нашим блоком, и раздача почты, наверное, была лучшей частью этой работы. Мы никогда не получали особенно много писем, но с тех пор, как Роза уехала, от нее стали приходить открытки. На этой была изображена движущаяся лестница, эскалатор недавно построенного в Чикаго метро. На другой открытке была гостиница, отель “Марк Твен”, расположенный по адресу: улица Западная Дивижн, дом 111 на углу с Кларк-стрит. Отель, надо полагать, находился в нескольких минутах ходьбы от квартиры, которую Роза делила с двумя другими нисейками. Она устроилась работать в известную кондитерскую компанию, которая выпускала “Бэби Рут” – шоколадные батончики, покрытые арахисом и карамелью. Я представляла, как, окутанная сладостью, она заполняет бумаги или что там еще делают конторские служащие. В этой открытке она писала, что ищет жилье для всей нашей семьи, когда мы воссоединимся в Чикаго.

– Ты не вправе читать нашу почту, – в шутку отругала я Роя.

– Так это ж открытка, – сказал он. – Как я мог удержаться и не прочитать?

– А тебе самому Роза пишет?

Рой смешался, и я не сумела расшифровать, из-за того это, что Роза с ним в переписке, или из-за того, что нет.

Он не ответил на мой вопрос.

– Нужно убираться отсюда, – сказал он, поправляя свою сумку с почтой. – Такое тут место, что, чего доброго, помрешь не в свой срок.

Через месяц, в январе 1944 года, он уехал в Чикаго. Стремясь последовать и его примеру, и Розы, я готовила документы о разрешении на отъезд, снова и снова возвращаясь ко вполне бессмысленным вопросам. Например, можем ли мы отказаться от своей преданности японскому императору, – но кто сказал, что мы когда-либо перед ним преклонялись? Однако ж если не отвечать на такие вопросы определенным образом, на вас навешивали ярлык “нелояльный” и снова срывали с места, отправив в другой лагерь, построже, вблизи от границы штата Орегон. Больше чем когда-либо мы мечтали выбраться из Манзанара в свободную зону.

Прежде Роза всегда занималась официальными документами нашей семьи на английском языке. Теперь эта ответственность легла на меня, и задача оказалась не из легких. Продолжала вычеркивать некоторые ответы и самые простые вопросы перечитывала по нескольку раз. Когда я растолковывала родителям, что нужно делать дальше, они смотрели так ошарашенно, будто не узнавали меня.

– И, папа, не засиживайся нигде, вовремя приходи домой, – наставляла я отца. – Мы не можем позволить себе прокол.

За неделю до того, как нам уезжать, я посреди ночи заметила, что отец встал и натягивает свои поношенные ботинки.

– Ты куда? – села я на кровати, но он был таков прежде, чем я успела его остановить.

Я легла, не в силах снова заснуть, прислушиваясь к тому, как дышит во сне мать, резко и коротко, будто в комнате недостает кислорода.

На рассвете наш барак содрогнулся от появления двух мужчин. Пьяный папа вис на нашем лагерном полицейском Хики Хаяси, обнимая его за плечи. Мама тут же вскочила, и вместе они дотащили отца до кровати, на которую он свалился в хмельном беспамятстве.