Справедливость: решая, как поступить, ты определяешь свой путь

«Вы знаете, справедливость – ужасный тиран», – писал Трумэн в письме домой, подразумевая дисциплину, которую ему приходилось поддерживать среди своих подчиненных, строго, но справедливо наказывая нарушителей. И одновременно он давал им на войне лишнюю ночь отдыха, рискуя предстать перед военным трибуналом, а много лет спустя часто посещал предприятия, принадлежавшие бойцам Батареи D, чтобы помочь им держаться на плаву.

После войны Трумэн открыл магазин одежды, который просуществовал достаточно долго, чтобы зародить надежду и ощущение, что невезение закончилось. Однако этот магазин оказался очередным неудачным предприятием, оставившим кучу долгов. Трумэн считал себя обязанным их погасить и занимался этим делом даже 15 лет спустя – в начале своей политической карьеры.

Фактически именно долги и вынудили его заняться политикой. «Мне нужно есть», – сказал он, когда смиренно пришел к армейскому приятелю Джиму Пендергасту, племяннику всемогущего политического босса Канзас-Сити. Томас Пендергаст, контролировавший все должности в штате, благосклонно отнесся к другу своего любимого племянника и дал ему возможность баллотироваться в 1922 году на пост судьи округа Джексон.

Если бы мы писали статью о каком-нибудь коррумпированном политике, жизнь, какая в реальности была у Трумэна, вызвала бы сочувствие даже у самой циничной аудитории. Он был хорошим человеком. Служил своей стране. Он видел, как его отец поучаствовал в местной политике, заняв в 1912 году должность контролера дорог в Грандвью (Миссури) – должность, где коррупция не просто являлась обычным делом, а была признана и фактически составляла часть политического процесса. И тем не менее отец Гарри, несмотря на бедность, не поддавался искушению обманывать соседей и набивать собственные карманы. Эта работа подточила его, и через пару лет он умер, оставив семье одни долги – традиция, которую Гарри, похоже, был настроен продолжить.

Итак, Гарри Трумэна, разорившегося и отчаянно нуждающегося в работе, вовлек в политику один из самых коррумпированных и богатых людей страны, причем предложенная должность была близка к той, что занимал его отец. Шанс заработать! Показать жене, что он особенный. Занять свое место в мире.

Однако, по словам Пендергаста, он проявил себя как «самый своевольный чертов мул в мире». Затеяв строительство окружного суда, Трумэн за свой счет проехал тысячи миль, чтобы найти подходящие здания и архитекторов. После начала работ он каждый день наведывался на стройплощадку и контролировал их ход, не допуская воровства, мошенничества или халтуры. «Меня учили, что расходование государственных денег – вопрос общественного доверия, – объяснял он, – и я никогда не менял своего мнения на этот счет. Никто никогда не получал государственных средств, за которые я отвечал, если не оказывал честные услуги». Подрядчиков из политической машины, отправленных к Трумэну, шокировало то, что он действительно хотел проводить тендеры и, похоже, не отдавал предпочтение местному бизнесу перед более эффективными компаниями из других штатов. Он говорил, что контракты получат те, кто предложит самую низкую цену. Позднее политик подсчитал, что за время пребывания в должности он мог украсть у округа полтора миллиона долларов.

На деле он сэкономил во много раз больше.

Биограф Дэвид Маккалоу писал: «30 апреля 1929 года, когда Гарри распределил более 6 миллионов долларов по дорожным контрактам, появилось решение о невыполнении им обязательств на сумму 8944,78 долларов – старые долги галантерейного магазина». Тем временем его мать вынужденно оформила еще одну закладную на ферму. Но когда одна из его новых дорог отрезала 11 акров[20] от ее территории, он счел, что должен отказать ей в обычном возмещении от округа – дело принципа, если учесть его должность.

«Похоже, в округе Джексон разбогатели все, кроме меня, – писал политик своей жене Бесс. – Я рад, что могу спать спокойно, даже если тебе и Марджи тяжело оттого, что я так чертовски беден». Он сознавался дочери в своих финансовых проблемах, но с гордостью говорил, что старался оставить ей «то, что (как уверяет господин Шекспир) нельзя украсть, – почтенную репутацию и доброе имя».

Так уж случилось, что именно эта разочаровывающая и упрямая разборчивость в итоге и нарушила местечковость карьеры Трумэна, так сказать, вытолкнув его наверх – на свободное место в сенате штата Миссури. Конечно, свой человек в Вашингтоне – дело хорошее, однако Пендергасту, который знал, что Трумэна нельзя попросить сделать что-либо неэтичное, хотелось держать на местной должности кого-нибудь более типичного, более покладистого.

Разумеется, людям в Вашингтоне все представлялось совершенно иначе. Те, кто не именовал Трумэна деревенщиной, называли его «сенатором Пендергаста», полагая, что он куплен с потрохами. Все, что мог Трумэн, – возвращаться к Марку Аврелию, в частности к фрагменту, который он пометил: «Верно! Верно! Верно!»

«Если другой поносит тебя или ненавидит, если они что-то там выкрикивают, подойди к их душам, пройди внутрь и взгляни, каково у них там. Увидишь, что не стоит напрягаться, чтобы таким думалось о тебе что бы то ни было. Другое дело преданность им – друзья по природе»[21].

В качестве сенатора Трумэн тянул лямку в безвестности, не производя впечатления на общество, до 1941 года, когда его подкомитет по мобилизации приступил к расследованию контрактов военного времени. Здесь внезапно пригодился его опыт борьбы с искушением и муниципальной коррупцией: он знал, как работает система, знал, где собака зарыта. Трумэн наблюдал за тем, с какой лицемерной дотошностью политики и пресса проверяли деньги Нового курса[22], предназначенные для помощи отчаявшимся беднякам. Он не собирался мириться с расточительством, которое те же самые круги соглашались допустить, когда речь шла об оборонных подрядчиках.

Этот «Комитет Трумэна», как выразился журнал Time в 1943 году, «заставил покраснеть членов кабинета министров, руководителей военного ведомства, генералов, адмиралов, крупных бизнесменов, мелких предпринимателей и профсоюзных лидеров». В итоге американские налогоплательщики сэкономили около 15 миллиардов долларов, а несколько коррумпированных чиновников, включая двух бригадных генералов, оказались в тюрьме.

«Я надеюсь создать себе сенаторскую репутацию, – писал Трумэн жене, – хотя если проживу достаточно долго, то успею сделать так, чтобы мечты о больших заработках вышли из моды. Но тебе придется многое вынести, если я это сделаю, потому что я не стану продавать влияние и вполне готов к тому, что меня будут проклинать, если буду действовать правильно»[23].

Возможно, сегодня – с нашими обширными (хотя и недостаточными) законами о финансировании избирательных кампаний и другими формами соблюдения законодательства – все это кажется довольно незначительным. Из-за того, что коррупция воспринимается очевидно отрицательным и постыдным делом, легко не заметить, насколько примечательной и исключительной была честная политическая жизнь Трумэна: одно дело – пытаться держать руки чистыми, другое – ухитряться делать это в среде воров.

Возможно, вы не понимаете, почему важно, что президент настойчив в желании самостоятельно оплачивать почтовые расходы за письма, которые посылает своей сестре: «Потому что они личные. В них не было ничего официального». Но в том-то и дело. Вы либо принадлежите к тем людям, кто проводит подобные этические линии, либо нет. Вы либо уважаете этот кодекс, либо нет.

Что убедило Рузвельта выбрать Трумэна кандидатом в вице-президенты? Именно эта честность и построенная на ней репутация? Или Рузвельт выбрал его потому, что тот не представлял особой угрозы? Мы знаем лишь, что в апреле 1945 года Рузвельт скончался от инсульта во время отдыха в Уорм-Спрингс (Джорджия), и внезапно обычный человек стал президентом[24].

Хотя ранее ни искушение деньгами, ни соблазны славы никак не отразились на его характере, вполне простительно было предположить, что это сделает абсолютная власть. Однако и она не повлияла на самодисциплину Трумэна. До вступления в должность он был пунктуальным человеком. Это прививалось еще в школе, где от учеников требовалось, согласно правилам, «проявлять пунктуальность; быть послушными по духу; последовательными в действиях; прилежными в учебе; вежливыми и уважительными в манерах». Но и теперь, когда он стал президентом и все его безропотно бы дожидались, опоздание представлялось для него немыслимым делом. Один из его сотрудников объяснял: «Если он, уходя на ланч, говорил, что вернется в 14:00, то непременно возвращался не в 14:05 и не в 13:15, а именно в 14:00».

Четверо часов на столе «Резолют»[25], еще двое в Овальном кабинете и одни на запястье. Размеренный темп ходьбы, к которому его приучили в армии, – неизменные 120 шагов в минуту. Сотрудники гостиниц и репортеры могли настраивать собственные часы по распорядку дня Трумэна. «О, он выйдет из лифта в 7:29 утра», – говорили они, когда он приезжал в Нью-Йорк.

И он выходил! Неукоснительно!

Вскоре после вступления в должность у Трумэна произошел, как ему казалось, обычный разговор с одним из самых давних помощников и доверенных лиц Рузвельта Гарри Гопкинсом, которого прежде он отправлял с миссией в Советский Союз. «Я крайне обязан вам за то, что вы сделали, – сказал ему Трумэн, – и хочу поблагодарить вас за это». Ошеломленный Гопкинс, выйдя из кабинета, сказал пресс-секретарю: «Знаете, со мной сейчас произошло то, чего раньше в моей жизни не случалось… Президент только что меня поблагодарил».

Когда дочери одного из членов кабинета делали операцию в тот момент, когда ее отец находился за границей по государственным делам, Трумэн позвонил ему с новостями из больницы. После короткого разговора с одним студентом колледжа в Калифорнии он попросил того написать ему, а декана – держать в курсе оценок юноши. В разгар Берлинской блокады[26] отправил записку с соболезнованиями от Белого дома, когда в автокатастрофе погиб ребенок одного из ветеранов Батареи D. Вызвал слезы у бывшего президента Гувера, пригласив его в Белый дом после 12 лет изгнания[27]. Но впервые общественность получила возможность увидеть его личную привязанность и сопереживание чуть позже. Через шесть дней после присяги Трумэн посетил похороны Тома Пендергаста, который к тому времени уже отбыл тюремное заключение и впал в немилость, став персоной нон грата. «Какой человек пропустит похороны своего друга из страха критики?» – спросил Трумэн.

Нужно быть особенным человеком, чтобы заботиться о других, проходя, вероятно, через самый стрессовый период своей жизни и, возможно, один из самых стрессовых периодов для всех людей того времени. В тот период еще не была завершена Вторая мировая война, для предотвращения будущих мировых конфликтов создавалась ООН, а на военные цели шла первая партия урана.

«Он человек огромной решимости, – заметил Уинстон Черчилль вскоре после встречи с Трумэном. – Он не обращает внимания на щекотливость ситуации, а занимает твердую позицию». Замечательное качество, потому что следующие несколько месяцев принесут с собой экономический коллапс Европы, воздушный мост в Берлин и реализацию доктрины Трумэна.

Наиболее значимым из его решений того периода стал, конечно же, сброс атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Споры по поводу этого его решения бушуют сейчас и бушевали сразу после бомбардировки, но обычно упускается из виду тот факт, насколько мало обсуждали вопрос до нее. Всего за несколько месяцев до первых взрывов ядерного оружия Трумэн даже не подозревал о существовании бомбы! Это был военный проект и в первую очередь военное решение; позднее один генерал описал Трумэна как «мальчика на санях, который никогда не имел возможности сказать “да”. Все, что он мог сказать, – “нет”». Все было гораздо сложнее, как отметил сам Трумэн в день первых испытаний, сетуя на мир, где «машины опережают мораль на несколько столетий», и уповая на будущее, где такого не будет.

Но там, в настоящем, он сражался с безжалостным и почти непостижимо злобным врагом. Тридцатого июля 1945 года корабль «Индианаполис», который всего за четыре дня до этого доставил на остров Тиниан материалы для сборки первой атомной бомбы, был потоплен японской подводной лодкой. Погибло более тысячи человек[28], многих оказавшихся в воде съели акулы.

Мы знаем, что Трумэн решил не говорить «нет» и до конца жизни считал, что сделал правильный выбор: будучи президентом, избранным миллионами матерей и отцов, ему прежде всего надлежало защищать жизни американцев. Однако после разрушений 6 и 9 августа последствия этого решения проявились в полной мере. Испепеление более 200 000 японцев – трагедия, которая навсегда останется в истории человечества. После бомбардировки Трумэн осознал, что такую чудовищную силу ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять в руках военных. Проявив твердость, он установил гражданский контроль над ядерным оружием, который – к счастью – существует до наших дней, и больше это оружие не использовалось.

В историях о лидерстве уже практически стандартно упоминается, что на столе в Белом доме у Трумэна стояла табличка с надписью «Фишка дальше не идет»[29]. Это правда, и она действительно воплощала его подход, заключавшийся не только в вынесении сложных решений, но и в принятии ответственности за них. Однако не так известна более показательная надпись – цитата из Марка Твена, которой сегодня могли бы следовать гораздо больше руководителей: «Всегда поступайте правильно. Некоторых это удовлетворит, остальных удивит».

Правильный ли поступок – применение ядерного оружия? Тема по-прежнему вызывает споры. Однако никто не ставит под сомнение план Маршалла. Капитуляция Германии в мае 1945 года не ознаменовала окончание европейских проблем. Шестилетняя война опустошила и континент, и Британию. Около 40 миллионов человек покинули свои дома. Осиротело целое поколение детей. На огромных территориях люди остались без работы, тепла и пищи. Война унесла миллионы жизней, а последующие страдания невозможно было осознать.

Решив что-то предпринять, Трумэн и его советники активно взялись за экономическое спасение целого полушария. Он сказал Конгрессу, что ему потребуется раздать 15 или 16 миллиардов долларов. Когда Сэм Рейберн, спикер Палаты представителей, заартачился, президент напомнил, что сумма практически та же, которую комитет Трумэна сэкономил стране несколькими годами ранее. «Теперь мы нуждаемся в этих деньгах, – заявил он, – и мы сможем спасти мир с их помощью».

Но если план – целиком заслуга Трумэна, почему он не назван в его честь? Одна из причин – политическая смекалка. Другая – скромность уроженца Среднего Запада. «Генерал, я хочу, чтобы этот план вошел в историю под вашим именем, – сказал Трумэн генералу Джорджу Маршаллу, популярному стратегу военных действий союзников, которого он знал еще со времен Первой мировой войны. – И не надо со мной спорить. Я принял решение, и помните, что я ваш командир».

И вот то, что историк Арнольд Тойнби назвал «знаковым достижением нашего века», – выделение миллиардов долларов разоренным войной странам, а в некоторых случаях и бывшим врагам, – увенчалось простым актом смирения, передачей заслуг другому человеку.

В истории хватало лидеров, отличавшихся высокой личной порядочностью, но игнорировавших права человека. Трагическая ирония кампаний США в Европе и на Тихом океане – борьба против фашизма и геноцида, за демократию и верховенство закона – заключается в отсутствии единства дома, внутри страны. Трумэн вырос в бывшем рабовладельческом штате, от рабства его отделяло всего одно поколение, и он в значительной степени сохранял в зрелом возрасте отвратительный груз прошлого, связанный с подобным воспитанием. У обоих его дедов были рабы. Его родители помнили Гражданскую войну достаточно ярко – или достаточно неверно, – чтобы собственная мать Трумэна отказалась ночевать в спальне Линкольна, когда навестила сына в Белом доме.

Мы видим, как тот, кого расисты воспитали как расиста и кто в 1922 году подумывал о вступлении в Ку-клукс-клан (словно это всего лишь еще один социальный клуб вроде дюжины тех, где он уже состоял), заметно меняется. Он превращается в человека, устроившего в 1948 году десегрегацию в вооруженных силах – одну из немногих вещей, которые президент мог сделать самостоятельно. Затем он же запретил дискриминацию в федеральном правительстве, одним махом предоставив тысячи рабочих мест всем американцам вне зависимости от расы, религии или национальности. Именно Трумэн провел первый общий политический митинг в штате Техас в 1948 году, а затем стал первым президентом, обратившимся к Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP), выступив со ступеней Мемориала Линкольну. Но еще за несколько лет до этого в Седейлии (Миссури) Трумэн привел в замешательство своих соседей и родственников, затронув расовую тему. «Я верю в братство людей, – сказал он им, – не белых людей, а всех людей перед законом. Я верю в Конституцию и Декларацию независимости. Предоставляя неграм права, которые им принадлежат, мы лишь действуем в соответствии с нашими собственными идеалами истинной демократии».

Он мог пойти дальше – любой мог бы, – но и то, что он сделал, советники определили как политическое самоубийство. Он увидел, что они имели в виду, в 1948 году, когда многие южные штаты отказались от участия в национальном съезде Демократической партии в Филадельфии из-за его политики в области гражданских прав. Он признал, что потерял часть поддержки, но храбро ответил: «Всегда можно обойтись без опоры на подобных людей».

Почему он отважился на это? Конечно, потому, что верил в Конституцию и Декларацию независимости. В своей речи у Мемориала Линкольну он предвосхитил прозвучавшую 16 лет спустя знаменитую мечту Мартина Лютера Кинга – младшего, сказав: «Когда я говорю “все американцы”, то имею в виду всех американцев». Но основной причиной послужило известие об ужасной расправе в городе Монро (Джорджия) над одним чернокожим ветераном Второй мировой войны, которую явно одобряли местные политики. Жестокость и зверство этого линчевания лишили Трумэна детских иллюзий. Все понятия морали и человечности были попраны. «Боже мой!» – воскликнул он, когда ему рассказали, как в Южной Каролине сержанта Айзека Вударда вытащили из автобуса, избили, а затем ослепили – и сделал это местный начальник полиции. «Я и представить не мог, что все настолько ужасно, – сказал он. – Мы должны что-то сделать!»

И он сделал[30].

Созданная им вскоре после этого Президентская комиссия по гражданским правам существенно изменила картину правосудия в Америке, положив начало преобразованиям, которые страна и сам Трумэн откладывали слишком долго. Один советник из Белого дома отмечал, что «способность Гарри Трумэна к развитию была замечательным, замечательным явлением тех лет».

В 1950 году он узнал, что семье сержанта Джона Райса отказывают в погребении сына на всех кладбищах в Су-Сити (Айова). Райс, герой войны на Тихом океане, погиб в Корее незадолго до высадки в Инчхоне. Он принадлежал к коренным американцам и носил имя Ходящий в Голубом Небе. Трумэн, возмущенный несправедливостью, добился того, чтобы Райса похоронили на национальном кладбище в Арлингтоне со всеми воинскими почестями, а за его семьей отправили самолет. «Президент считает, что признательность страны за патриотическое самопожертвование не должна зависеть от расы, цвета кожи или вероисповедания», – говорилось в официальном заявлении.

Гарри Трумэн не походил на Франклина Рузвельта или Авраама Линкольна. Никто не видел в нем великого исторического деятеля. Мало красивых речей. Невысокого роста. Не красавец. Он не излучал силу и не выделялся элегантностью. Его решения не являлись результатом какой-то цельной идеологии. Они базировались не столько на каком-то грандиозном ви́дении будущего, сколько на чем-то более простом и доступном – на чем-то более человечном. На том, что наша совесть и самоуважение требуют от нас по отношению к другим, на том, как мы с ними обращаемся.

Трумэна нельзя назвать идеалом, и, как все люди, он продукт своего времени; к сожалению, он цеплялся за предрассудки и условности дольше, чем следовало. И все-таки Алонзо Филдс, чернокожий работник Белого дома, трудившийся там при четырех президентах на протяжении двух десятилетий, сказал, что Трумэн оказался единственным из власть имущих, кто нашел время, чтобы понять его как личность.

Сколько в мире честных политиков? А добрых? Сколько людей живут по какому-нибудь кодексу? Сколько тех, кто ставит на первое место других? «Я раз за разом читал, что он был обычным человеком, – говорил Дин Ачесон, государственный секретарь Трумэна, представитель элиты, получивший образование в Лиге плюща[31]. – Что бы это ни значило… Я считаю его одним из самых необычных людей в истории».

Возможно, ярчайшее подтверждение тому – действия Трумэна после окончания президентского срока. Решив не баллотироваться на третий срок (традицию отказа от третьего срока нарушил Рузвельт[32]), он столкнулся с реальностью при передаче полномочий Дуайту Эйзенхауэру – человеку, которым он давно восхищался, но который теперь превратился в довольно неблагодарного политического противника[33].

Напряженный день инаугурации венчал ожесточенную предвыборную кампанию с личными нападками друг на друга[34]. Эйзенхауэр победил с огромным перевесом, но особого великодушия не испытывал. Он пытался заставить Трумэна забрать его из отеля и лишь с неохотой согласился сам заехать за действующим президентом, как того требовала традиция. При этом, когда Эйзенхауэр приехал на машине в Белый дом, чтобы отвезти бывшего президента в Капитолий, он отклонил любезное приглашение Трумэна выпить кофе и просто ждал в машине, пока тот не покинет Белый дом и не присоединится к нему.

В Капитолии Эйзенхауэра потрясло присутствие в зале сына, несшего в то время службу за границей. «Интересно, кто отдал приказ Джону прибыть в Вашингтон из Кореи? – спросил Эйзенхауэр. – Кто пытается поставить меня в неудобное положение?» Трумэн, втайне спланировавший этот сюрприз для своего соперника, ответил: «Президент Соединенных Штатов приказал вашему сыну стать свидетелем того момента, как его отец приносит присягу. Если вы считаете, что таким приказом кто-то пытается поставить вас в неловкое положение, то президент берет на себя всю ответственность»[35]. Через несколько дней Эйзенхауэр отправил Трумэну письмо, в котором поблагодарил за заботливый «приказ моему сыну приехать из Кореи… и особенно за то, что ни он, ни я не знали, что это сделали вы». А затем он отплатил за его любезность тем, что не разговаривал с Трумэном еще шесть лет.

Трумэн вернулся из Вашингтона в Индепенденс (Миссури). В этой поездке его машина впервые за почти десятилетие остановилась на красный свет. Позже репортеры спрашивали его, что он сделал в первый день отставки. Он ответил: отнес чемоданы на чердак. Трумэн безболезненно возвратился к жизни обычного человека, которым был до президентства. Однажды кто-то видел, как он вышел из машины на обочину, чтобы помочь фермеру согнать свиней с дороги.

Как и многим другим бывшим президентам, Трумэну постоянно предлагали должности-синекуры, способные обеспечить его финансово. Он отклонил их все. «Я лучше умру в доме призрения, чем стану заниматься подобными вещами», – говорил он. Страна начала опасаться, что так и произойдет, и была вынуждена – несомненно, к серьезному смущению Трумэна – учредить первую президентскую пенсию.

Когда Трумэн проводил награждение медалью Почета, он несколько раз отмечал, что предпочел бы иметь такую медаль сам, нежели быть президентом Соединенных Штатов. Однако в возрасте 87 лет он заранее от нее отказался. «Я не считаю, что совершил что-либо, заслуживающее награды – от Конгресса или иной, – писал он. – Это не значит, что я не ценю то, что сделали вы и другие, потому что ценю и добрые слова, которые были сказаны, и само предложение меня наградить».

Медаль Почета вручается за героизм в бою, и он полагал, что нельзя менять правила ради него – даже если он ставил эту награду выше всего остального.

Таков он был.

Таков пример, которому мы должны стараться следовать.

Даже если мало кто с нами соглашается. Даже если это не особо вознаграждается.

Мы должны понять: справедливость – не то, что мы требуем от других людей, а то, что мы требуем от себя. Она – не предмет разговоров, а образ жизни. Она также не обязана оставаться абстрактной вселенской вещью. Она может быть практичной, доступной и личной. Итак, с чего лучше начать?

Справедливость – это…

…стандарты, которых мы придерживаемся.

…наше отношение к людям.

…обещания, которые мы выполняем.

…прямота наших слов.

…верность и щедрость по отношению к друзьям.

…возможности, которыми мы пользуемся (и от которых отказываемся).

…вещи, которые нас волнуют.

…перемены, которые мы приносим людям.