Степные рубежи России

Пленники и рабы

Хотя военные походы и набеги кочевых армий ассоциируются с образом горящих русских городов и деревень, ни крупномасштабные военные походы, ни мелкие набеги не приводили к беспорядочным поджогам и грабежам. Главной целью всегда был захват пленников, которые, вне зависимости от того, продавали ли их на рынках Каффы, Азова, Бухары и Хивы или возвращали в обмен на выкуп, всегда приносили хороший доход и были самой желанной добычей в набеге или на войне.

Потери населения в результате набегов кочевников были постоянной проблемой южного пограничья, подтачивавшей силы государства. Во время похода на Литву в 1501 году крымские татары, как рассказывалось, захватили 50 тысяч пленников. Когда в 1618 году ногайцы подписали мирный договор с Москвой, они выпустили на волю 15 тысяч русских пленных[37]. По некоторым подсчетам, в первой половине XVII века было захвачено в плен от 150 до 200 тысяч жителей Московии[38]. И это лишь некоторые самые яркие примеры упоминаний многочисленных пленников. На протяжении веков тысячи безымянных русских крестьян, батраков, ремесленников и солдат стали рабами в далеких странах. Их захватывали возле их деревень и городов, когда они работали в полях, удили рыбу в реках, работали на соляных рудниках, ездили на ярмарку и, конечно, во время битв[39]. Восточная Европа, в первую очередь Россия, стала вторым после Западной Африки поставщиком рабов в мире.

В XVI веке Москва стала проявлять все больше беспокойства о судьбе пленников, что было связано с ее недавно оформившимся самосознанием как Русского православного государства, обязанностью которого перед Богом было спасение православных христиан от плена у неверных. Одну из первых попыток изменить сложившуюся ситуацию в вопросе пленников предпринял в 1517 году Василий III, давший своему послу в Крыму указание требовать возвращения русских пленников без выкупа. Усилия посла были тщетными[40]. Москва добилась большего успеха в Казани в 1551 году, где она сумела навязать свои условия: христианские пленники были освобождены, а мусульмане отныне под страхом смертной казни не имели права владеть христианскими рабами. Москва предупредила, что, если Казань не примет эти условия, это будет означать новую войну[41]. Почти столетием позже, когда все другие меры по борьбе с набегами потерпели крах, Москва начала строительство протяженных укрепленных линий на юге.

О масштабе проблемы свидетельствует то, что в Московии был введен специальный налог на выкуп пленных христиан. Этот полоняничный сбор взимался с 1551 по 1679 год. Всесторонний свод законов Московии, составленный в 1649 году, посвятил одну из своих двадцати пяти глав исключительно вопросу выкупа русских пленников. Все налогоплательщики Московии должны были вносить ежегодную сумму, которую собирал Посольский приказ, поскольку «и благочестивому царю и всем православным християном за то великая мзда от Бога будет, якоже рече праведный Енох, не пощадите злата и сребра брата ради, но искупите его, да от Бога сторицею приимете. И пророком рече Бог, не пощади сребра человека ради». Выкуп устанавливался в зависимости от социального статуса пленных; самый высокий выкуп основывался на размере земельных владений знатного пленника. В одном наиболее ярком случае высокопоставленный русский боярин, Б. В. Шереметьев, проведя три года в Крыму, был выкуплен за 60 тысяч серебряных талеров. В нижнем ряду шкалы выкупа находились крепостные и рабы, которых выкупали по 15 рублей за человека[42].

Освобождение христианских пленников было не только долгом каждого доброго христианина перед Богом, но и вопросом сострадания к мучениям пленников. Московское правительство, обычно непреклонное, когда речь шла о его интересах и источниках доходов, в своем законодательстве проявляло недвусмысленное сочувствие пленникам. По освобождении из плена горожане-налогоплательщики могли поселиться где они хотели, а их семьи получали полную свободу от хозяев, «для полонского терпения» (в награду за страдания в плену)[43].

Чтобы добиться свободы для русских пленников, правительство не жалело усилий. Как правило, русский посол в Крыму получал список русских пленников. Этот список вручался крымскому хану, от которого ожидали, что он освободит их в обмен на выплаты[44]. Куда не могли добраться правительственные чиновники, добирались купцы, выкупавшие пленников и привозившие их в Москву, где они получали немалую компенсацию от правительства или частных лиц.

Москва поощряла всех – чиновников, купцов, иностранных посланников и степных правителей – выкупать на свободу русских пленников. Вожди и знатные люди кочевых племен нередко так и поступали, как для проявления лояльности по отношению к Москве, так и для получения выкупа. Иногда, конечно, их планы проваливались – в частности, так случилось с ногайским бием Юсуфом в 1551 году. Некий русский пленник по имени Юрий был почти продан в рабство в Бухару, когда Юсуф решил выкупить его, отдав взамен двоих своих людей, трех хороших лошадей, верблюда и шкуру. Юрий обещал взамен выплатить Юсуфу компенсацию 200 рублей, но вместо этого сбежал. Разгневанный Юсуф писал Ивану IV, требуя, чтобы царь нашел Юрия и выплатил обещанные деньги[45].

Для кочевников пленный был часто не более чем товаром, продававшимся по хорошей цене. К примеру, в 1538 году ногайцы сочли, что Иван IV предложил недостаточно хороший выкуп за пленного русского князя Семена Бельского. Один ногаец, расположенный к Ивану, объяснил, что король Польши, крымский хан и азовский паша (османский военный губернатор) хотят купить Бельского и что Иван получит Бельского, лишь если заплатит не меньше, чем предлагает польский король. Затем он детально изложил предложение короля. Ногайцы, конечно же, торговались в ожидании наиболее выгодного предложения. Хотя Иван желал завладеть своим врагом Бельским, ранее перешедшим на службу Речи Посполитой, он отказался от предложения ногайцев выменять его на одиннадцать русских. Он объяснил, что «у нас того в обычае не живет, чтобы крестьян [христиан] велети давати кому в окупу [отдавать в выкуп]». В конечном счете Бельский был продан крымскому хану и принял участие в военных походах хана против Москвы[46].

Поставки христианских пленников играли важнейшую роль в работорговле региона в XVI веке. В 1529 году половину всех рабов в османском Крыму составляли выходцы из Украины (Русь) или Московии (Москофлю). Другая половина – черкесы[47]. Османский порт Каффа был центром работорговли в регионе. Османские правила отличали рабов, доставляемых из татарских и черкесских областей, от рабов с османских территорий, таких как крепости Азак (Азов) и Тамань. Первые, как заграничные, облагались полным налогом, а налог на вторых был вдвое ниже. В конце XVI века доходы османского правительства от налога на рабов составляли почти треть всего дохода от османских владений в Крыму[48].

Всепроникающее стремление превратить пленников в источник больших денег путем их порабощения или получения за них выкупа достигло почти комических масштабов в другом спорном пограничье, между Габсбургами и турками в Венгрии. Судя по всему, некоторые люди были «профессиональными пленниками»: они позволяли себя захватить, а затем вызывались собрать деньги на выкуп с семей других пленников и получали от этого доход[49].

Те, кого не выкупали, становились рабами, выполнявшими различные обязанности. В Крыму некоторые обрабатывали землю, работали переводчиками и проводниками военных набегов на русские земли. Те, кого продавали на рынках рабов в Османской империи или среднеазиатских ханствах, становились ремесленниками, батраками или домашними слугами. После нескольких лет рабства рабы могли получить от хозяев свободу. По словам русских пленников, выбравшихся на свободу из среднеазиатских ханств в 1670‐е годы, в среднем они оставались в плену около двенадцати лет, после чего они либо получали свободу от своих хозяев, либо выкупались русскими чиновниками или купцами[50].

Прилагая всяческие усилия, чтобы спасти православных христиан от рабства в землях ислама, российское руководство вместе с тем спокойно смотрело на продажу в рабство неправославных христиан. Ногайцы, в составе московской армии принявшие участие в военных походах в Ливонии, не встречали никаких возражений со стороны властей, когда покупали в Москве немецких и польских пленников. В то же время Москва старательно инструктировала местных воевод (русских военных губернаторов) на пути ногайцев, чтобы они проверяли, нет ли русских среди пленников, которых везут ногайцы[51].

Во второй половине XVI века захватом пленников уже занимались обе стороны. Некоторые ногайские вожди жаловались, что русские воеводы помогают их соперникам, которые устраивают набеги, захватывают множество ногайцев и продают их в рабство. Крымское ханство и Османская империя тоже оказались под ударом все более частых набегов донских казаков и требовали, чтобы Москва приструнила казаков и вернула османских подданных без выкупа[52].

Был и другой вопрос, вызвавший немало дипломатических пререканий, – бегство пленников в Россию. В 1580‐е годы ногайцы постоянно жаловались на своих беглецов, которые добираются до Астрахани и живут там под крылом русских властей. Они требовали, чтобы Москва вернула беглых немцев и литовцев и заплатила компенсацию за беглых русаков. Москва решительно отвергла второе требование, заявив, что русские бежали из плена, кроме того, многие из них присоединились к казакам и, стало быть, вернуть их невозможно. Подобные отговорки были хорошо известны обеим сторонам; в прошлом ногайцы отвергали требования России вернуть захваченных русских под предлогом того, что они уже проданы в Бухару. Теперь пришел черед Москвы ответить тем же самым[53].

До конца XVIII века выкуп оставался наиболее распространенным способом спасения пленных христиан. Хотя строительство укрепленных линий привело к снижению числа русских, попадавших в плен, полностью оно с набегами не покончило. Как масштабные походы, так и набеги продолжали наносить серьезный ущерб растущим русским поселениям. В одном таком походе, в 1717 году, калмыки, вместе со своими временными соседями, кубанскими ногайцами, привели 12 107 пленников, захваченных на Средней Волге. Конечно, более типичными показателями успешных набегов были небольшие военные отряды и небольшая численность пленников: например, в 1673 году отряд из 400 крымских татар захватил в плен 174 русских, а в 1742 году отряд из 800 каракалпаков увел 1000 русских женщин и детей из Сибири[54].

В 1740‐е годы множество русских продолжало томиться в плену в Крыму, на Северном Кавказе и в Средней Азии. Более 3 тысяч человек (в основном русских и некоторое количество калмыков, принявших участие в катастрофической экспедиции 1717 года под командованием князя Бековича-Черкасского) оставались в плену в Хиве. Еще 500 русских находились в плену у туркмен в окрестностях Аральского моря, от 3 до 4 тысяч у каракалпаков и неизвестное число – у казахов. Попытки российских властей убедить казахов, что они должны освободить пленников или, по крайней мере, обменять их на казахских пленных, провалились. Казахи настаивали, что, в соответствии с их обычаем, пленников можно лишь продать или выкупить[55].

Обычаи, впрочем, не были чем-то вечным и неизменным, и отказ от освобождения русских был не в меньшей степени продиктован стремлением получить выкуп, чем обычаем[56]. Да и религиозные объяснения того, почему русских пленников нельзя отпустить на волю, нередко попросту прикрывали оппортунизм. В 1517 году крымский хан Мухаммед Гирей писал великому князю Василию III, что муллы предостерегали его: освобождать пленных детей в возрасте от шести до шестнадцати лет – грех[57]. Но мусульман тоже нередко брали в плен и отдавали за выкуп другим мусульманам, а порой и продавали в рабство, в прямое нарушение исламского закона[58].

Вставший в XVI веке вопрос спасения русских православных пленных от страданий и нечестивости плена у неверных стал свидетельством уязвимости московских рубежей и появившегося у московских властей осознания себя защитниками русских православных христиан. Но к концу XVIII века пленники и те, кто брал в плен, решительно поменялись местами. В то время как русские оказались в сравнительной безопасности, защищенные своей цепью укрепленных линий, все большее число мусульман и язычников, живших по ту сторону границы, становилось пленниками России. Некоторых захватывали силой, многих покупали у посредников, но большинство пришло по своей воле искать новые возможности в русских городах. От всех ожидалось обращение в православное христианство, что позволило бы им остаться в России и получать денежные и прочие выгоды[59].

В середине XVIII века некоторые чиновники начали воспринимать Россию как поликонфессиональную и полиэтничную державу. Они предложили правительству распространить свое покровительство «не только о русских, но какой бы нации и веры ни был, когда бы и как бы к ним ни попал, только б был российской подданной»[60]. Но миссионерское усердие властей по-прежнему определяло судьбу большинства нехристианских пленников, выкупленных Россией: их обращали в христианство и отправляли во внутренние регионы империи.

Торговля и экономика

Традиционная экономика степных соседей России была статичной, односторонней и экстенсивной. Она основывалась на выпасе стад баранов и лошадей, причем лошадь была самым ценным товаром, которым различные кочевники торговали на русских рынках. Для Москвы, нуждавшейся в коннице, торговля лошадьми была важна; для степных обществ она была совершенно необходима. Лучше всех отчаянную потребность кочевников в торговле и их зависимость от иностранных рынков выразил Исмаил, когда в 1533 году его брат ногайский бий Юсуф обратился к нему за помощью. Исмаил объяснил, почему он не может присоединиться к брату: «Твои-де люди ходят торговати в Бухару, а мои люди ходят к Москве. И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу, а которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[61].

В XVI–XVII веках торговля лошадьми с кочевниками находилась под строгим контролем российских властей и происходила в специально отведенном для этого месте возле Москвы или в нескольких русских городах Поволжья. Лошадей привозили купеческие караваны, называвшиеся ордобазарная станица (путешествующий базар Орды). Подобные купеческие караваны могли быть очень большими; в 1555 году ногайцы отправили в Москву 1000 купцов с 20 тысячами лошадей. В 1688 году калмыцкий хан Аюки послал на продажу в Москву более 9 тысяч лошадей, а семью годами позже отправил 20 тысяч лошадей в Крым. Впрочем, такие большие караваны были исключением. В годы наиболее интенсивной торговли между ногайцами и Москвой, с 1551 по 1564 год, ногайцы в среднем привозили на продажу по 7400 лошадей в год, но обычно речь шла о куда меньших табунах[62].

Типичный ногайский караван торговцев лошадьми прибыл в Москву в 1579 году. Посольский приказ, отвечавший в числе прочего и за торговлю лошадьми, повелел ногайскому каравану расположиться вне городских стен, за реками Москва и Яуза. Лошади были отогнаны, и первые сто лошадей пересчитаны. После того как были взысканы четырехпроцентные таможенные пошлины в пользу Москвы, Владимира и Городка (Касимова), две взрослые кобылы и два жеребца с каждой сотни, первые сто лошадей были отвезены на рынок и была отсчитана следующая сотня. Несколько русских военных охраняли порядок и следили за тем, чтобы все лошади были зарегистрированы и не было драк между русскими и ногайцами. Военных ожидали суровые кары, если бы они позволили невоенным служащим, купцам или духовным лицам купить лошадей. Только военнослужащие имели право покупать лошадей и только после того, как самых лучших забирали для царя. В обмен можно было предлагать сукно или иную ткань, а все предметы, имеющие какое бы то ни было военное значение, были запрещены: медь, олово, свинец, железо, селитра, сера, порох, пули, огнестрельное оружие, копья, сабли и другие железные изделия. Нарушителей арестовывали и приводили к главе Посольского приказа, дьяку Андрею Щелкалову, а их товары конфисковывались в пользу казны[63].

Русский рынок был невероятно притягателен для кочевников. В XVI веке ногайцы стремились в Московию, зная, что смогут купить там самые различные товары: меха, шерсть, головные уборы, доспехи, бумагу, краски, оловянные горшки, гвозди, седла, соколов, листовое золото и серебро. Даже такие традиционные вещи, как доспехи, седла, уздечки и колчаны, ценились больше, если их изготавливали московские мастера. В конце XVII века калмыки все чаще продавали своих лошадей за наличные, чтобы купить многие из этих товаров на русских рынках. В то же время на Северном Кавказе власти разрешали только бартер с местными или персидскими купцами, а в список запрещенных товаров входили золото, серебро, наличные деньги, рабы и охотничьи птицы[64]. Этот список слегка варьировался от региона к региону, за исключением постоянного и всеобъемлющего запрета на торговлю оружием.

Торговля лошадьми была важна для локальной московской экономики и для московской армии, но куда важнее была торговля с мусульманскими государствами на юге, соединявшая Московию с мировыми рынками. Купцы из среднеазиатских ханств, Крыма, Персии и Османской империи привозили товары, высоко ценимые в Москве, а именно шелковую парчу, хлопок и специи, взамен приобретая различные меха, моржовую кость, соколов, доспехи, серебряную посуду и одежду. Русские купцы ездили в Крым и турецкие города Стамбул, Бурса, Токат, Амасья и Самсун, а крымские и турецкие купцы отвозили русские товары в Египет и Сирию. Азов и Каффа были важнейшими торговыми центрами вдоль давнего караванного пути, соединявшего Москву и Киев с Токатом. Торговля была выгодной, объемы были значительными, а таможенные пошлины приносили высокие доходы. В начале 1500‐х годов великие князья московские, казалось, имели бесконечные запасы наличности, и крымские ханы нередко, заняв деньги у еврейских и армянских купцов в Каффе, затем просили, чтобы Москва помогла им выплатить долг[65].

К середине XVI века московская экспансия на юге и изменения в региональной геополитике привели к прекращению торговли с Крымом и Османской империей. Москва стала искать другие пути, выйдя через недавно захваченную Астрахань на связь с Персией и Средней Азией. Русские цари и персидские шахи, объединенные общим противостоянием влиянию Османской империи, находились в тесных дипломатических и торговых связях. В 1620‐е годы, в целях поощрения торговли в регионе и увеличения зависимости местных народов от России, Москва временно освободила от таможенных пошлин персидских и местных купцов, торговавших в Терской крепости и Астрахани. Столетием позже русский чиновник Иван Кирилов описывал оживленную торговлю в Астрахани, где иностранные и русские сукна, меха, кожа и полотна переходили из рук в руки, а персидские шелка и парчи отправлялись в Россию. Кирилов обратил внимание, что большинство астраханских купцов были не русскими, а армянами, индийцами, персами, бухарцами и ногайцами[66].

В XVIII веке Россия все пристальнее смотрела на Среднюю Азию: находившиеся в ней Бухарское, Хивинское, Кокандское, Ташкентское, Кашгарское и Балхское ханства были не только ценными торговыми партнерами сами по себе, но и важнейшими звеньями все более привлекательного «восточного» торгового пути, ведущего в Индию и Китай. Первая серьезная попытка обеспечить российские интересы в Средней Азии имела место в 1717 году, когда Петр I отправил хорошо вооруженный экспедиционный корпус во главе с князем Александром Бековичем-Черкасским в Хиву. Поход закончился катастрофой: многие, включая самого князя, были убиты, а остальные попали в рабство[67].

Тем не менее это событие не покончило с российским продвижением в Среднюю Азию, а лишь притормозило его. В 1730‐е годы, предпочитая постепенную экспансию быстрому военному завоеванию, власти решили построить крепость на полпути между Уфой и Хивой. Крепость, вначале построенная на реке Ор, а затем передвинутая на Яик, получила название Оренбург. Ее задачей было обеспечить безопасность торговли в регионе. Иван Кирилов, главный архитектор российской политики в Средней Азии, видел в Оренбурге нечто большее, чем просто еще одну военную крепость. Со временем Оренбург был призван обеспечить доступ к природным ресурсам региона, стать торговым центром и заложить основу для российского завоевания Средней Азии[68].

В конце XVIII века Оренбург обогнал Астрахань, став самым крупным рынком в Степи, местом покупки продуктов степной экономики, в первую очередь лошадей и баранов, и предметов роскоши с Востока. Как правило, российские власти применяли политику «кнута и пряника», превращая торговлю и доступ к рынкам в средство контроля над людьми, жившими в пограничье. В XVIII веке подобный подход видоизменился и стал применяться более сознательно. Теперь представители властей настаивали, что использование торговли как «пряника» было необходимым средством для умиротворения казахов. В 1770‐е годы русский посол к казахскому хану Нуралы откровенно заявил: «Яицкая степь для Вас так, как сухопутное море с портами; во-первых, большей порт Оренбург, а потом Яицкий городок и вся яицкая до Гурьева городка, также и Астрахань, и во всех сих местах можете Вы производить торги и получите себе немалую чрез сие прибыль, если только тихо и смирно и год от году будете исправнее»[69].