Асфальт и Души

«Идём с ним мимо склада, – с хитрой, отцовской гордостью говорил он, – а там в углу бухта медного кабеля лежит. Ничейная, спишут потом. Я смотрю на малого, подмигиваю. Говорю: „Сынок, пригодится?“ А он уже у меня понимает всё, отвечает: „Пригодится!"»

Он довольно хмыкнул: «А чё, вот уже и на мороженое сам заработал».

Я сидел, охеревший, но виду не подал. Просто в тот момент понял: нет у нас никаких общих волн.

Вечерний театр абсурда продолжался. Постоянным участником был Рустам. Его пьяное развлечение – нападки на Лёху Хутора. С тупым упорством он доказывал, что вся их война была какой-то «слишком долгой канителью».

«Десять лет… Де-сять! – мычал он, тыча в Хутора кривым пальцем. – Мой дед, понял, ДЕД! За пять лет всю Германию раком поставил! Всю Европу! А вы? Десять лет там с бородачами этими возились…»

Он делал многозначительную паузу, наливаясь праведным гневом.

«А знаешь почему? А потому что вот из-за таких, как ты… хуторян!»

Он сощурился, предвкушая эффект атаки.

«Ты, наверное, там по горам скакал, яблоки свои собирал?!»

Хутор долгое время просто слал его нахуй, пока не устал это делать, и в этот раз он даже не повернулся. Просто устало выдохнул дым и бросил в пустоту: «Всё, Рустам, уговорил. Завтра с утра тебе карту принесу, покажешь, как надо было».

С той или иной вариацией формулировок это происходило каждый день. Хотя я понимал, что Рустам перебарщивает и нарывается, мне было смешно от его умозаключений. Я смотрел на них и прямо видел, как он швыряет в Хутора сгустки той самой «тёмной энергии», которая лишь совсем чуть-чуть от раза к разу меняет форму.

Но иногда шутки заканчивались. Как-то ночью Мирон решил развлечься и принялся возить пьяного, уснувшего Рустама на кровати по всему ангару. Рустам что-то бормотал про «похуй», но ровно до тех пор, пока Мирон не перевернул кровать. Тут в голове у «военного стратега» что-то щёлкнуло. Он взбесился, вскочил и в прыжке влепил обидчику кулаком.

«Сука, ты пожалеешь!» – взвизгнул Мирон и вылетел из ангара.

А Рустам, забравшись обратно, лишь бормотал: «Да мне всё похуй».

Я хорошо помню этот момент: мы с Женей Хутором сидели за столом и ржали в голос, но когда Мирон с визгом исчез в темноте, смех как-то сам собой затих. Именно тогда стало по-настоящему не по себе.

«Он сейчас вернётся, – тихо сказал Хутор, и вид у него был такой, будто он знает, о чём говорит. – И я его не удержу».

И тут я вспомнил все эти пьяные разговоры от Рустама, про то, как он в девяностые «держал центр Белоярска». Пусть он сейчас всё пропил, но кто знает, какие привычки или связи у него остались?

Недолго думая, я встал, пошёл на нашу «кухню», собрал все ножи со стола и сунул их под свой матрас. Когда из темноты вернулся Дядя Паша и полез за колбасой, пришлось объясняться. Но когда он остался в ангаре, стало спокойнее. При нём Мирон, скорее всего, берега бы не путал.

Но руки всё ещё мелко дрожали. И дело было не только в подотступившем страхе. До меня наконец дошло: мой план отсидеться в сторонке, просто работать и считать дни до зарплаты – накрылся медным тазом. Этот хаос дотянулся и до меня, схватил за шкирку.

В тот вечер я лежал в темноте, и в голове стучала одна мысль: раз так, значит, пора играть. Хватит быть просто зрителем. Я лихорадочно перебирал в уме свои ресурсы, пытаясь понять, кто я здесь. Вежливый пацан. А для них «вежливый» означало «слабый». Удобные уши для дяди Паши. Лишняя пара рук для Мирона, когда ему что-то было нужно. Но не ровня. А от пьяного Рустама в любой момент можно было ждать чего угодно. Вывод напрашивался сам собой: если хочешь стать фигурой, а не пешкой, которую скинут с доски в любой момент, – учись их правилам. И начинать нужно было немедленно.

Я принялся за «законы». Первым моим «учебником» стал Рустам. Однажды, сидя на кровати после работы, я спросил у мужиков разрешения присоединиться к столу – тому самому, который я пятнадцать минут назад по привычке протёр. Рустам посмотрел на меня как на полного идиота.

«Заебал спрашивать! – рявкнул он. – Не спрашивай, садись, Санёк, конечно».

Всё, я усвоил: поменьше слов, побольше интуитивного понимания нашей общей «культуры быта».

Я обвёл взглядом наш ангар. По сути, это была наша автономная республика. Начальству из «барского дома» было на нас плевать. Главное – чтобы утром все были на ногах и без задержек загрузились в УАЗик. А до утра – хоть поубивайте друг друга. Я смотрел на этот бардак – так называемая «кухня» – тёмный угол ангара со столом, диваном и лавками – была в общем-то непригодна для пребывания. Мухи там роились с невероятной плотностью, да ещё этот вечный, неистребимый кисло-затхлый запах. Остальные, казалось, давно смирились, жили в этом, как в естественной среде обитания. А я не мог. И не хотел.

Когда совсем становилось невмоготу, Дядя Паша просил меня побить осоловевших мух, и я шёл это делать. Бил много, но это было символически – даже десяток убитых не уменьшал гул.

И, пожалуй, единственным, кто не вписывался в местные правила, был Лёха Хутор. Отношения с ним складывались иначе. Он не пытался использовать меня как свободные уши. И, что странно, от него, с его, как поговаривали в ангаре, боевым прошлым и судимостью за драку, и самым опасным видом, я почти не чувствовал угрозы. Не потому, что он был слаб – в нём ощущался стержень, – а потому, что ему было неинтересно самоутверждаться за мой счёт.

Его обособленность проявлялась даже в ритуальной привычке: каждый вечер он шёл к рукомойнику и тщательно мыл ноги, неизменно бросая в пустоту: «Шасси протереть и на боковую». Приятно было слышать, что здесь хоть кто-то ещё что-то моет. Наше же общение строилось на совместных перекурах и паре обронённых фраз. Постепенно я стал замечать, что он доверяет мне больше, чем остальным. Лучшим доказательством стал случай, когда Дядя Паша в очередной раз живописал свои приключения. Хутор, сидевший рядом, негромко процедил: «Уж больно много пиздит он, блядь. Слишком много пиздит для настоящего десантника». О своём же прошлом он не говорил. Слышалось лишь эпизодическое хвастовство: например, как он на своей старой «девятке» до отсечки стрелку клал в городе или выращивал яблоки размером с грейпфрут. Но в них всё равно верилось больше, чем в рассказы дяди Паши.

Однако все эти личные симпатии и антипатии, вся наша внутренняя иерархия и разборки тонули в одной общей теме. Центральной мыслью вечерних посиделок было начальство и неразрывно с ним связанные командировочные.

«Эти черти там, в доме, живут-кайфуют, у них и баня, и жрачка нормальная!» – возмущались коллеги.

«И где, блядь, командировочные?! Опять задерживают! А мне жить на что прикажете?» – этот вопрос с завидной регулярностью повисал в прокуренном воздухе ангара.

***

Командировочные – эти небольшие суммы – для многих были единственным источником существования. Обычно их приносил гордой походкой Пётр, как я уже узнал, «правая рука Степаныча, хоть она и была на лопате». Как-то раз, придя с очередной порцией денег, он сцепился с Мироном, который громче всех возмущался.

«А не надо пропивать всё до копейки, – с нажимом сказал Пётр. – С деньгами надо уметь обращаться».

«Да как будто от сердца отрываете! – не унимался Мирон. – Как будто свои, кровные! Это же наши деньги!»

Рассчитавшись со всеми, Пётр вдруг спросил, не нужно ли мне в магазин. Я решил составить ему компанию. Когда мы отошли от нашего «стойбища», он вполголоса отозвался о моих сожителях: «Дебилы…»

Я почувствовал, что должен ответить, защитить «своих», даже если они неправы.

«Э-э, зачем вы так говорите?» – получилось неловко и неубедительно.

Пётр не ответил, лишь усмехнулся своим привычным оскалом, будто видя меня насквозь. Что ж, честно говоря, они и правда вели себя как дебилы, пропивая последние деньги и устраивая пьяные разборки. Но признать это перед человеком из «дома начальства» было бы предательством. Одно неосторожное слово – и я мгновенно стал бы стукачом.

По дороге он, словно проверяя меня дальше, бросил вопрос: «Бухаем ли мы после работы?» Я, уже не колеблясь, ответил, что нет.

Мы что-то взяли в магазине. Напоследок Пётр посоветовал, чтобы я «не слушал их». Вернувшись, я тут же стал объектом допроса, но сказал, что ничего лишнего не болтал. Мне одобрительно кивнули и тут же переключились на очередное обсуждение начальства.

История с командировочными имела и другое, не менее яркое продолжение. Как-то раз Мирон-завхоз попросил меня спросить у Петра, дадут ли сегодня деньги. Пётр неопределённо отшутился. Вечером Мирон, уже изрядно накативший, решительно заявил: «Всё, Санёк, пошли! Пойдём за командировочными, сами возьмём!» Мы действительно двинулись к дому начальства. По дороге он трижды смачно проблевался, и с каждым подобным актом моё желание воевать за свои права и права такого союзника угасало. Кажется, и у него тоже. Вспомнив, что в Ивановку уже мог приехать Степаныч и появляться перед ним в таком состоянии – затея так себе, Мирон решил совершить тактическое отступление, чтобы ринуться в бой позже, в адекватном состоянии.

Тот несостоявшийся поход наглядно показал: прямой, пьяный бунт обречён. Настоящие отношения с начальством выстраивались не в героических вылазках, а в вязкой, нервной рутине. И главным представителем этой рутины, застрявшим между нашим миром и «барским домом», был мастер Андрей. Его вид можно было описать одним словом – оторопевший. Вечно немного выпученные глаза, суетливая походка, будто он сначала бросает вперёд верхнюю часть тела, а потом догоняет её ногами. Возможно, местный театр абсурда так на него действовал. Я знал: от него недавно ушла жена, и он в одиночку тянет ипотеку в городе – это добавляло забот. Он изо всех сил старался «держать марку» перед Степанычем, но его тянуло на нашу сторону, к простым работягам. Периодически он срывался: то ли от скрытой обиды, то ли в попытке заслужить репутацию «своего». Пару раз я видел его с сильным перегаром на работе. Он и сам признавался, что его жёстко рубит спать, и он едва не клевал носом в горячий асфальт. Он был человеком, зажатым между двух огней.

С ним у меня сложились в целом ровные отношения, хотя душевного понимания не возникло. Изначально я подсознательно хотел за него «держаться», но быстро понял: здесь каждый за себя. Однажды он забрал меня прямо с дороги помочь по срочному делу. Мы покатили к дому начальства.

«Ты тут посиди минут десять, Санёк, я быстро всё подготовлю, – сказал Андрей. – Иди пока компота холодненького попей, он там в сенях».

Блин, это был настоящий кайф! На невыносимой жаре сидеть в прохладной беседке и неспешно пить восхитительный, ледяной вишнёвый компот. Мне было немного неудобно перед сожителями, но всё-таки я позволил себе расслабиться и кайфануть посреди рабочего дня.

Эти моменты показывали его с одной стороны. Но была и другая.

Как-то раз, уже под вечер, когда мы заканчивали работу на обочине, Андрей попросил меня: «Сань, захвати знак "Объезд", он у водовозки стоит, и кинь деду Семёну в ковш, пусть он его заберёт». Я кивнул, хотя мысль была уже туманной от усталости. Подойдя к водовозке, я увидел несколько знаков, сваленных рядом, впопыхах схватил знак „Ведутся работы“, и пошёл к погрузчику, как вдруг услышал истошный крик Андрея из подъезжавшей машины:

«Сань, ты что, совсем мудак, что ли?! Ты не тот взял! Нужен "Объезд"!!!»

Мне показалось странным, что он использовал такое крепкое слово в этой, в общем-то, безобидной ситуации. Ну, не тот бы положил, дед, скорее всего, и не принял бы, а если и принял, чуть позже и так все знаки бы забрали. Тогда я впервые подумал, насколько же сильно на него давит здешняя обстановка. Он, зажатый между двух огней, сам был на грани, и эта его резкость была просто ещё одним симптомом того, как эта работа выматывает всех – и нас, и тех, кто вроде как над нами.

***

До этого момента Степаныча, начальника участка, мы толком и не видели. Как-то раз после работы нас с несколькими мужиками пригласили в баню коллеги, работавшие на технике. Саламат-водитель и дед Семён встретили меня там как родного. После бани, уже расслабленные, мы сидели в доме, и тут кто-то громко сказал: «Степаныч приехал! Наш главный!» Оказалось, он в этот момент лично осматривал участок на трассе. Не сговариваясь, мы всей гурьбой погрузились в УАЗик и прибыли на место.

Моё первое «официальное» знакомство со Степанычем прошло, мягко говоря, не лучшим образом. Мы пожали друг другу руки, он строго посмотрел на меня и коротко спросил, как зовут. А я, то ли от водки, то ли от неожиданности, решил, что он так здоровается, и бодро ответил: «Здрасьте!» Из этого нелепого ответа тут же родился небольшой, но прилипчивый мем.

Сам Степаныч, наш грозный начальник, был похож на старого, матёрого морского пирата: здоровый, крепкий, с орлиным профилем, ясным, пронизывающим взглядом и уже навсегда охрипшим голосом. Человек он был гиперответственный. Именно поэтому, я думаю, он каждый божий день, несмотря на почтенный возраст, неизменно был на месте вместе с нами. Всё контролировал, вникал в каждую мелочь, а иной раз и сам без разговоров брал в руки «прави́ло» и шёл ровнять асфальт.

Как-то раз, спустя несколько дней, мы снова оказались в «доме начальства». Я стоял на крыльце, курил. Вышел Степаныч, тоже закурил, и у нас завязался неожиданный разговор. Он вдруг, без обычного начальственного нажима, поинтересовался, почему я так много курю и давно ли начал. Я что-то ответил про школьных друзей в Калачёво, на что он посоветовал мне «особо не разгоняться с куревом», мол, молодой ещё. Забавно было слышать это от человека, который сам смолил как паровоз. Но в его словах было что-то настоящее, почти отеческое.

Но в нашей иерархии была и совершенно особая, почти мифическая фигура. Мы звали его Геодезист. Мужчина под пятьдесят, с тонким белым шрамом, пересекавшим бровь, и холодным, оценивающим взглядом. Он почти не расставался с большим планшетом в кожаном чехле, в который постоянно что-то неразборчиво бормотал, сверяя данные. Иногда он приезжал на участок на своей чистой иномарке, и от него исходила не просто начальственная дистанция, а глубинная отстранённость, словно он был из другого, более холодного мира. Он никогда не говорил с нами, простыми работягами. Он подзывал Степаныча, и они долго ходили вдоль дороги, о чём-то споря. Степаныч при этом заметно нервничал, а Геодезист лишь изредка кивал, продолжая бормотать и тыкать пальцем в свой планшет. В такие моменты я впервые почувствовал: параллельно нашей горячей, пьяной «тёмной энергией» есть другая – холодная, безжизненная, системная.

Глава 4: Хозяин Баек

Спустя пару недель наш «ветеран всего», Дядя Паша, отработал свои дни и собрался в город. На прощание он сунул мне свою «визитку» – номер телефона, нацарапанный на картонке от пачки чая.

«Если что, Санёк, звони, – веско пробасил он, пожимая мне руку. – Но за друзей не проси. Только за себя. Помогу, если нужда прижмёт».

Он до последней, прощальной бутылки пива травил свои бесконечные боевые байки. С его отъездом ушла частичка той первоначальной, пугающей, но уже привычной атмосферы Ивановки.

Меня больше никто не просил бить мух, и я остался один на один со своей маленькой, обречённой войной с грязью. Каждое моё усилие было каплей в море. Я мог отдраить стол вечером, а утром он снова был залит пивом и засыпан пеплом.

И вот в этот момент, когда монотонность и бытовая неустроенность достигли пика, начались разговоры: «Скоро Тимур подъедет». Кто такой этот Тимур и почему его ждут со смешанным чувством опаски и нетерпения, мне никто объяснить не мог. На все расспросы бывалые лишь отмахивались: «Сам увидишь… Тимур – это Тимур». И загадочно ухмылялись. Из обрывков фраз я понял лишь, что это один из самых опытных сотрудников. И ещё одна деталь, повторяемая с особым нажимом: «Он бросил пить. Тимур теперь не пьёт». Это звучало как сенсация.

Впервые я увидел его вечером. Он приближался к ангару с двумя «полторашками», двигаясь лёгкой, пружинистой походкой. Это был смуглый, сухощавый мужик лет пятидесяти, с невероятно сильными руками. Моё внимание сразу привлекла странная деталь: из-под одной его штанины виднелся край плотного медицинского чулка телесного цвета, при этом он не хромал. Этот чулок никак не вязался с образом бывалого работяги. Он широко улыбался щербатым ртом, а в его глубоко посаженных, непроницаемых глазах, казалось, постоянно шёл какой-то свой, внутренний расчёт. Очень скоро выяснилось: пить он бросил в смысле водку, а пиво алкоголем никогда и не считал. Руководствуясь принципом, что алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве, в дальнейшем Тимур уверенно всасывал кружки пива одну за другой после работы.

***

И пока другие видели в нём просто нового коллегу, я увидел союзника в моей войне с хаосом. Он, как и я, не терпел срача, но, в отличие от меня, его слово имело вес. Сначала Тимур предложил всем курить на улице. Когда кто-то по привычке закурил в ангаре, он без крика, но с ледяным нажимом кинул ему короткую «предъяву». Курить внутри перестали. Когда же он увидел, что мы давимся всухомятку, то пошёл к начальству, и в тот же день из «барского дома» нам притащили газовый баллон с плитой.

Я смотрел на это и понимал: вот так и должен поступать старший, настоящий мужик. В нём я увидел не просто «решалу», а родственную душу, движущуюся со мной в одном векторе – к улучшению жизни. На этой почве я был готов верить ему больше, чем другим.

И его байки, которые он травил с первого же дня, я начал слушать по-другому. Каждый вечер, отпахав на объекте как ломовая лошадь, Тимур подсаживался к кому-нибудь на уши – поначалу чаще ко мне – и целыми пеноблоками выстраивал свой грозный образ вольного речного волка, которому и шторм на Волге нипочём, и портовая шпана – не авторитет.

Поначалу я не видел в этом системы, но со временем начал различать его тактику. Вперемешку шли два типа рассказов. Сначала – о настоящем, о том, что можно почти потрогать: про астраханскую рыбную мафию, про то, кто из капитанов возит контрабанду на Цимлянском водохранилище, и как «правильно» проходить шлюзы с «левым» грузом. Я не мог это проверить, но звучало пугающе убедительно. А следом, когда я был уже достаточно впечатлён его всезнанием, он как ни в чём не бывало переходил от того, «как устроен мир», к тому, как в этом мире поступал лично он. Это был его главный трюк: сначала он показывал декорации, а потом выводил на сцену себя в роли главного героя.