Блокадные будни одного района Ленинграда

Судя по документам первой половины 1941 г. (да и позднее), жители бывшей Нарвской заставы медленно привыкали к новым названиям бывших переулков и улиц. Промышленный переулок (а не Болдырев), площадь Стачек (а не Нарвская), проспект Стачек.

Впрочем, не только жители Нарвской заставы. Решением Исполкома от 26 декабря 1940 г. в городе появилось целое «созвездие» новых улиц: Крамского, Высоцкого, Плодовая, Пропаганды, Сочинская и Чеченский переулок[73]. А с 27 февраля 1941 г. исчезли с карты города Бироновская дорога, Инвалидная аллея, Красно-Кабацкое шоссе, Мертвая аллея, Гусарская улица, дорога в Медвежий стан и другие[74].

Коснулись жителей как самого парка имени 1 Мая, так и его окрестностей нововведения 1941 года.[75].

13 марта 1941 г. Исполком своим решением запретил «содержание крупного и мелкого рогатого скота и свиней» в том числе и на территории Ленинского района и определил условия содержания домашних животных. Утвердил расписание часов разводки мостов – Екатерингофского и Гутуевского, с приостановкой движения по последнему на два часа с 2 часов 40 минут. Вступили в действие новые правила уличного движения: «Для трамвая, следующего слева от милиционера, разрешается только левый поворот, а со стороны груди милиционера только правый поворот»; «Милиционер регулирует движение изменением положения корпуса и движениями рук» – «При выходе из трамвая посмотреть направо, убедиться в полной безопасности и идти на тротуар прямо, а не наискось».

Немногим ранее Исполком утвердил новые правила пользования в городе трамваем. Вход через переднюю площадку вагона «без права нахождения на ней» разрешался, помимо Героев Социалистического Труда, школьникам до пятого класса по школьным проездным билетам и пассажирам «с малолетними детьми (ростом до 1 метра)». Не допускались к проезду в трамвае пассажиры «с громоздким багажом», «с предметами, издающими зловоние», «с винтовками, если штыки не примкнуты». Пассажирам запрещалось «курить, шуметь, петь, играть на инструментах»[76].

До 15 мая 1941 г. должна была завершиться обязательная перерегистрация (и регистрация вновь) всех ручных тележек, находящихся в Ленинграде и принадлежащих организациям, учреждениям «и отдельным частным лицам». «Стоимость номерного знака на тележку – 2 рубля».

В период 14–24 апреля 1941 г. введены единый прейскурант на стирку белья («портянки разные» – 30 коп., «толстовки бумажные» – 1 руб.), «Положение об управляющем домом», «Положение о работе дворников», об организации общегородских фотовыставок в 1941 г. и о закупке старых учебников.

В первой половине 1941 г. управляющие домохозяйствами утверждались на заседании райисполкомов, при этом каждому присваивалась категория – от первой до третьей.

На 1941 г. Ленинский райисполком поставил задачу – привести район «в образцовое состояние». И – это прослеживается по ряду документов – особо следил за состоянием фасадов зданий. Даже чересчур «особо».

29 мая 1941 г. вынес, например, такое решение: «За неисполнение решения Ленгорисполкома и Райисполкома о ремонте и окраске фасадов здания по Лифляндской ул. д. № 6/8, надстройка которого произведена ф-кой „Советская Звезда“ еще в 1936 г. и до сих пор не оштукатурена – передать дело прокурору района для привлечения к судебной ответственности, как за разрушение жилфонда архитектора ф-ки т. КОЖЕВНИКОВА»[77].

Или «дело» передавали «медленно», а тут началась война, или у прокурора возникли, возможно, сомнения по существу вопроса, но Николай Васильевич Кожевников продолжал работать и в годы блокады. Он являлся председателем «чрезвычайной комиссии по выявлению убытков, потерь и разрушений от военных действий» на «Советской звезде».

Занялись Бумажным каналом. Причина крылась в следующем.

Одним из правительственных решений было строительство в Ленинграде Кировской ТЭЦ. По проекту, Бумажному каналу уготовано было «служить трассой водоснабжения» новой электростанции. Старший инженер будущего сооружения осмотрела канал и свои впечатления изложила 12 июня 1941 г. на заседании райисполкома. Участники заседания были поражены: «…состояние Бумажного канала, вследствие накопившейся в нем за многие годы грязи и нечистот, является угрожаемым для здоровья трудящихся, проживающих в прилегающих к каналу домах…». По сему Исполком предложил строителям ТЭЦ в двухнедельный срок «произвести очистку берегов Бумажного канала от строительного мусора, щебня и грязи, оставшихся после сноса строений». И примерно к концу лета 1941 г. приступить к работам по расширению Бумажного канала[78].

Два миллиона рублей (на миллион больше, чем в 1940 г.) выделял Ленинский райисполком на «ремонт домов памятников старины»[79]. «Важнейших объектов капремонта жилфонда на 1941 г…» было двенадцать. В частности, планировалось восстановление трех квартир в «доме Державина» на Фонтанке; «общестроительные работы» по дому № 27 и проведение центрального отопления в дом № 24 по Нарвскому проспекту. Больше всего средств – 300 тыс. руб. – было предусмотрено на «общестроительные работы – восстановление шести квартир в б. даче Сутугина», по адресу Бумажная улица, 20[80].

Летом 1941 г. планировала вернуться в Ленинград после пятилетней куйбышевской ссылки Вера Александровна Сутугина. Дочь статского советника А.П. Сутугина (18671941), многие годы работавшего в Санкт-Петербургском университете и десять лет преподававшего в 1-й классической гимназии, члена Русских антропологического и географического обществ. О Сутугиных, чьим именем была названа улица и продолжает именоваться мост, я подробно рассказал в предыдущей своей книге, «Екатерингоф», доведя повествование до 1917 г.

Выпускница столичных Высших женских (Бестужевских) курсов и Императорского Археологического института В.А. Сутугина ушла добровольцем на Первую мировую, служила медсестрой в санитарном поезде. С 1918 г. и на протяжении шести лет была секретарем Коллегии экспертов издательства «Всемирная литература», личным секретарем заведующего издательством и некоторое время – М. Горького. У Веры Александровны сложились доверительные отношения с А. Ахматовой, Ф. Сологубом, Н. Тихоновым, К. Чуковским, сохранившиеся на десятилетия. Корней Иванович позднее писал Сутугиной, что все «всемирные литераторы» с глубочайшим почтением относились к ее энциклопедическим знаниям, ее «своеобразную духовную личность» любили и Е. Замятин, и М. Лозинский, и академик С.Ф. Ольденбург[81]. Работала в редколлегиях журналов «Восток» и «Современный Запад». В 1931 г. после нескольких месяцев тюремного заключения была – в первый раз – выслана в Ярославскую область. Вернулась Вера Александровна в Ленинград спустя 26 лет.

В конце апреля 1941 г. Управление наркомата государственной безопасности (НКГБ) по Ленинградской области и городу Ленинграду расследовало факт «рассылки управхозами Ленинского района г. Ленинграда приказа РЖУ[82] о порядке проведения мобилизации военнообязанных». Итоги расследования вылились в решение № 74 Исполкома («Совершенно секретно») «О нарушении правительственной инструкции по ведению секретных и мобилизационных работ и делопроизводства» от 6 мая 1941 г. Документ, в частности, констатировал, что «в рассылке указанного приказа управхозами, которыми приказ, хотя и не имевший грифа „Секретно“, был воспринят, как факт предстоящей мобилизации и вызвал нежелательные толки вокруг намеченных мобилизационных мероприятий»[83].

К 9-10 июня 1941 г. в Ленинграде в целом завершилась подписка на заем 3-й пятилетки (выпуск 4-го года). Среди предприятий, завершивших подписку в три-четыре дня, то есть досрочно (на партийном языке тех лет – «выполнение контрольного задания»), Ленинский райком ВКП(б) назвал пивоваренный завод имени Степана Разина, фабрику дамского и детского платья, завод № 8, комбинат «Советская Звезда»[84]. Вместе с тем отмечалось, что во время проведения подписки «в Типографии им. Е. Соколовой имели место прямые антисоветские выпады [85] <…>. Отсталые, нездоровые настроения отдельных рабочих, служащих, в том числе даже коммунистов и комсомольцев, проявлялись и на других предприятиях»[86].

В ряде мест города, в том числе в парке имени 1 Мая, были организованы выставки под названием «Куда идут средства от займов»[87].

Куда шли многомиллионные денежные средства от займов, сейчас, наверное, знает каждый.

Гораздо менее известным является то, насколько эффективно они использовались. Еще меньше известным – были бы готовы «спецобъекты», начнись война. И почти неизвестными (для широкого читателя) остаются конкретные адреса «спецстроек». В нашем случае – в окрестностях парка и отдыха имени 1 Мая.

* * *

5 марта 1941 г. заместитель председателя исполкома Ленгорсовета Е.С. Лагуткин издал, под грифом «Секретно», распоряжение № 10, в котором указывалось, что приспособление подвальных помещений для укрытия населения «в период ПВО» «производить, руководствуясь нижеследующим»: в 2-3-4-этажных каменных зданиях «перекрытия над подвалом должны быть огнестойкими или полуогнестойкими», «высота помещений, намечаемых под укрытие, от уровня пола до выступающих частей перекрытия должна быть не менее 1,65 м», а «толщина ограждающих укрытие стен» – не менее двух с половиной кирпичей. «Укрытия устраиваются, как правило, вместимостью не свыше 150 человек каждое, по норме 0,7 кв. метр. площади на 1 человека», «каждое укрытие должно иметь не менее двух взаимно-отдаленных входов-выходов, один из которых может быть устроен в виде лаза»[88].

22 мая 1941 г. спецчасть исполкома Ленинского райсовета получила копию решения № 01 Исполкома городского совета по вопросу «О проектировании убежищ 2-й категории», проходившего под грифом «Секретно»[89].

Через восемь дней начальник районного жилуправления С.М. Гостеев[90] и инженер по газоубежищам Лебедев направили в военный отдел райкома ВКП(б) докладную записку о ходе выполнения программы спецстроительства на 1941 г. по домохозяйствам Ленинского района[91].

Из документа узнаем следующее.

В 1936–1940 гг. построены газоубежища по пяти адресам района, из них два – на Сутугиной улице, в домах № 5 и № 7. В 1941 г. в этих убежищах заменили деревянные двери на металлические. Однако не указывалось, насколько эти газоубежища были обеспечены необходимым инвентарем, связью, сигнализацией, гидроизоляцией и запасным резервуаром воды.

Строительство убежищ 1-й категории в 1941 г. предусматривалось по девяти адресам, в том числе – Нарвский пр., 9, убежищ 2-й категории – по 25 адресам («точкам»). Из намеченных 183 точек под строительство убежищ 3-й категории («простейшего типа») комиссия райисполкома признала пригодными только – 76.

А далее на нескольких страницах излагались факты, по которым у читателя, даже не знакомого с особенностями оборонительных работ, создается впечатление, что условия «мирного» социалистического строительства в общем-то не отличались от «спецстроительства» (в отдельно взятом Ленинском районе, подчеркиваю), что проблемы в подготовке и ходе строительства были теми же: что 1931-й на дворе, что 1941-й, что при возведении бомбоубежища, что силосной ямы.

«Часть этих помещений уже обмерена, [но] технические условия[92] для строительства этих убежищ до сего времени не получены из Ленжилуправления, что не позволяет приступить к составлению проектно-сметной документации. Строительство убежищ 3-й категории совершенно не обеспечивается строительными материалами, что безусловно создает угрозу в проведении работ»[93].

«Строительными материалами спецстроительство снабжается весьма плохо». На 1941 г. было получено только 35 т цемента, 20 рулонов толя, 15 рулонов рубероида и 6 унитазов. Материалов на производство сантехнических работ не опущено. «В результате неоднократных требований» района Ленжилуправление выделило «всего» 15 кубометров бревен, четыре задвижки марки «Лудло», 1 т фанины и 800 кг газовых труб. Но РЖУ[94] не может это получить «из-за отсутствия материалов в Ленжилснабе».

«На протяжении всех предыдущих лет спецстроительство обеспечивалось материалами несвоевременно и некомплектно, что привело к нарушению сроков сдачи объектов, а также несвоевременному проведению необходимого ремонта в существующих убежищах, что не обеспечивает их полной пригодности к эксплуатации. <…>

В 1941 г. совершенно не получали бетонные изделия (колодцы, трубы для канализации и др.) и не известны перспективы снабжения этими материалами. Нет также бревен для установки креплений, кирпича доброкачественного, пригодного для спецстроительства (отпускаемый кирпич 3-го сорта не пригоден), нет провода для электропроводки, не разрешен до сих пор вопрос об установке счетчиков в г/убежищах, что приводит к недоразумениям и отключению ряда убежищ от сети. Отсутствуют материалы для гидроизоляционных работ (битум, рубероид). Не обеспечено спецстроительство водопроводными трубами и фитингами.

Не ясен до сих пор вопрос обеспечения материалами убежищ простейшего типа, которые должны быть построены к 1-му июля. По заявлению Нач. Ленжилуправления т. ХАНУТИНА[95] рассчитывать на получение фондовых материалов не приходится. Между тем, рекомендовано производство работ частично вести хозспособом управхозами, которые без выделения материалов по фондам не смогут справиться с такой сложной работой, такое же положение создается и в Ремконторах» [96].

10 июня 1941 г. последовало решение исполкома Ленинского райсовета об изменении списка объектов под строительство убежищ 1-й категории. Строительство убежища на Нарвском пр., 9 было отнесено на 3-й квартал, к 1 августа 1941 г.

В списке подвальных помещений, отводимых под строительство убежищ 2-й категории, значились дома № 16 по Бумажной и № 2/4 по Лифляндской улицам.

Дом № 2/4 был построен в 1875 г. по проекту архитектора Н.В. Трусова. По чертежам двухэтажный деревянный дом имел длину 25 м по лицевому фасаду, выходившему на Лифляндскую улицу. Два входа имелись с задней стороны строения. Внутренняя планировка дома была коридорно-гостиничного типа. Комнаты – одинаковых размеров, с одним окном и круглой печью в каждой.

За этим домом по одной линии располагался точно такой же. Оба строения имели каменный фундамент и «надлежащую вентиляцию» «при отхожих местах» на первом этаже[97].

По обмеру и оценке подвального помещения в качестве предполагаемого бомбоубежища в доме № 2/4 его внутренняя высота составляла 2 м 40 см, площадь 100 кв. м. Подвал «не затопляется», имеет кирпичные своды, общее состояние подвала – «хорошее» [98].

Подвал в доме на Бумажной ул., 16 имел высоту 2 м и площадь 100 кв. м, но при его осмотре было отмечено, что при подъеме грунтовых вод подвал «затопляется».

Строительство обоих убежищ определялось сроком с 5–6 сентября по 1 ноября 1941 г.[99].

Запланировано было (но, судя по документам, не оформлено решением) также строительство бомбоубежищ и по другим адресам: в трехэтажном доме № 12 по набережной Бумажного канала[100], где подвал имел высоту 2,2 м, перекрывался металлическими балками; в шести домах по Нарвскому проспекту, в которых подвалы были разной высоты, наивысшая составляла 2,25 м. Во всех подвалах хранились дрова. Ориентировочная стоимость одного убежища оценивалась в 12 тыс. руб.[101].

Знали ли жильцы вышеперечисленных домов в начале лета 1941 г. (и ранее), для каких целей начали очищать их подвальные помещения, обмерять их, завозить строительные материалы и т. д., гадать не будем. Но некоторые должностные лица выражали озабоченность.

2 июня 1941 г. директор 2-й оптово-торговой плодоовощной базы «Лензаготплодоовощторга» направил письмо председателю Ленинского райсовета (выдержки):

«Арендуем мы в Вашем районе следующие подвальные помещения». В числе перечисленных: Обводный канал, 156 и 154, Лифляндская улица, 2/4 и 6/8, Бумажная улица, 1, Сутугина улица, 5 и Нарвский проспект, 11. «Просим сообщить, какие из занимаемых нами под овощехранилища подвалы Райсовет намерен отнять для специальных целей».

«Вместе с тем сообщите, какие из перечисленных подвальных помещений, Вы предлагаете нам оборудовать под Тамбоубежище[102] с оставлением их за нами» – «в текущем году ожидается большой план завоза, а у нас площадь не только не увеличилась, а наоборот уменьшается»[103].

* * *

Представим, что июль месяц 1941 г. остался по-прежнему «мирным». Многочисленные посетители парка имени 1 Мая (и «гости нашего города») были бы, без сомнения, удивлены, что в северо-западную, тем более, что «бесплатную», часть парка их перестали пускать, а в самом парке что-то не появляются анонсированные «Ленинградской правдой» новые сооружения «для больших народных гуляний».

Секретом не было, что не так далеко от парка, на 8-й и 10-й Красноармейских улицах, «жили военные». Действительно, там располагались казармы, полковая школа и столовая 2-го зенитно-пулеметного полка 2-го корпуса ПВО. «Задачей полка и еще нескольких частей МЗА[104] было не допустить бомбежек города с небольших высот»[105].

Из приказа по полку № 14 от 17 января 1941 г.: «…Проведена проверка готовности 1-й и 2-й рот к стрельбе по конусу. Личный состав подготовлен к стрельбе неудовлетворительно. <…> К 21 января изжить недостатки»[106]. 8 февраля обе роты участвовали в лыжных соревнованиях в рамках Всеармейского лыжного кросса имени маршала Тимошенко.

С 14 по 26 апреля 1941 г. начальник Главного управления ПВО РККА генерал-полковник Г.М. Штерн с группой офицеров проверил состояние дел в большинстве частей 2-го корпуса ПВО. Результаты проверки оказались малоутешительны[107]. Акт проверки был направлен командующему Ленинградским военным округом в начале мая.

11 июня 1941 г. Архитектурно-планировочное управление исполкома Ленгорсовета (далее – АПУ) за подписью начальника М.В. Морозова[108] и заведующего Отделом регулирования строительства направило под грифом «Совершенно секретно» письмо председателю Ленинского райсовета, копия направлялась в Управление 2-го корпуса ПВО.

Письмо уведомляло, что во исполнение решения № 102 Исполкома Ленгорсовета от 3 июня 1941 г. АПУ закрепляет за Управлением 2-го корпуса ПВО земельные участки в районе. Прилагался их список и выкопировки из плана Ленинграда, на них литерой «А» обозначались участки для расположения огневых точек.

Список состоял из пяти участков: на Ново-Сивковской улице, сквер перед Балтийским вокзалом, комендантский склад на Варшавском вокзале, один из дворов на заводе имени Степана Разина и северо-западная часть парка имени 1 Мая.

Площадь закрепляемого участка в парке определили размером в 200 х 300 м[109]. На выкопировке границы участка таковы: Бумажный канал – берег Екатерингофки – Петровский канал в парке – Лифляндская улица.

Этим же письмом все закрепленные за 2-м корпусом ПВО участки, «по первому требованию и в назначенный срок», должны быть ему переданы. Для чего Ленинскому райисполкому надлежало «немедленно разрешить все имущественно-правовые вопросы с организациями, занимающими участки в границах, указанных на выкопировках из плана», и «не допускать застройки отведенных районов огневых позиций и прилегающих к ним районов в радиусе 500 метров»[110].

19 июня 1941 г. составлен акт в том, что заместитель председателя Ленинского райисполкома В.И. Предкель передал, а представители 2-го корпуса ПВО подполковник Торопов и капитан Гирейко приняли все участки[111].

22 июня (время отправки не указано) 1941 г. АПУ направило в Ленинский райсовет дополнение к своему письму от 11 июня. Оно представляло собой материалы по строительству площадок под установку огневых точек МЗА: расчет конструкций под открытую площадку для установки огневой точки (на пяти страницах) и чертеж технического проекта площадки[112].

Днем ранее начальник инженерной службы 2-го корпуса ПВО полковник Михайлов 21 июня 1941 г. внес в документацию исправления. Такие, например: «За рейку заложить обойму снарядов толщиной 0,07 м», «в стенах сделать карманы для обойм из 5 снарядов», «всю площадку сдвинуть влево» [113].

Входящий номер полученного дополнения АПУ датирован в Ленинском райисполкоме 23 июня 1941 г.

В обоймы по 5 штук снаряжались патроны одноствольной малокалиберной, на 4-станинном лафете, 37-мм автоматической зенитной пушки.

Согласно «Руководству службы» орудия[114], главной его задачей определялась борьба с целями на высотах до трех километров и на дальностях до четырех километров. Орудие могло быть также использовано для стрельбы по наземным целям.

Серийное производство пушки началось в 1939 г. в Ленинграде. Открывание затвора после выстрела, подача патронов в патронник, закрывание затвора и ряд других действий осуществлялись автоматически. Ножная педаль увеличивала скорость подъемного механизма. Вручную осуществлялось наведение орудия, прицеливание, подача 8-килограммовых обойм с патронами в магазин. 732-граммовый снаряд (бронебойный или осколочный) мог поразить цель, движущуюся со скоростью до 500 км/час. Темп стрельбы равнялся 180 выстрелов в минуту. Почти все параметры движения цели определялись на глаз. Для перевода орудия из походного положения в боевое требовались усилия расчета орудия. Расчет состоял из семи человек, из них пятеро (от наводчика по азимуту до заряжающего) во время стрельбы должны находиться на платформе станка, 37-мм пушка до 1943 г. была без щитового прикрытия.

* * *

19 мая 1941 г. у учащихся 1-3-х классов ленинградских школ начались каникулы. Учащиеся других классов готовились к переходным и выпускным экзаменам.

Но никто из них не знал, что еще 11 апреля 1941 г. начальник 1-го сектора Военного отдела Ленгорздравотдела составил сводные сведения «о помещениях, предназначенных для развертывания госпиталей» по Ленинграду, Пушкину и Кронштадту. В документе перечислены 22 школы постройки 1936–1940 гг. и номера госпиталей.

И учащиеся также не знали, что уже в течение года, с весны 1940-го, составлялись и подписывались «Акты на отвод помещений» школ и детских садов. На какой срок? – «На все время войны»[115].

Какой войны – не уточнялось: наступательной или оборонительной.

Из групповых фотоснимков, сделанных незадолго до начала войны, я выбрал этот. Я знаю номер дома и улицу, где его сделали. Но не называю сознательно. Это снимок – своего рода обобщение. Я его назвал «Дети предвоенного ленинградского двора». Лица, взгляды, прически. Одежда, шапочки, бескозырки, кепки. Дворовый мяч и домашние кошки. Стена дома.

Уходя на каникулы, ученики получали задания готовиться к предстоящим лермонтовским дням в школах, приуроченным к столетию со дня гибели поэта…

Дети предвоенного ленинградского двора.

Публикуется впервые

Жили в окрестностях парка имени 1 Мая по-разному. В одиночку, «бригадами», семьями. В основном большими.

Многодетным семьям решением районного исполкома назначалось «единовременное государственное пособие».

Например, у уборщицы домохозяйства № 176, проживавшей по Нарвскому проспекту, в доме № 10, Таисии Георгиевны Костюниной (1900 г. р.), было восемь человек детей – от двух месяцев до двадцати одного года. 10 мая 1941 г. ей назначили пособие – 2 тыс. руб., до достижения восьмым по счету ребенком пятилетнего возраста[116]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Соболев Г.Л. Блокада Ленинграда: от новых источников к новому пониманию // Новейшая история России. 2012. № 3. С. 80.

2

Мелуа А.И. Блокада Ленинграда: Энциклопедия / под ред. С.Г. Гумена. М.; СПб., 1999.

3

Там же. С. 420–421.

4

Будни подвига: блокадная жизнь ленинградцев в дневниках, рисунках, документах / сост. В.М. Давид. СПб.: Информационно-издательское агентство «ЛИК», 2006.

5

Центральный государственных архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 1728. Оп. 1. Д. 609396. Л. 2 об.

6

Муравьева И.А. Блокадные дневники. Мифы и реальность // Забвению не подлежит: Статьи. Воспоминания. Дневники. Документы. 70 лет со дня начала Великой Отечественной войны и 70 лет со дня начала 900-дневной блокады Ленинграда / Ком-т по культуре прав-ва СПб.; ГММ обороны и блокады Ленинграда. Вып. VIII. СПб.: ООО «Союз-дизайн», 2011. С. 69–97.

7

Зинаида Кузнецова. Воспоминания // Ленинградцы: Блокадные дневники из фондов Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда. СПб., 2014. С. 15–40.