На краю вулкана. Сказки для взрослых, или Неадекватные мысли об адекватных событиях

3

Прокуренный полумрак пестрого зала в Центральном Доме Литераторов был как всегда полон людей, идей, вдохновений, рифм, энергетических выплесков и выбросов. В общем, всего того, что наполняет кузницу человеческих душ, где их не просто выковывают и перековывают, а ещё учат быть идейными и непримиримыми к окружающему и наступающему отовсюду врагу.

За одним из столиков расположилась довольно многочисленная и пёстрая – подстать окраске зала – компания. Четверо из них – один седовласый ухоженный джентльмен и три чопорные оштукатуренные дамы – явно принадлежали к забугорному процивилизованному обществу. Остальные – и молодые, и не очень – были наши, родные и к братанам-американам относились покровительственно, свысока, с высоты подвыпившей колокольни.

– Мы вас понимаем, друзья, – разглагольствовал молодой человек в модном крапчатом пиджаке, – ваше начинание – это панацея для больной природы России. А когда американцы поживут у нас в городах и деревнях, когда они ближе познакомятся с нашим народом, они перестанут бояться не существующей русской угрозы. А вместе, вместе мы сможем бороться за чистоту природы на планете, за экологический баланс Земли. И наши дети скажут нам завтра – спасибо!

– Йуноша, как уас зоувут? – спросила одна из представительских дам.

– Май нейм из Григорий, к вашим услугам. Григорий Меньшиков, – отрекомендовался Гришаня, ибо это был он. К его бравому виду не хватало только закрученных гусарских усов, ментика, да ещё, пожалуй, ненавязчивого бряцания шпор. Но и без шпор он был на высоте.

Случайно оказавшись среди гринписовцев, проводивших в Москве очередную экологическую программу, суть которой состояла в обмене семьями на какой-то период, причём американская семья должна жить в доме русской семьи, предоставив русским за это свой дом в Америке.

Гришаня сразу же окунулся с головой в эту грандиозную идею и при помощи вездесущих совдеповских лозунгов, немножечко подкорректированных по ситуации, быстро завоевал расположение и американских и русских членов ГРИНПИСа.

Он даже умудрился заключить контракт с американцами для поиска подходящей русской семьи и получить небольшой аванс, который сладко грел его революционную грудь международным зелёным пламенем свободы.

Всю эту историю Гришаня в красках и образах пересказал обалдевшим приятелям, которые, уже привыкнув не удивляться, все же очень удивились Гришаниной выходке.

– Ну и что теперь?

– Теперь? – Гришаня победно глянул на друзей. – Теперь надо организовывать фирму. Ведь договор у меня на физическое лицо. А нужно, как положено, на юридическое. Тем более, что надо будет ещё в штаты позвонить и переговорить с теми, кто собрался сюда.

– Это ещё зачем? – поинтересовался Лёвка.

– Балда ты, – презрительно сплюнул Гришаня. – Я же под крышей ГРИНПИСа буду сюда приглашать не простых братанов-амриканов, а охотников.

– Кого? – не понял тот.

– О-хот-ни-ков, – раздельно произнес Гришаня. – У них в Америке ГРИНПИС всех задолбал. Так пусть в Россию приезжают охотиться. И мы им это организуем. За отдельную плату, разумеется.

4

Несколько последующих дней превратились для друзей в сплошные гонки с препятствиями. Надо было и в лицензионную палату и в регистрацию, и в налоговую, но…бессмысленно-смысловая беготня наконец-то благополучно закончилась и вся компания собралась на квартире у Лёвки отпраздновать рождение новой фирмы под пьяное шипение шампанского и голые попки видавших виды девиц, всё так же охающих на экране телевизора.

– А я бы вот с той, – Сёмка размашисто ткнул в экран пальцем, – с превеликим бы удовольствием.

– Если бы она тебе дала, чувак, – поддел Лёвка.

– Ой, да куда она денется? – не унимался Сёмка. – По мне и не такие страдали. Я вообще прелесть что такое.

– Ладно, ладно, трахарь-тяжеловес, – оборвал его Лёвка, – си-ди-ром-пей и не затрагивай сексуальную революцию.

Гришаня не ввязывался в начавшуюся было ссору. Он мечтательно смотрел куда-то поверх экрана телевизора и думал о своём. Потом решил всё же успокоить свою разгулявшуюся команду.

– Хватит лаяться, волки. Завтра уже первая партия охотников приезжает.

Встречать поедешь ты, Сёмка. Я в Шереметьево уже обо всём договорился, так что тебя на машине пропустят прямо к самолету. Понял? Только смотри у меня! – и Гришаня выразительно сжал кулак.

– Да всё хокей будет, не переживай, – и Семка потянулся за шампанским.

5

Гришаня примчался в Шереметьево-G на взмыленном «Жигуленке» и опрометью бросился в таможню. Отыскав дежурного в досмотровом зале, он объяснил суть дела и его мигом пропустили во внутренние покои Шереметьевской таможни, куда вступали только сами господа таможенники и иже с ними контрабандисты.

В кабинете, очень похожем на медицинский, на угловом диване испугано ютились американцы, а Сёмка что-то доказывал дежурному, интенсивно размахивая руками. К счастью сквозь стеклянную перегородку, отделяющую прихожую от кабинета, его не было слышно.

Гришаню провели к заведующему сектором и, после предъявления официальных бумаг, объявили, наконец, причину задержания американцев.

– Итак, уважаемый Григорий Александрович, – начал заведующий, – мне, признаться, самому неприятно, что вышло как-то нехорошо с нашими американскими гостями. Тем более это первый опыт, так сказать. Вы же знаете, мы сами пошли навстречу, разрешив встретить гостей прямо у трапа самолета. Но все дело в вашем сотруднике. Когда гости проезжали Блок-пост, наш дежурный спросил как положено: – Наркотики? Оружие?

На что ваш сотрудник ответил: – Спасибо, не надо, всё есть. Нам бы чайку по стаканчику…

Я понимаю, возможно, он хотел пошутить, но ведь каждой шутке есть предел.

– Да-да, вы тысячу раз правы. Но нельзя же из-за какого-то болтуна разрушать грандиозную программу дружбы: Россия – Америка! Тем более и номера автомобиля, и все необходимые формальности давно учтены.

– Конечно, конечно, – таможенник был явно сконфужен, поскольку тоже приобщился Гришаниных учтенных формальностей, – со своей стороны мы обязательно извинимся перед гостями. Ну, а вы проведите, пожалуйста, беседу со своим сотрудником.

«Уж я с ним обязательно проведу беседу. Профилактическую», – подумал Гришаня и посмотрел на Семёна долгим деловым взглядом мясника, приготовившегося разделывать молодого, ещё резвящегося бычка.

6

Несколько дней пробежало незаметно в заботах о гостях и о себе. Но как-то ранний телефонный звонок поднял Гришаню из теплой постели. Он, ещё не успевший продрать глаза, взял трубку и сначала даже не мог понять: кто говорит и что от него хотят, поскольку на той стороне провода висела женщина-иностранка и по случаю крайней взволнованности несла русско-английскую ахинею, которую смог бы понять разве что китаец.

Наконец Гришаня понял, что его собеседница из русского отделения ГРИНПИСа и что его требуют «на ковёр».

– Пронюхали-таки! – ворчал Гришаня, старательно выбираясь из пробок на своем стареньком «Жигулёнке». – Но, с другой стороны, что они могут предъявить?

Ладно. Посмотрим.

Кабинет директора ГРИНПИСа встретил его угрюмым молчанием. За столом, в стороне от директора, сидели две знакомые Гришане оштукатуренные дамы.

– Так, – отметил Гришаня, – высшее руководство в сборе.

– Мы вас пригласили, Григорий Александрович, – начал директор, так как до нас дошли слухи, что под видом обмена стилем жизни, культурных мероприятий и прочего, что отмечено в договоре, вы устраиваете для американцев обыкновенное сафари! И это под нашей эгидой? Вы отдаёте себе отчет, что вы делаете, и во что это для вас выльется? А убитых животных…, – директор поперхнулся то ли от того, что его тирада оказалась слишком длинной, то ли жаль было убитых животных, но возникшей паузой не замедлил воспользоваться подсудимый:

– А убитых животных нет!

– То есть как? – опешил директор.

– Видите ли, – Гришаня сделал театральную паузу, – у вас в Штатах ГРИНПИС имеет огромную власть и силу. Там вашу организацию попросту боятся, поскольку вы можете наказать обывателя не только огромным штрафом, но и тюремным заключением.

Директор утвердительно кивнул и Гришаня продолжил.

– Поэтому тем, кто к нам прибыл по обмену, мы предложили поохотиться на… тараканов. Да, да. Обычных московских тараканов в обычной московской квартире с обычными пневматическими винтовками. А тараканов в Москве!.. – Гришаня мечтательно закатил глаза. – Но ведь не потребуете же вы выписывать лицензию на отстрел тараканов?

Директор молчал. Видимо, ему просто нечего было сказать. И Гришаня понял, что бой выигран.

Сказка о покаянии

Сполохи багряных зарниц ещё слепили вечернее небо, но уже чувствовался единовластный приход царицы теней и мрака. Её лёгкое незримое касание проносилось по миру невидимой птицей и всё вокруг успокаивалось, всё подчинялось, всё склонялось перед ней величественной и великой, владеющей тайная тайных земли и мудростью Вселенной.

Иаков стоял на коленях у жертвенника и истово молился. Много в его жизни было и плохого, и хорошего. Но плохого… плохого, вероятно, больше. Поэтому Иаков молился. Он просил прощения у Всевышнего за то, что в ещё в ранней молодости обманул брата и купил его первородство за миску чечевичной похлебки. Но если бы только это! Он вдругорядь обманул брата. Родного брата. И отцовское благословение, предназначенное Исаву, получил он, Иаков! И получил опять же хитростью.

Сможет ли брат простить его?

После таких серьезных проступков пришлось бежать в Месопотамию, где он и жил до сего времени у родственника, работая на него и умножая его хозяйство за то, что дочек своих тот отдал в жены Иакову. Но что такое любовь женщины! Хотя нет, именно любовь жён зажгла в нём неукротимое желание вернуться домой, жить своей жизнью, жизнью своего рода.

Сможет ли брат простить его?

Ах, как трудно иногда бывает прийти к покаянию! Осознание своей неправоты не приходит сразу. Точнее сказать, никогда может не прийти, уж об этом-то враг рода человеческого позаботился как нельзя лучше: себе-любимого заставлять каяться? в чём? другие пусть каются! они больше согрешили предо мной и пред небом!

Вот так и уходит человек, но к Богу ли?

Сможет ли брат простить его?

– Конечно, простит? Надо только обмануть его, притвориться, что сокрушён содеянным, задобрить его подарками.

Голос прозвучал неожиданно, ниоткуда, из пустоты, и Иаков вздрогнул.

Показалось? Оглядев пристальным глазом округу, обойдя вокруг жертвенника и заглянув даже в шатёр, Иаков ничего и никого не обнаружил.

– Верно показалось, – подумал он опять. – Но голос был так явственен и ощутим. Что это? Или вновь Господь испытывает меня? Послать брату подарки? Да, это выход. И выход реальный. Только посылать надо не с целью обмана, а с целью покаяния. Брат увидит, что я для него ничего не жалею из того, что имею и простит меня.

– И купится на твоё мнимое покаяние, – опять откуда-то возник голос.

– Кто здесь? – Иаков встал перед жертвенником, всматриваясь в тугую, как мышцы горной реки, темноту.

– Да никого здесь нет, кроме тебя самого, – из темноты выступил статный черноглазый юноша. Голову его вместо покрывала венчал широкий золотой обруч с великолепным изумрудом во лбу. Диковинный халат переливался золотым же шитьём, а на боку висел большой кривой ятаган.

– А ты? Кто же ты? – осмелился спросить Иаков.

– Я? – переспросил тот. – Считай что я – часть твоей души, твоей сущности.

Когда ты начинаешь какое-либо дело, то всегда советуешься со мной. И, согласись, я тебе честно помогаю. Разве смог бы ты заработать такое богатство в доме тестя твоего, не подскажи я, как обмануть его? Разве смог бы ты взять в жёны двух сестер и служанок их, не примири я женщин меж собою? Да и вернуться в землю свою разве смог бы ты, не подскажи я, как хитрее это сделать?

– Нет! Ты не можешь быть мной! Не можешь владеть душой моей! – в отчаянии воскликнул Иаков. – Я не звал тебя! Уйди, дух злобный и нечестивый!

– Гляди-ка, чистые мы какие, – усмехнулся юноша. – А когда, скажем, старшую жену свою Лию ты с отвращением отвергал – это тоже от чистоты сердечной? А когда мошенничал с ярками, по сути, воруя овец у тестя своего, это тоже от наипрекраснейшей души? Нет, милый. Ты мой! Как и народ твой. Мой навек! И служить мне будешь исправно, как я велю.

– Не бывать по-твоему! – воскликнул Иаков и кинулся на обидчика. Он хотел вцепиться юноше в горло и задушить, избавиться от мерзкой зависимости, но руки сжали пустоту.

– Куда, воитель? Я не там, – прозвучал из-за спины насмешливый голос.

Иаков обернулся.

Юноша стоял, скрестив руки на груди. В улыбке его проглядывала откровенная издёвка. Иаков схватил с жертвенника длинный нож для принесения жертвы, больше похожий на саблю, и снова ринулся в атаку, но противник его ловким ударом ятагана выбил нож, который в неярком огне жертвенника сверкнул слабой искрой и улетел в темноту. Демон стоял, поигрывая ятаганом, и всё так же ядовито усмехался.

– Господи! – взмолился Иаков. – Во имя отец моих Авраама и Исаака, помоги мне. Господи! Ты видишь стремление духа лукавого отвратить меня от лица Твоего. Помоги мне, ибо Ты один – моя защита и пристанище. Услыши мя, Господи, в правде твоей и вонми молению моему!..

И, как ответ на мольбу, вдруг ярко вспыхнул огонь жертвенника. Язык пламени, вырвавшись широким алым языком, полоснул темноту, изогнулся в хищной стойке змеи и прыгнул в лицо юноше. Тот вскрикнул, отшатнулся, попытался закрыться рукой от взбесившегося пламени, но оно уже растаяло в чернильно-чёрном небе, ничем не напоминая о себе и оставив природу так же дремать и досматривать сладкие сны.

Однако была всё же короткая заминка, момент, когда злой дух ослеп от огненного поцелуя. Этого мгновения оказалось достаточно. Одним прыжком Иаков оказался за спиной юноши, сдернул с себя пояс и стянул его на горле противника, одновременно упершись коленом ему в позвоночник.

Тот захрипел, вцепился в душившую его петлю обеими руками, но на поясе Иакова были вытканы священные письмена – молитва Господня. Поэтому все попытки освободиться пропали втуне.

– Отпусти… – наконец прохрипел демон. – Ты победил.

Иаков чуть ослабил душившую противника петлю, не собираясь, однако, отпускать его до поры.

– Кто ты? – спросил он. – Как звать тебя?

– Что в имени тебе моём? – вопросом на вопрос ответил юноша. – Имя моё чудно и непривычно для слуха твоего. Отпусти меня. Я верно буду служить тебе и словом, и делом. И даже лучше, чем прежде.

– Знаю я твою службу! – проворчал Иаков.

– Сам человек слаб, – возразил юноша, – и без помощи извне, без гармонического сосуществования с внешним миром, обойтись не сможет. Взять, к примеру, твоё собственное существо. Твоя душа, не представляет ли из себя целую Вселенную? Она полна бурь и несогласий. И задача в том, чтобы осуществить в ней единство гармонии.

Только тогда Бог сможет проникнуть в сознание твоё, и только тогда ты сможешь разделить Его власть и создать из собственной воли жертвенник огня души своей. Но ты победил меня, и принимать службу мою – твой удел победителя. Имя твоё отныне будет Израиль, а место битвы нашей – Пенуэл.

Слушая речи эти, Иаков ещё чуть-чуть ослабил ремень на шее демона и тот не замедлил воспользоваться промашкой. Израиль почувствовал, как железные когти впились ему в бедро и разорвали жилы. Взвыв от боли, он выпустил из рук ремень и дух, тут же обернувшись змеёю, скользнул в темноту.

Израиль приложил к бедру шейный платок: рана по счастью оказалась не очень серьезной, хотя порванные жилы грозили хромотой на всю оставшуюся жизнь.

– Пенуэл, – задумчиво повторил Израиль, – Пенуэл. Запомнят ли потомки это место и станут ли вспоминать, где искать помощь, когда надо будет побороть своего демона?

Сказка о любви

Она ждала.

Она ждала и знала, что рано или поздно за ней придут, её найдут. Или она отыщется. Как правильно?

Многих далёких и даже близких уже нашли, отыскали в этом безумном мире. Как она это знала? Может, чувствовала. Может, слышала волну радости, экзальтации, счастья. А разве счастье, когда тебя найдут? Да, вероятно. То есть, иначе и быть не может. Зачем тогда столько ждать, зачем смотреть в ночное небо на звёзды, да и вообще: зачем тогда всё?

Кстати, о звёздах. Она очень любила ночами смотреть на них, удивляясь весёлому перемигиванию, вспышкам разноцветных лучиков, искорок еле заметного пламени, холодного сияния, которое, по правде сказать, вовсе не было холодным. Просто это особый огонь. Можно сказать, царский. Видеть его мог не каждый, но и он был ничто без многоцветной гаммы других огней.

Только прекраснее всех сияла в небе удивительная звезда, которая зажигалась по утрам низко над горизонтом. О, как же она умела сиять! Её лучи, сначала спокойные, даже меланхоличные, вдруг вспыхивали, вздыбливались обилием красок и дарили, дарили без устали радость света и сияния.

Когда её найдут… Ну, или она найдётся. Как правильно? Она тогда будет сиять для своего избранника такой же сумасшедшей гаммой сверкающих лучей, она подарит ему такую любовь, какой ещё не было в подлунном.

Так мечтала она, мечтала и ждала. Ждала, когда придёт её время.

И оно всё-таки пришло! Вернее, пришёл он. Отыскал её среди всех. Забрал с собой. Сначала он долго присматривался, видимо, боясь обидеть грубым прикосновением и навсегда испортить отношения. Но она ждала – не привыкать. Ведь это он! Она точно знала! И знала, что всё получится, что он подойдёт, возьмёт её…

Наконец, она дождалась и этого. Он приходил к ней, ласкал сплошными нежно-обволакивающими движениями, которые лишали воли и в то же время разжигали в ней огонь. Огонь неугасимый. Который с каждой секундой разгорался сильней, ярче. Она не боялась сгореть в этом огне, потому что весь огонь без остатка будет принадлежать только ему.

– Мастер Симеон. А, мастер Симеон. Глядит-ко я сработал чево.

Мастер взял из рук подмастерья крупный адамант, вспыхивающий весёлыми, радужными и в то же время завораживающими искрами. Оценивающе повертел так и этак, крякнул.

– Да ты, гляжу, в работе-то и меня старика уж за пояс заткнул. Хорош камень. Ох, хорош! С любовью точён, любовью и светится. Вон звезда утреня – так же сверкат. Венерою величают. Она, бают, любви богиня. Так ты адамант-от назови дочкой ейной. В самый раз.

Сказка о похищении

…– Где же Андрей?

– Сидит в чулане. В дублёнке на голое тело.

– С чего это вдруг?

– Из чулана вид хороший на дорогу. А к нам должны приехать западные журналисты. Андрюша и решил: как появится машина – дубленку в сторону! Выбежит на задний двор и будет обсыпаться снегом. Журналисты увидят – русский медведь купается в снегу. Андрюша их заметит, смутится. Затем, прикрывая срам, убежит. А статьи в западных газетах будут начинаться так: «Гениального русского поэта мы застали купающимся в снегу…». Может, они даже сфотографируют его. Представляешь – бежит Андрюша с голым задом, а кругом российские снега.

Из радиопередачи:

– Сегодня мы, уважаемые радиослушатели, пригласили к нам на Радио Х человека, имя которого известно всей планете. Это знаменитый парапсихолог, хиромант и астролог, бессменный директор НИИ уфологии профессор Ажажа. По нашему контрактному телефону вы сможете спросить профессора, о чём захотите, и задать ему любые вопросы. А пока это сделаем мы. Скажите, господин Ажажа, как вы относитесь к инопланетянам?

– Положительно и даже очень, хотя не исключен некоторый отрицательный момент.

– Как вы считаете, встречи с инопланетными существами опасны?

– Ну что вы, они никогда и никому не приносили вреда, но, тем не менее, возможен некоторый летальный исход.

– К нам в студию прорвался первый радиослушатель. Это юное существо интересуется: почему инопланетяне не идут на широкие контакты с землянами?

– Видите ли, тому есть множество причин как положительных, так и отрицательных…

В этот раз Возмущенский так же безрезультатно провел день в чулане, до рези в глазах всматриваясь в пустынную дачную дорогу, иногда поёживаясь от щекотки порядком надоевшего, но ещё не изъеденного молью тулупа. Горько сплюнув и почесав валенком о валенок, Возмущенский хотел было бросить к чёртовой бабке это неблагодарное занятие, но вдруг его обострившийся болезненный слух уловил какое-то явно механическое жужжание, приближающееся со стороны города.

– Едут-таки козлы драные, – пробормотал он, – вспомнили! Ничего, я им выдам. Выдам такое! Опять заставлю говорить о себе всю Европу и Америку.

С этими словами, сбросив аховый тулупчик и латаные валенки, он выскочил на ещё не успевший сваляться декабрьский снег. Совсем было изготовясь исполнить роль «русского медведя», Возмущенский бросил косой взгляд на дорогу, но, к великому удивлению гения, она оставалась пуста, как и раньше, хотя тарахтение мотора слышалось совсем рядом.

– Вот наваждение: на-важдение, ждение, дение, день, тень Е., – подумал наш герой, деля слово по застарелой поэтической привычке на всевозможные благозвучные аллитерации.

Жужжание между тем возникло снова где-то между зенитом и надиром, поэтому Возмущенский активно посмотрел вверх, да так и остался стоять с раскрытым ртом, даже забыв прикрыть срам.

Прямо над его головой, метрах эдак в десяти-пятнадцати, висела летающая тарелка.

– Вот тебе и нихренасик, – только и сумел промолвить наш герой.

А тарелка никуда не собиралась улетать и, видимо, с неё делали снимки «русского медведя, купающегося в снегу». Но вдруг в брюхе тарелки обозначилось отверстие и Возмущенского стало затягивать откуда ни возьмись взявшееся гравито-магнитно-пю-мезонное поле.

– Зинка! – не своим голосом заорал он. – Зинка!

Его жена в застиранном китайском пеньюаре и турецких тапочках на босу ногу выскочила на крыльцо.

– Господи! Да что же это? Да куда же?! – завопила она и попыталась ухватить мужа за пятку, но тот был уже вне пределов досягаемости и вопил ничуть не меньше своей супружницы, только на совсем другую тему:

– Молчи, дура! В прихожей «Поляроид» лежит. Быстро фотографируй! Но Зина не послушалась, а всё так же, нелепо махая руками, ахала и охала на крыльце.

– Фотографируй, дура! – ещё раз возмутился Возмущенский, поднимаясь, как в песне, всё выше и выше.

Поэт не любил свою жену хотя бы за то, что она в свое время запретила ему эмигрировать и, в конце концов, загнала известного модного поэта под башмак. Возмущенский никак не хотел признаться себе в том, что эмигрировать в юные годы никогда и никуда не собирался, так как возмущаться существующим строем ему было разрешено и здесь, что называется «не слезая с печи», получая к тому же за это ощутимую денежную независимость и удовлетворение от сделанного дела.

Обалденная мечта любого поэта! Но была в этой бочке мёда своя ложечка дёгтя – наглый конкурент Гений Евтушенский. Возмущенский, сколько помнил себя, всегда завидовал удачам и неудачам конкурента, поскольку тот даже из неудач извлекал для себя выгоду.

Размышляя таким образом, плюнув на кудахтавшую внизу жену, он с любопытством присматривался к иноземному летательному снаряду, пассажиром которого ему предстояло оказаться в ближайшем будущем.

Долго ли коротко ли, а люк за ним все-таки закрылся и снаряд рванул со скоростью снаряда так, что у нашего героя Зинины пирожки на волю запросились. Но ничего, пронесло вроде. А когда в открытый космос вырулили – совсем полегчало. В кабинке у него экран во всю стену, очень на окошко похож, только занавесочек не хватает. Смотрит Возмущенский, а Земля уже размером с земляной орех.

– Куда ж это меня черти полосатые потащили? И сами что-то не показываются. Ну, да ничего, потерпим.

Между тем тарелка эта летающая прямо к созвездию Льва устремилась. Да снова ка-ак рванет через все супер световые барьеры и нуль-пространство так, что весь полет в несколько минут обошелся.

Глядит Возмущенский – его скоростное ландо к какой-то задрипанной планетке подруливает, навроде Луны нашей.

– Тоже мне, инопланетяне! – возмутился поэт. – Не могли планетой посолиднее обзавестись, – а сам ждет, что же дальше будет.