Цирк чудес. Или опять эти хогбены
- -
- 100%
- +
Но тут на арену вывели замшелого и линялого преклонных лет слона. И бревну ясно, что такого зверя жители нашего захолустья могли видеть разве что на картинке в книжке, слоны ведь в Америке не водятся. А тем паче еще такие позеленелые, словно лягушки, потому-то все у кого имелись рты тут же и поразинули их во всю ширь. Но мы-то Хогбены за долгую нашу жизнь помотались уже по всем землям всех полушарий и такого разного понавидались, чего вам, дамы и джентльмены, даже и после ликера из мухоморов не приснится! Вот только многое уже подзабылось и кажется что его, как будто никогда и не бывало. Хотя и все-то ведь со временем куда-то девается, неизвестно даже и куда.
Похоже, что и дядюшка Лес все прежнее тоже порядком подзабыл: он ведь не устает для поддержания жизненных сил и гигиены каждодневно заливать уйму всяких ликеро-водочных изделий в свое нутро. У него и всегда-то пара пузырей из карманов выглядывает, а такие напитки, как известно, со временем отшибают и самую острую память. Вот он и глядел на слона так, будто ничего подобного сроду не видывал.
– Чё эт, блин, говорит, за зверь такой о двух хвостах! И спереди хвост и позади хвост и кто только такое чучело выдумал! Совсем непонятная конституция. Ну, а дай-ка все равно прокачусь! – и взлетел разом на слона, словно это и не слон вовсе, а простая кобыла да и давай тут вовсю гарцевать. Он же у нас такой ярый ковбой, только что безлошадный. А если заведет, бывало, лошадь, так на другой же день или в карты профукает или пропьет. Правда, и лошадь-то ему без нужды, дядюшка ведь хоть на чем гарцевать способен. Из-за того нам во время оно и из Европы смотаться пришлось, поскольку он там на чем только ни скакал – и на шкафах и на печках, только народ ведь таких необычных скачек не уважает, а церковь и вовсе считает греховными. Никаких ведь, таких как нынче, терпимостей и свобод раньше и в помине не бывывало: да и никто даже не подозревал, что чего-то такое и вообще возможно и надобно.
Однако долго покататься на слоне дядюшке Лесу не пришлось, поскольку местный наш шериф, мистер Эбернати, вдруг будто кто его под хвост шилом пихнул выскочил на арену. Он хоть и заявился, вроде как путный, поглазеть на цирк, но по шерифской своей должности вечно только и следит за порядком. А по правде говоря, шериф и вообще всегда и во все дырки суется, такой уж он любознательный и дотошный, но однако и строгий тип, а потому кругом одни нарушения да беспорядки только и видит. Хотя порядок, как дедуля говорит, и сам по себе испокон уже существует по всей вселенной, а люди своими порядками его только нарушают.
Шериф Эбернати стал и тут поскорей наводить свой порядок, а у самого уже и наручники в руках заготовлены:
– Я, говорит, вас супостатов, предупреждал чтоб не куролесили, а ну слезай, покуда я тебя в каталажку на 20 лет не отправил!
– Да я только разок прокатиться хотел, – дядя Лес вроде как извиняется, – и ничего худого ведь со зверем не сделалось!
– Все равно слезай! – потребовал шериф Эбернати так грозно, будто он и есть этот самый закон, – Это только я, как представитель власти, могу сказать – стряслось или не стряслось! Дурной пример населению и молодому поколению подаешь, а что ежели и все на слона полезут, что от него тогда останется? Он же не железный! Думать надо, деревянная твоя башка!
Дядя Лес не очень-то любит когда ему кто-то чего-то указывает, да и кто уж любит! Но и шериф тоже ведь шутить не любит, присобачит тебе штраф или посадит на месяц за решетку, а это нам Хогбенам не надо – мы свободу любим.
– Окей, мистер, – признав силу закона смирился дядюшка Лес, и надвинув шляпу на глаза, дабы не выказывать излишнего смущенья, отправился не спеша на свое место. Он бы, конечно, с удовольствием съездил мистеру Эбернати по его округлым шерифским мордасам, но шерифов обижать не стоит, это уж дядюшка по опыту знает: слишком дорого это удовольствие обойдется, а мы люди бедные. Мне бы, правда, тоже хотелось чего-нибудь навроде такого отмочить, как и дядюшка Лес, но мамуля меня тогда просто пополам распилит. Она когда если захочет, то уж такая строгая и едкая бывает, похлеще не знаю уж чего и это, как видно, свойство всех настоящих мамуль.
А папуля на сей момент, видать, совсем уже протрезвушился, вот и решил заступиться за братца своего Леса и возник вдруг прямо перед шерифом, но как бы его совершенным шерифским зеркальным отраженьем. И стоят вдруг просто два совсем одинаковых шерифа Эбернати и косятся друг на дружку – как баран на новые ворота, правда не поймешь где ворота, а где баран, но все равно смешно. Публика тут и рты опять поразинула: два шерифа Эбернати, это ж надо такое! Такое и во сне не приснится! Вот уж истинно – цирк чудес!
Тут шериф, под которого папуля так ловко заделался и говорит:
– Эй, мистер, – вы чего это, – маленьких обижаете?! Это против закона, – а сам при этих самых словах вырос в вышину метров на пять-шесть.
Шериф Эбернати хотя закон и всегда на его стороне, стал однако оглядываться по сторонам, ища, верно, или поддержки этого самого закона или куда бы получше смыться. Тогда пятиметровый шериф Эбернати, но который по правде-то был наш папуля, взял настоящего шерифа Эбернати за шкирку и стал его крутить, вертеть, подбрасывать и ловить, забавляясь шерифом совсем как кошка мышкой. Народ только зенки вытаращивал, хотя такое представленье было ему и явно по душе, не всякий ведь день увидишь, как один шериф другого воспитывает.
А дальше была, ну прямо уж настоящая комедь! Папуля снова уменьшился до своего нормального размера да и спрашивает шерифа:
– А можешь ли ты, например, скакать как конь, шериф?
– Полиция все может, ежели сверху прикажут, – гордо выпятив брюхо отчеканил шериф Эбернати и глянул на папулю так, как удав на кролика.
– Ну, так мы щас прикажем, – говорит папуля шерифским важным голосом (и откуда у него только такой юмор взялся, видно, что выпил или съел чего-то не того). Шериф и глазом моргнуть не успел, как уж и превратился в настоящую лошадь.
У публики тут и весь дух захватило, такого ведь сроду не видывано, чтобы лошадь была в полной шерифской униформе, с шерифской звездой и с пушкой на боку да и с мордой хотя и конской, но в то же время отчасти и с шерифской протокольной физией. Такого-то ведь не во всяком цирке увидишь, будь то даже и цирк чудес!
Тут папуля вскочил на коня, то есть на шерифа и давай гонять по всей арене, все по кругу да по кругу, покуда шериф ни вспотел, схватил одышку и стал вовсю спотыкаться. Ну и папуля, видно, тоже утомился от скачки, он ведь не такой лихой ковбой как дядя Лес, тот хоть целый день может скакать без передыху и все ему хоть бы хны – такие вот разные способности хотя бы и у родных братьев. Покатался папуля на шерифе пока не надоело и превратил его из коня снова в человека, то есть в нормального привычного мистера Эбернати, хотя некоторые и сомневаются, что шериф нормальный человек, да и говорит:
– Иди и больше не шали!
Публика тут уже просто с ума сходит и знай вопит: «Исчо! Исчо! Погоняй его, сивого мерина, хорошенько, не все полиции на нас гарцевать!»
А папуля, как видно, уже и заскучал от представленья, он же не артист, а алкан и ему давно уж пора было пополнить запас сивухи в организме, потому вот он и растворился в пространстве к удивлению шерифа и всей прочей честной публики.
А дальше все было уже самое обыкновенное: слон покружил по сцене, потанцевал, постоял на двух лапах, сперва на задних потом на передних, а дрессировщик его только все слегка кнутом подначивал – вот тебе и все цирковое искусство! Дядя Лес с этим слоном уж такое бы представление устроил, все бы просто животики надорвали, когда б шериф ни влез со своим извечным порядком. Так вот и зажимает государство своими законами и шерифами природные таланты.
Но тут, правда, уже и дедуля вмешался, он не любитель скучных зрелищ, хотя бы и бесплатных. И слон стал вдруг раздуваться, просто как воздушный шарик, запорхал ушами и взлетел под самый купол. Оказалось, что это у него вовсе и не уши, а крылья, совсем как у бабочки. Он летал и все время менял окраску, будто он уже не слон, а хамелеон и еще, видно, с непривычки летать и со страху громко портил воздух. А кроме того слон все время трубил в свой хобот и получалось такое двойное попурри, что публика просто уже вконец отпала.
А потом слон стал раздуваться все больше и больше и, наконец, совсем лопнул! И тогда из него посыпались конфеты, пряники и шоколадки и всем досталось кому-то немножко, а кому и побольше, хотя кому-то и совсем ничего, как это и обычно бывает в этом не очень-то справедливом мире. Публика сперва рукоплескала, как сумасшедшая, а потом стала чавкать и радоваться и тут и в самом деле получался прямо уже настоящий цирк чудес, потому что ощутимые на зуб чудеса, как ни крути, но всегда самые чудесные.
А после слона вышел клоун с красным носом, нос был как шарик да и сам клоун тоже и получалось, вроде как собрались два шарика и подружились. Эти два дружных шарика только напрасно пытались рассмешить публику, публика просто уже устала смеяться, она налопалась сладостей и была в самом сладком дремотном расслабленьи.
Когда же клоун стал жонглировать шляпой и туфлями, дедуля снова не утерпел вмешаться, и тогда клоун стал жонглировать уже собственными руками, ногами, головой и всем прочим из чего он только ни состоял. Вся его фигура превратилась, в конце концов, в цветные шарики, которые просто жонглировали друг другом, как все равно эти самые малекулы, про которые прохвессор, который из бутылки рассказывал. А потом клоун снова стал клоуном и даже ничуть не удивился, что с ним всякое такое наприключилось.
И сразу же вслед за клоуном вышел сильно усатый дядька с горящим факелом, переодетый в настоящего индийца, в халате, чалме и тапочках с острыми загнутыми носами и стал вовсю глотать огонь. Разинет хлеборезку во всю ширину и глотает и глотает, а потом даже и весь факел целиком заглотил, как все равно удав кролика. Публика, конечно, ревет и лупит вовсю в ладоши и стучит ногами в пол: она вообще любит всякое такое, чтобы с огнем и опасное. Дядя Лес, глядел на этот номер сперва вроде бы безразлично, он и вообще посиживал обиженным орлом после шерифской психо-обработки, но как он ни крепился и ни старался оставаться равнодушным бегемотом, дух свободы одержал в нем все наконец верх:
– Такое-то, говорит, и всяк дурак может – огонь-то просто так в себя заглатывать! А ты вот попробуй-ка огонь из себя аки дракон испущать, это вот уж будет настоящее искуствие!
Сказал да и выскочил на самую средину арены. Шериф Эбернати, однако, не дремал и всегда готовый усмирить всякого нарушителя уже направился к нашему ковбою, слегка позванивая наручниками. А вместо дяди Леса на стуле рядом с мамулей тут же пристроился папуля, который поустав, видать, от невидимости принял свой обычный, натуральный свойственный папуле подвыпивший вид. Дядюшка Лес, игнорируя шагавшего к нему шерифа, сильно напрягся, надулся, нахохлился филином, покрутил головой, покосился гордо на индийского огнеглотателя: «Гляди, мол, чего я-то могу!» – да так пыханул огнем в потолок, что чуть было не подпалил висящего под куполом незримого дедулю. Благо еще, что дедуля такой огнеупорный, что, пожалуй, и из самого пекла неподжареный выйдет.
Палатка сразу так славно заполыхала, что во второй раз дяде Лесу демонстрировать свое огнепыхательное искусство уже не было и нужды, потому как вся публика на всех имевшихся у нее ногах уже неслась к выходу с криками «пожар!» и «караул!» И все спасались, кто как уж мог. Папуля принялся было тушить пожар выпуская из ноздрей фонтаны ничуть не хуже пожарной кишки, но внутри у него было больше спиртоносной чем всякой прочей влаги и пламя не тушилось, а вспыхивало лишь с новой силой.
Тогда и дедуля решил вмешаться и распорядившись собраться тучам устроил небольшой потоп с громом и молниями. Казалось, что все смешалось в бушующей оргии стихий и только шериф Эбернати нисколько не тронутый общей паникой, исполняя свой полицейский долг, ловко нацепил дяде Лесу наручники.
– Уж теперь-то, – сказал шериф не без заметной радости, – упеку я тебя, голубок, куда следует лет на десять – двадцать.
И может быть и в самом бы деле упек он ведь такой крутой дядька, но только тут подоспел дедуля, он из летучей мыши снова сделался просто невидимым дедулей, это ему сподручней, ежели когда он займется делом. Дедуля стал тут же напускать на строгого стража порядка вирусы любви к ближнему и так основательно обработал шерифа со всех сторон, возбуждая в нем всякие альтруизмы (это словцо я недавно у прохвессора ухватил, и потом так даже нашу дворняжку назвал, словцо-то уж больно красивое – Альтруизма), что в шерифе пробудились, наконец, нежные чувства и человеколюбие и он так размягчился, что даже пустил скупую полицейскую слезу.
– Ладно, говорит, полиция есть все же гуманное заведение и я не враг человечества. Не наказание, а прощение и воспитание – вот наш истинный принцип и девиз. Отпускаю это человеческое чучело в последний раз на семейные поруки и спускаю ему его прегрешенье, но только в самый, самый, последний распоследний раз, не будь я шериф Эбернати.
Тут и мы с мамулей и папулей взялись его вовсю благодарить, а дедуля нас только мысленно поддерживал, чтобы шериф вдруг не передумал, у всякого ведь в мозгах своя логика, а для полиции все вокруг всегда преступники, кроме нее самой, само собой. Папуля тоже не преминул тут подсунуть шерифу пару бактерий лести:
– Такому, говорит, достойному джентльмену надлежало бы давно в белом доме посиживать, а не торчать тут в Техасе среди разных сволочей и подонков.
Эбернати после такого приятного откровенья и вовсе расцвел.
– Вы, Хогбены, говорит, хоть и не такие как положено бы быть нормальным человекам, но все же не такие уж и плохие как оно сперва кажется. Прощаю вам на сей раз все ваши проказы, но только вы должны все починить и исправить, как оно все до того и было, и понятно, возместить все возникшие убытки.
Нам с мамулей пришлось тут, конечно, порядком попотеть перетаскивая все хозяйство из неиспорченного прошлого в испорченное настоящее. Но, в конце концов, все прекрасно возвернулось на свои прежние, законные места и выглядело так, будто ничего случившегося тут вовсе и не случилось и представление поехало дальше. Как говорит дедуля, когда ему бывает надоест дрыхнуть: «Shou must go on!» – что означает вроде как – представление должно топать дальше несмотря ни на какие эки и воки. Вот оно и потопало дальше.
Ну, а потом все потопали по домам. Только цирк этим еще не кончился, то есть сам-то цирк чудес давно уже покатил дальше, в другие неизвестные края, а вот шериф Эбернати вдруг ни с того ни с сего сильно на нас окрысился, как вроде мы ущемили его шерифское высокое достоинство. Может, конечно, и ущемили, но ведь вовсе не со зла же, а разве чтобы немножко поразвлечь публику, так что не из-за чего, вроде бы, и обижаться. Зрителей-то там, правда, был полон цирк и все они прекрасно видели как там шериф на шерифе скакал, ну и сарафанное радио, конечно, вовсю заработало и стали тут валить на нас все грехи, дескать, мы колдуны и не уважаем ни шерифа, ни закон и клеймить всякими грубыми и неприличными выраженьями.
– Эти Хогбены, мол, известные пройдохи им и вся радость-то в жизни только, чтоб простым человекам вреда побольше причинить они, де еще и похуже самих русских будут. Хотя они-то может и есть эти самые русские! Неизвестно ведь откуда они и вообще тут в наших краях взялись.
Да и шериф уже совсем грубо и откровенно развыражался: «Или тикайте отсюдова, нехристи чертовы, говорит, или я за себя не отвечаю – сомну, сокрушу и низвергну!»
А нам-то такое ведь уж не впервой, мы Хогбены прочных гнезд сроду нигде не вили – у нас и вся жизнь-то всегда на колесах. Сложили мы поскорей пожитки да и смотались куда глаза глядят.
Такие вот штуки бывали у нас в Кентукки, хотя может и ананасы в Техасе.
Принцесса на дереве
Когда я был еще совсем маленький, а было это, по правде сказать, давней чем давным давно, то был я такой дремучий наивняк, что и сам до сих пор удивляюсь, как такая наивность вообще возможна. И такое всякое глупое со мной порой случалось и приключалось, чего с другими и сроду-роду не случается и не приключается. Поскольку они, видно, не такие наивные и давно уж сообразили, что мир полон не одних чудес и радостей, но и всяких пакостей и гадостей, а я этого сперва в упор не замечал. Все в мире казалось мне таким чудесным и прекрасным, даже и крокодил в зоопарке был просто заколдованной принцессой и стоило его лишь куда следует поцеловать, как он тут же бы и стал сказочной красавицей.
Мамуля мне не раз уж говорила, да только все напрасно, ведь покуда своего ума не поднаберешься, то и чужие мозги – без всякой пользы.
– Сонк, говорила мамуля, не развешивай уши, не будь олухом!
А я и не развешиваю, просто уши у меня от природы такие развесистые получились. Хотя, видно, все же развешивал, со стороны ведь оно всегда видней. И папуля тоже мою простоту замечал и не забывал при случае ехидное словцо подпустить да и мамулю заодно подколоть:
– Весь в тебя паренек-то пошел, – бывало вякнет, – ишь, пупсик какой лопоухий! А у нас Хогбенов ушастиков отродясь не бывывало.
Хотя и сам-то он ведь какой еще пупсик! И лопоухий да и алкан каких еще поискать: в пять минут, может целое ведро мамулиной маисовой бражки выдуть. И лучше бы на себя почаще в зеркало поглядывал! У самого-то уши безразмерные все равно как у слона, просто паруса какие-то – не папуля, а чистый фрегат! А глаза так прямо надувные шары – такие разве у рыб или марсиан бывают, а у нормальных людей таких сроду не встречается. Да еще и красные, как у кролика и почти что на самый нос (видать, что от сивухи) съехали. Правда, и нос-то такая кривулька, что и носом назвать стыдно да и пылает словно мухомор, а вместе с глазами образует прямо созвездие из трех светил. Мне про такие тройные солнца прохвессор Гэлбрейт как-то трепался, он мне вообще про многое такое научное рассказывает, поскольку сидеть в бутылке одному ему, и венику ясно, утомительно.
И угораздило же меня от такого папули родиться! Хотя вот дедуля на мой счет совсем иных мнений:
– Ниче, говорит, разовьется малец, какие его годы, а в большие-то уши еще и лучше слышно. А что наивный, так ведь еще не значит что дурачок, а просто верящий в доброты и щедроты мира. А вот родитель-то его, так отродясь умом не блещивал, потому и вырос из него ходячий комплекс разнообразных неполноценностей.
И еще дедуля такое высказал про Папулю: «Что, дескать, ежели строго и по совести разобраться, то папуля и не человек вовсе выходит, а скорей аппарат по перегонке спирта в мочу и обратно». Такое новшество папуля и в самом деле выдумал из экономии, чтобы ничего даром не пропадало, хотя всякие такие вот едкие дедулины замечания вовсе не для папулиных раскидистых ушей. Ежели он чего-то такое, даже и слегка криктически саркастикческое, услышит, то и загуляет тогда на целый год, такой уж он сверх обидчивый.
Папуля на всякие такие дедулины приколы обычно помалкивал, возразить-то ему нечего – он ведь сроду никакой не супермен, хотя сам себя таким и считает. Но хоть и считает, да только вечно как-нибудь да пролетает (хотя он вроде и не пролетарий, а алкаш) и попадает то впросак, а то и просто во всякие переделки. Оттого-то, видать, постоянно и закладывает, дабы самоуверенность в себе сивухой укрепить. А чтобы понапрасну не тратить на всякое лишних нервов: обычно так самоуглубляется, что становится просто глухим как кирпич и ничем его тогда не прошибешь, даже ежели и бомбой ему по котелку шарахнуть.
Когда братцы Хейли, позапрошлым еще летом, накопали кругом волчьих ям, чтобы в них проходящие бродяги и алканы залетали (это у них был, вроде как такой юмор) – папуля самый первый туда и загремел со всеми своими причандалами, костями то есть, другого-то какого добра у него не завелось. А эти подонки Хейли ржут из-за кустов, глядя как папуля из ямы крабом – на четырех костях выкарабкивается. Мы с мамулей, правда, этим гадам за все их гнусные проделки после хорошенько всыпали, так что будут теперь знать наших!
Хотя могут ли еще чего-то знать эти подонки, когда они уже и вообще откинули копыта? Правда, в рай-то их уж точно не пустят, ведь если такие обормоты на небесах угнездятся, то и рай уже совсем не рай будет. Не знаю вот только, куда это славное ружьецо запропастилось, из которого тогда мы этих выродков так славно укокошили, оно бы иной раз и очень даже пригодилось. Из такой берданки и любого динозавра или мастадонта в два счета уложишь, только вот их что-то давненько уж не видать, никак в теплые края переселились? Надо бы подразузнать у нашего прохвессора.
Но папуля даже и после таких позорных ахронов все еще хорохорится, дескать, он самый крутой и мощный мужик во всех штатах. Хотя ежели по честности, так просто супермен местного разлива, рыцарь невинного образа или скорей уж винного. Вот, видно, я в него-то и пошел, такой наивный мечтатель или просто неудачный «екземпляр еволюции» (такие словечки прохессор, который у нас в бутылке, частенько употребляет, ну и я тоже поднахватался, ученье ведь, как ни крути – свет, а знание – сила). Мамуля же по сравнению с папулей, так она вся такая мудрая-премудрая, прямо как Василиса из сказки, которая премудрая. И с ней никогда ничего такого глупого и непутевого сроду не случается, она как и дедуля, вроде все уже давно наперед знает.
А со мной вот вечно приключаются всякие неожиданные фокусы и штуки, но не от глупости, понятно, а скорей уж от незнанья. Сперва-то ведь толком-то ни в чем особенно не волокешь и разве что со временем того да сего поднахватаешься, потому, видать, и говорится, что опыт – ум дураков. Хотя без опыта и никакого ума-то сроду не бывает. Даже вот и звери своих хитростей лишь постепенно набираются, а до этого-то они просто пушистые милые, но совсем глупые тюфячки. За это-то их, как видно, и любят.
Мы-то, Хогбены, по правде говоря, и во все-то времена, чаще всего таскались по свету туда да сюда и кое какого ума-разума, ясно что, поднабрались, но долго-то, правда, нигде не задерживались. Во всех этих земных краях местные аборигены вечно утомляют нас своими любопытствами, досаждают глупыми расспросами и лезут не спросясь прямо в душу, все равно как пароход в задний проход. И хотят непременно всеми твоими мозгами руководить и управлять, и так внедриться в твою собственноличную жизнь, будто они какие-нибудь там ангелы предохранители. Я, конечно, многое нынче уже и подзабыл из-за давности прошедших времен, так что не удивляйтесь ежели порой не то словцо брякну или чего-то не в то место влеплю. Человекам ведь свойственно ошибаться, даже если они и три раза грамотные прохвессоры, а мы-то, как они говорят, всего лишь мутанты. Хотя ежели хорошенько поразобраться, так и все прочие существа тоже мутанты и игрушки этой самой тетки, как ее там прохвессор все время поминает – Евалюции.
Жизнь ведь – загадка, даже и для самой науки, это и самые ученые прохвессоры признают. Ни на какой ведь вещи прямо-то не написано, что она такое и как она сама по себе называется, вот и догадывайся всяк как сумеет! Так и именует стар и млад все на свой лад. А многие вещи и вообще имеют всего лишь названия, а сами-то вовсе не существуют. Даже вот и наука: про нее много чего всякого болтают, де она то и се может, но ни увидеть ни пощупать её саму-то невозможно: видны разве ее следы да плоды, да еще эти чокнутые прохвессоры про нее вечно болтающие. Но вот где она сама – ей и самой-то непонятно. Одни лишь звуки – вот вам и все науки! Так вот и всякое многое другое да и прочее – одни слова да намеки, а никакой тебе явственной и очевидной точной ясности.
Все как-то даже уж черезчур обманчиво устроено: подумаешь, что лопатой надлежит лопать, а лопают оказывается ложкой, хотя ею вроде можно только чего-то, куда-то ложить, такая вот несусветная во всем неразбериха. И с граблями то же самое, по названью похоже это самый подходящий инструмент, чтобы грабить, но гангстеры почему-то предпочитают револьверы. Хотя где-то на иных планетах, вполне может быть, грабят банки и граблями, в жизни ведь чего ни бывает.
Но чего-то я потопал не в ту степь, а хотел ведь просто сказать, что некоторые типы вечно суют свои нюхалки не в свои корыта, а иные бывают уж и совсем назойливые, вроде братцев Хейли и лезут без мыла и вазелина в твои ближние. Но к таким ближним лучше всего не приближаться, а держаться от них подальше, как от ядовитых рептилов, что мы и делаем.
Таким ядовитым типам, что бы ты там ни делал – все всегда не по вкусу, как вроде ты совсем уж кретин ни разу не развитый! Только крошка Сэм нас обычно и спасает от всяких их человеколюбивых приставаний. Ведь ежели он как следует разорется, то и все соседи в округе мигом затыкаются и оставляют нас в покое. Они, правда, жалуются потом шерифу, что крошка Сэм орет, как полоумный, а ребенку вот может просто голос развивать надо. Он может еще каким-нибудь супер тенором станет, вроде этого итальянского тенорозавра, как его там – Лучшеано, не помню точно – Поверни или Повороти? Потому-то вот мы вечно и переезжаем. Как ни крути, но и правители и соседи вечно портят тебе жизнь, и даже самые мелкие козявки нас не жалеют, а так и норовят укусить. А от перемены места, как дедуля верно говорит, попадаешь лишь из одного идиотизма в другой.