Царь и схимник

Камергер непокорно мотнул головой, однако возражать воле царя не стал. Подошел к секретеру из карельской березы, сдвинул на нем в сторону чернильный прибор, и секретер отъехал в сторону, обнажая тайный проход в кабинет императора, находящийся на третьем этаже Каменоостровского дворца. Федор Кузьмич взял один из канделябров, зажег свечи и, кряхтя, словно столетний старец, стал подниматься вверх.

Отсутствовал он довольно долго, но вскоре появился с кипой различных бумаг, среди которых виднелась папка телячьей кожи.

– Вот именно там! – Александр указал на кожаную папку. – Читай, что написано.

– Да здесь записано, Ваше Величество, что юродивую Ксению Петербуржскую погребли на Смоленском кладбище, – камергер поджал губы и перелистнул листок. – Ага, есть еще: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. На сем месте положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего, в ранге полковника, Андрея Феодоровича. Осталась после смерти мужа в 26 лет, странствовала 45 лет, всего жития ее было 71 год, называлась «Андрей Феодорович»».

– Дальше, дальше, – нетерпеливо потребовал Александр.

Федор Кузьмич перекинул еще несколько страниц, и внимание его привлекла новая запись:

– Здесь вот еще про нее записано. Только это касается уже вашего батюшки. «Часто прихожане Смоленской церкви слышали таковы слова пророчицы Ксении: “Скоро плакать на Руси будут. Как войдет он во врата сии, всей жизни ему будет столько, сколько букв над воротами в речении библейском!” Григорий Пильников, один из архитекторов Михайловского замка, обнародовал, что мрамора для отделки Воскресенских ворот не хватило, тот был взят со строительства Исаакиевского собора и что одна из мраморных плит уже укреплена над воротами замка. А надпись на плите гласила: “ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ”».

– Вот, именно это! – воскликнул император. – В надписи – сорок семь букв! Батюшку моего убили за несколько недель до сорокасемилетия! И это мой грех! Я не имею права быть не только царем Государства Российского, а и вообще человеком! Только покаяние может исправить равновесие природных сил… Но дальше где-то есть о цесаревиче. Найди!

– Не извольте сомневаться, все записано, – Федор Кузьмич перевернул несколько листов и прочел еще одну молитву блаженной Ксении: – «Боже! Даруй царю Твой суд и сыну царя Твою правду. Во дни его процветет праведник, и будет обилие мира по свержении врагов его, доколе не перестанет луна. Но не предстанет он перед Тобой государем, а схимником…»

– Это явно не про батюшку моего предсказано, – уверенно произнес император. – Войн в его царствование не происходило, а то, что он стал гроссмейстером масонского ордена, лишь помогло определить, каких царедворцев гнать надобно не только из дворца, а вообще за пределы России.

– Это и вам помогло избавиться от масонства, Ваше Величество, – подсказал камергер.

– Так да не так, – отмахнулся Александр. – От этого гнилья скоро не избавишься. Среди дворян не особо почитают евреев, однако с легкой руки графа Голицына все стремятся записаться в масонскую ложу, будто еврейская лавочка и масонская ложа – это совсем разные вещи. Благо, я приказал выпустить манифест о запрете тайных обществ. Вот и будет брату моему попечение за державу Российскую.

– Константину?

– Нет, Федор Кузьмич, в этот раз ты ничего не угадал, – обрадовался император и как ребенок захлопал в ладоши. – Константин – слишком добрый и капризный. Настоящему государю не след быть снисходительным к пожирателям земли Русской. Я как мог управлялся с ними, но и моих стараний недостаточно. Если бы батюшка был жив, он Россию давно очистил бы… Я много неправого сделал, когда в первом же месяце моего царствования отменил все батюшкины вердикты и законные непослушания праву Государства Российского. Ну да ладно. Ты утром оповести моих братьев, что сегодня мы идем на литургию в лавру Александра Благоверного. Им надлежит быть со мною, дабы принять благословление от митрополита Серафима. А теперь я почивать желаю…

Камергер принялся готовить Александра ко сну, и тот ни словом больше не обмолвился. Лишь ложась в постель, он наказал Федору Кузьмичу прочитать вечернее правило. Делать это разрешалось только самым близким членам царского семейства, но бывший казак Овчаров уже давно себя чувствовал частью семьи российского императора. Возведенный в чин камергера, в который мог быть зачислен только дворянин высокого звания или же войсковой генерал, Федор Кузьмич всю свою жизнь посвятил Государю царства Российского.

Он отправился в царскую часовню, находящуюся на этом же этаже, и принялся совершать вечернюю молитву по старообрядческому канону. Федор Кузьмич в отличие от Александра никогда не кидался к различным проповедникам, какими бы модными они ни были. Казачку Феде Овчарову отец с матерью с ранних лет доходчиво объяснили, отчего патриарх Никон узаконил «щепотную» религию. Но не получилось у нелюдя-патриарха обесчещивание земли Русской: царь Алексей Михайлович сослал-таки властолюбивого упыря дожидаться своего конца в Белозерский монастырь, только никонианская «щепотная» религия была утверждена в декабре 1666 года на Московском Соборе четырьмя иноземными патриархами. Крови никонианами было пролито столько, что старообрядчество до сих пор находилось как бы в забвении. Все прорицатели, юродивые и отшельники сохраняли строгий православный обряд поклонения Богу, который привез на Русь сам Андрей Первозванный – один из наиболее близких к Христу апостолов.

Федор Кузьмич не раз пытался объяснить Александру суть разницы обрядов: дескать, никониане всегда крестный ход совершают против часовой стрелки, против движения Солнца, а значит, против природы и Бога, тогда как старообрядцы держатся первых заповедей и крестный ход их идет по Солнцу, то бишь посолонь. Казалось бы, малая толика распознавания патриарших ошибок, но именно это доказывает, чему человек молится и кому поклоняется.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что вся православная Россия с середины семнадцатого века поклоняется рогатому? – усмехался император. – Тогда наша держава давно погибла бы. Важно не то, в какой храм ты пришел, а зачем. Если ты пришел к Богу с чистыми помыслами и чувством раскаяния, то в каком бы храме ни молился, Бог услышит тебя. Ибо если человек – праведник, то и молитва его становится праведной, на какой бы литургии она не была провозглашена.

Федор Кузьмич придерживался своего мнения, однако с государем не спорил…

Во время молитвы в часовню заглянули два чернеца и епископ Фотий – настала пора совершать утреннюю молитву. Так вечернее правило у Федора Кузьмича плавно перетекло в утреннее, но он не стал сетовать. Может быть, Господь действительно управляет поступками Государя?

Несмотря на конец лета, рассвет наступил рано, и выглянувшее из-за горизонта светило бросило несколько веселых лучиков на разноцветные оконные стекла. Утреннее правило закончилось. Камергер послал нарочных к великим князьям Константину и Николаю, чтобы те не опоздали на литургию в Александро-Невскую лавру. Благо, Константин недавно прибыл из любезной ему Варшавы и собирался какое-то время задержаться в Петербурге.

К моменту богослужения царская семья была почти вся в сборе. Не хватало лишь супруги императора Елизаветы Алексеевны. Царицей эту даму никто никогда не называл. Так звали мать Александра Марию Федоровну, которая до сих пор помогала сыну необходимыми женскими советами, а иной раз настаивала на вынесении некоторых политических вопросов в Сенат или даже в Государственный совет.

Царица некоторое время холодно относилась к своему сыну, который добился власти только через гибель отца. Но видя, как тот часто кается священнослужителям, ибо чувствует за собой косвенную вину в смерти родителя, Мария Федоровна сменила гнев на милость и многое прощала сыну. Она не обращала внимания даже на тот факт, что император часто посещает храмы отнюдь не православных конфессий, ибо понимала, что ее сын воспринимает Бога как Единого Творца и для него не имеет значения, где молиться. Тем не менее на двунадесятые праздники и на Пасхалию царь неизменно бывал в лавре Александра Невского.

На этот раз праздника никакого не было, только через несколько дней должен был наступить Индикт[21]. Митрополит Серафим вел литургию как обычно, но по исполнении евхаристии призвал братьев императора к амвону, где перед ними на аналое лежало Евангелие.

Оба великих князя, положив правую руку на священную книгу, обещали исполнить завет, данный императором Александром I, и закрепили духовный союз претендентов на престол. Именно о таком союзе до сих пор беспокоился государь. Мария Федоровна тоже разделяла мнение царствующего сына: наследником царского престола должен был стать не бесхарактерный и добрый Константин, а его жесткий и принципиальный брат Николай.

После литургии митрополит Серафим пригласил царское семейство в трапезную залу, дабы откушать и отметить закрепленный союз.

Александр, улучив минутку, отвел владыку Серафима в сторону и прошептал:

– Ваше святейшество, извольте на Индикт устроить мне панихиду с первыми петухами. Только не надо светло-торжественного облачения.

– Господь с вами, Ваше Величество, – принялся креститься митрополит. – Что вы такое говорите?! По живому царю – отпевание?!

– Je vous le dis tout cru[22]. Я по отъезде куда-либо обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе. Так ведь? Но предстоящее путешествие мое не похоже на прежние, – возразил император. – Я отъезжаю в Таганрог. Это будет не простая поездка, уверяю. Поэтому и велю исполнить, что просил. К тому же здесь почивают мои малолетние дочери. Да будет мой путь под кровом этих ангелов. И на прощание хочу перемолвиться со старцем Алексием. Надеюсь, он не ушел в затвор?

– Никак нет, Ваше Величество, – склонился перед ним митрополит. – Давеча схимник Алексий сам вас поминал.

– Вот и ладно, – удовлетворенно кивнул Государь. – Значит, произойдет то, что я предчувствую и жду с нетерпением…

Несколько дней, по виду таких же размеренных и чинных, как остальные дни надвигающейся осени, прокатились быстро. Только митрополит Серафим не находил себе покоя. Шутка ли? По живому царю совершать отпевание! Что это вздумалось императору прощаться с миром, хотя едет только в Таганрог, а не на поле битвы?

Тем не менее просьба императора была в точности выполнена, и на Индикт, в четыре часа утра настоятель лавры Александра Невского митрополит Серафим готов был исполнить обряд отпевания. Правда, настоятель изволил ослушаться Государя и облачился в саккос[23] рытого малинового бархата по золотому грунту. Два архимандрита и братия тоже почли должным облачиться не на простой чин отпевания.

Царь не заставил себя ждать и прибыл к четырем утра с четвертью. Как только он вошел в помещение собора, служба началась.

Император сначала стоял в левом церковном приделе возле раки с мощами благоверного князя Александра, но затем подошел к митрополиту и встал на колени, попросив держать Евангелие у него над головой. Настоятель Серафим так и сделал, заметив при этом, как по лицу Александра катятся крупные слезы. Император не скрывал их и даже не пытался промокнуть лицо платочком.

Митрополит не стал прерывать службу: ведь слезы человеку приносят радость и очищают его грешную душу. Видимо, недаром император просил об отпевании – он что-то чувствовал, только не мог выразить этого в словах. Хотя иногда и слова бывают не нужны. Настоятель лавры благословил раба Божьего Александра и пожелал помощи в делах грядущих, дабы отвратить императора от смертных дум. Тот встал с колен и вновь выразил желание повидаться со схимником Алексием.

Келейник отца Алексия провел императора в спальный корпус лавры, остановился у одной из дверей и постучал в нее со словами:

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитвами Отец наших и всех святых да будет воля твоя…

Из-за двери после непродолжительного молчания послышался голос старца:

– Аминь!

– Входите, Ваше Величество, – поклонился келейник императору. – Старец Алексий ждет вас.

Дверь перед государем открылась, и он увидел в полутемной тесной монашеской келье самого старца, который все свои дни проводил в молитве и редко с кем соглашался разговаривать.

Стены кельи наполовину были обиты черным сукном. К северной стене крепились низкие нары, на которых стоял свежесколоченный некрашеный гроб. Гроб был пуст. У восточной стояло большое деревянное распятие, а возле Креста Господня виднелись нарисованные на холсте предстоящие Дева Мария, евангелист Иоанн и Мария Магдалина.

Император перекрестился и отвесил земной поклон Кресту Господню.

– Входи, Александр, я давно ждал тебя, – старец обернулся к императору и показал ему рукой на деревянные нары – единственное место в келье, где можно было присесть, но на котором стоял гроб. – Я раньше ждал тебя: после того, как ты ездил к Серафиму, в Дивееву пустынь. Но человек предполагает, а Бог – располагает. Видать, тебе не с руки было. А просто так к молитвенникам приходить не след.

– Что верно, то верно, – согласился император. – Только откуда тебе известно мое путешествие к отцу Серафиму Саровскому?

– Сорока на хвосте принесла, – улыбнулся старец. – Да ты присядь, Государь, гроб нам не помеха. Скоро предстоит мне ответ держать перед Высшим судом, вот и сплю в гробу. Обживаю свою последнюю постель, – старец подошел к нарам, отодвинул гроб чуть в сторону, посадил на краешек нар императора и присел сам. – Знаю, что не только к отцу Серафиму ездил, – продолжил он. – Так ведь?

– Так, – подтвердил император. – Я пять лет назад ездил на Валаам. Поехал один, запретив кому-либо сопровождать меня хоть издали. Вместе с братией простаивал долгие монастырские службы и ничуть не уставал!.. Однажды на раннюю литургию явился слепой старец, живущий в одном из скитов на острове. До монастыря слепец дошел сам, но войдя в храм, случайно оказался возле меня. Он поднял меня с колен и руками ощупал лицо. Видимо, почувствовал, что я чужой в монастыре, потому и спросил, кто я. «Раб Божий», ответил я. Слепец еще раз провел рукой по моему лицу и чуть слышно произнес: «Все мы рабы Господа нашего. Только когда будешь жить в скиту, в утреннее и вечернее правило включай тропарь Богородице: «Царице моя преблагая…» Я ничего не смог ответить тогда, – Александр на секунду замолчал. Потом продолжил: – Не смог ответить потому, что в смятении чувств не способен был что-то произнести.

– Оно и правильно, что не поблазнилось[24], – согласно кивнул старец Алексий. – Однако же намедни наш настоятель после литургии великим князьям Константину и Николаю пакибытие[25] учинил. Небось все по твоему, Государь, завету?

– Вестимо, так, отче, – склонил голову император. – За державу нашу болею. А Николай будет истинным императором. Супротив него Константину претензий ставить не надобно. Я и завещание прежде составил. А теперь оба они благословение Божие получили.

– Вот и ладно. Значит, так Богу угодно, – согласился схимник Алексий. – Токмо не хочешь ли ты, мил человек, поведать как в Дивеево ездил?

– И то верно, – вздохнул Александр. – Исповедаться перед дорогой надобно.

В то утро отец Серафим не находил себе места. Сразу после утреннего богослужения, он принялся подметать келью, крыльцо, а потом и двор убирать. Келейником у него был пономарь Егор. И когда тот увидел, что старец собственноручно принялся за уборку, то хотел делать все сам, но старец Серафим воспротивился:

– Ты, Егорушка, займись своим делом, аки устав требует. Я же должен ко встрече великого гостя подготовиться.

Егор подивился речам старца, потому как никто из именитых гостей не сообщал о желании посетить Дивееву пустынь. Однако возражать не стал и отправился к себе в пономарню.

Не успел Егорушка сделать и двух шагов, как услышал, что по дороге к монастырю мчится коляска. От ближайшего перелеска показалась тройка породистых гнедых. Рысаки неслись во весь опор, и вскоре ко двору подкатила знатная коляска, хотя кучера в ней не было, конями управлял сам гость. Это могло бы показаться малость чудным, однако кто только в Дивееву пустынь не захаживал!

Старец поспешил навстречу приезжему, поклонился тому в ноги и молвил:

– Здравствуй, великий Государь! – затем отец Серафим взял приезжего за руку и повел в келью.

Пономарь Егорушка так и остался стоять, открыв рот от неожиданности. «Как же так? – соображал пономарь. – Государь всея Руси не может приехать в гости абы как, без слуг, без лакеев, без форейторов! Да и преображенцы не отпустили бы императора без пригляду. Что деется?!»

Меж тем старец Серафим провел Государя, ибо это действительно был он, к себе в келью и усадил на лавку в красном углу.

– С дороги чаю не мешало бы откушать? – полувопросительно обратился старец к Александру.

– И то верно, – кивнул Государь. – Да ты, я вижу, успел уже самовар истопить? – Император протянул руку к стоящему рядом на столе пузатому самовару и потрогал бок.

– Верно, Государь, – поклонился отец Серафим Александру. – Ждал я тебя, потому что ни свет ни заря уже знал, что ты сегодня ко мне на чай заглянешь.

– А откуда знал-то? – удивился император. – Эх, да что это я? – махнул он рукой. – Если знал, значит, от Господа… – Александр для верности поднял правую руку и перстом указал в небо.

Старец Серафим промолчал, потому как не на все замечания отвечать надо. Он достал из тумбочки две чашки для чая и принялся разливать заварку. По келье тут же расползлись сочные запахи полевых трав, поскольку старец любил испить травяных настоев после трапезы.

Император мгновенно оценил пристрастие отца Серафима к травяному чаю и благодарно принял чашку из его рук. Отпив глоток-другой, Государь довольно покачал головой, дескать, такого чая ни в России, ни во Франции отведывать не пришлось. Посмотрев на старца, он отметил, что тот ждет от него каких-либо объяснений: ведь не для распития же необыкновенного чая Государь пожаловал в Дивееву пустынь, где сама Богородица повелела отцу Серафиму основать женский монастырь.

– К месту ли я пожаловать решил? – замялся император. – Еще с юных лет задумывался я о предназначении моем…

– Лета наша, яко паучина поучахуся[26], – кивнул старец. – Истаял еси яко паучину душу его[27]. Ну да поведай, о чем печалишься?

– Никогда и никому не говорил, но тебе как на духу скажу, – Александр перекрестился на кивот из трех икон в углу кельи. – В юности с моего беспутного согласия загублен был батюшка мой Павел Петрович. Прельстился я на речи графа Палена и иже с ним! Да Господь помог страну уберечь! Именно Господь ее уберег, а Богородица направила меня спастись от напасти нерусей у тебя в обители.

– И то верно, – согласился отец Серафим. – Не познавши корень зла, да не покаявшись, не избавишься от него. Ведомо мне житие батюшки твоего, Государь, давно ведомо. И, ежели покаяться прибыл, спаси Христос! Помогу, чем могу, с Божьего благословления. Ведь сказано: внегда подвизатися ногам моим, на мя велеречиваша[28]. Но державу нашу ожидает смута великая, ибо проникла нечисть уже и в души рабов Божьих. Сей час растет рог[29] нечестивцев. Иже императору и царству его буде в том погибель.

– Ах! – воскликнул Александр. – Ведь говорили мне и Дибич, и Майборода, и Шервуд, дескать, грядет смута неминучая… Что же им не хватает, нерусям?!

– Как что? – удивился священник. – Думу предлагать будут с брожением умов да всегдашним несогласием с волей царскою.

– А я ли не думский совет предлагал? Я ли не пытался ввести демократию? Еще матушка моя Мария Федоровна предупреждала, дескать, добился власти от нечестивцев и от них же головы лишишься!

– Так оно и будет, Государь, – печально заметил старец. – Ибо несть числа крови жаждущим, а имя их – легион. Будет один из твоих потомков миропомазан на царствование и в начале сего царствования начнутся несчастья, беды народные, война неудачная. Настанет смута великая внутри государства. Поднимется отец на сына и брат на брата. Но вторая половина правления будет светлая, и жизнь Государя долговременна[30]. – Уж не брату ли моему ты пророчишь вторую половину правления словами Апокалипсиса о жизни вечной в Небесном Иерусалиме? – спросил император, исподлобья взглянув на старца. – Ведь сказано: «Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою»[31].

– После тебя, Государь, будет еще не один помазанник Божий заботиться о Государстве Российском, но лишь последний прославит меня. И его Императорскому Величию еще гораздо более поможет сделать Господь для церкви нашей православной и Единой во всей Вселенной – Истинной и Непорочной Вселенской Церкви Христовой. Он же будет первым царем-искупителем, которого за жертву его, за перенесенные муки также прославят. Ведь не покаявшись в преступлениях отцов наших, никогда не получим мы долгожданного благоденствия. Брату твоему еще предстоит в середине века нашего разобраться с объединяющимися против России нелюдями. А ты, Государь мой, любишь Церковь, как и родитель твой, но будешь ли служить ей после нашей встречи, тебе решать.

– Что же делать мне, отче? – в глазах императора играл болезненный огонек недопонимания речей старца. – Как оградить мне Церковь нашу от нашествия нелюдей? Как защитить державу Российскую?

– Наша Церковь во всей вселенной одна Истинная, – убежденно ответил отец Серафим, – Непорочно Апостольская, потому что истину мы несем от Андрея Первозванного. Церкви нашей предстоит стать Вселенской: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец»[32].

Но прежде земле Русской предстоит заклание русского царя и перенесение ига жидовского. Восстанут на царя не только враги внешние, но и внутренние. И вот как это будет: бунтовщики-то, восставшие на царя при восшествии его на престол, похвалялись, что хотя и скошена трава да корни остались. Ибо главные-то начальники этого злого умысла, выдавши тех, которых сами же вовлекли в этот умысел, останутся в стороне и будут искать погибели Государя и всей фамилии его царской.

– Вижу, каторги одной для нерусей мало будет, – упавшим голосом заметил Александр. – Придется головы рубить, чтобы впредь неповадно было.

– Придется, – согласился старец. – Но Бог даст не тебе. Ты же помни, что нелюди отныне и вовеки не оставят род царский! И неоднократно будут подыскиваться: нельзя ли как-нибудь его под корень? А когда неоднократные их покушения не удадутся, пустятся на холерные беспорядки. Но фельдмаршалу твоему, Федору Ивановичу Паскевичу, Господь поможет в Варшаве заразу задавить.

– Знаю я графа Паскевича, – вспомнил Государь. – Храбрый он воин, каких мало.

– Да, – кивнул отец Серафим. – Токмо не угомонятся нелюди. Видя, что у них с покушениями не ладится, они примутся за другое и будут стараться, чтобы во всех должностях государственных были все люди или согласные с ними, или по крайней мере не вредные им. И будут всячески они восстанавливать землю Русскую против Государя. Когда же и то им не будет удаваться, то дождутся такого времени, когда и без того очень трудно будет земле Русской. И в один день, заранее условившись, поднимут во всех местах земли Русской всеобщий бунт, и некому будет унимать их. И много прольется невинной крови, реки ея потекут по земле Русской… А поведет их тот, кто родится за тридцать лет до конца века нашего. И будет он, как предсказано в Писании, править три с половиной года, и царство его Антихристово не умрет, покуда он будет не похоронен. А земля его не примет…

– Что ты такое говоришь, отец мой? – Александр даже перекрестился. – Неужто Русь ожидает погибель неминучая и скорая?

– Разделение грядет единого Государства Российского, – подтвердил опасения императора старец Серафим. – А когда земля Русская разделится и одна сторона останется с бунтовщиками, другая же станет за государя и целость России, вот тогда боголюбие народа, усердие его по Богу и ко времени. Да только не сразу решится народ землю свою отстаивать.

– Как скоро грядет сие непотребство? – нахмурился император. – И что делать мне для того, чтобы нечисть не испоганила землю Русскую?

– Слишком поздно ты, Государь, спохватился! – сказал как отрезал Серафим Саровский. – Если ты оставишь престол, то после того сразу поднимется смута. Молитвою можно спасти землю Русскую, и нечестивцы не сумеют одурачить народ. Только предательства и соблазнов не избежать. Помни лишь: Богородица хранит державу твою под покровом, и Господь даст полную победу поднявшим оружие за Него, за Церковь и за благо нераздельности земли Русской. Но не столько и тут крови прольется, сколько тогда, когда правая, за Государя ставшая, сторона получит победу, переловит всех изменников и предаст их в руки Правосудия… И вот тут-то еще более прежнего крови прольется, но эта кровь уже будет последняя, очистительная…

– Неужели никак нельзя без крови? – поднял удивленные брови монарх. – Неужели Господь наш допустит новое кровавое дело на земле Русской?