Ослиная Шура

Глава 3

Серый город. Но почему он весь такой серый? Даже дорога, которой идёт Шура, серая. Присмотрелась: нет, скорее, голубая. Да, голубой асфальт. Прямо как в Париже. Вспомнилась давняя недельная турпоездка с заездом в Париж и – самое первое незабываемое удивление – голубой асфальт. Нигде, ни в одной стране Шура не видела такого, а в Париже – поди, ж ты!

Здесь, в сером городе, под её ногами, был такой же голубой, какого нет больше нигде. Но это не Париж. Во всяком случае, Париж никогда не будет серым. Или не был серым? Кто его знает, что там сейчас. А здесь даже редкие освещённые окна в домах с серым отливом. Совсем нет светящейся неоновой рекламы. Может, не обязательно рекламы, но без обычных уличных фонарей город представить сложно.

А, может, это не вечер? Может, ранее утро – утро сырое? – потому что нет ни людей, ни машин, а небо серое-серое. Скорее всего, оно просто не может проснуться и просветлеть. Шура идёт по улице. Прямо по магистрали, по разделительной реверсной полосе. Но ни одной машины, ни велосипедиста, ни даже какого-нибудь прохожего, что для обитаемого города – нонсенс! Не может быть, чтобы все люди покинули город и теперь это только тень города или город теней!

Ничего, должно же что-то проясниться, хотя серый рассвет достаёт своей монотонностью, перекрашивая всё под себя. Нет, не всё. В руках откуда-то букет красных роз. Одиннадцать штук. Интересно, а это счастливое число? Почему же совсем нет людей? Без них довольно дико, одиноко, неуютно. Может, появится хоть один? Пусть даже серый, но человек, но живой!

Вдруг из молочно-серого ниоткуда прямо навстречу Шурочке вылетел ослепительно-белый Кадиллак с откинутым верхом. Сквозь ветровое стекло Шура пыталась разглядеть водителя, а там никого. Машина, не управляемая никем? Или просто лобовое стекло покрыто серой светозащитной плёнкой, сквозь которую невозможно разглядеть салон? Машина несётся навстречу: на пустом шоссе от неё деться просто некуда. Вспыхивают фары, по две с каждой стороны – одна над другой. Кажется, это какая-то устаревшая модель – только и успела подумать девушка.

Кадиллак блестящим широким бампером ударил Шуру ниже колен. Она упала на голубой тёплый асфальт, почти сразу услышала какой-то противный треск: вероятно, раскололся череп. Надо же, совсем не больно и не опасно. Значит, живые напрасно пугают друг друга смертью, скорее всего, она никакая не уродина и не скелет с косой, если не позволяет боли терзать человека. Только неприятный треск ломаемой затылочной кости черепа всё ещё стоял в ушах. Не исчезал, не испарялся, будто именно треск ломаемого черепа был той самой страшной мукой, за которой приходит небытие. И тут вдруг пришла боль: Дикая, Беспощадная, Весёлая, Оранжевая. Она пляшет, кружится, вертится, кувыркается, не желает отпускать, хохочет…

Шура проснулась: на губах жалкий болезненный стон, даже хрип. Боль не проходит. Болят обе ноги ниже колен от удара бампером, а голова… голова течёт болью по подушке, жаркими волнами снизу, от конца позвоночника, где притаилась живая человеческая энергия Кундалини. Стервозная спазма замыкается где-то на затылке узлом разноцветных болей: каждая мучает по-своему. Эта хищная беспощадная свора набрасывается откуда-то из серой… нет! уже чёрной пустоты. На глазах выступают слёзы.

Обильные, горькие! Откуда они, от несказанной, нечеловеческой боли или жалости к себе-любимой? За что такие мучения? Чернота понемногу рассеялась. Оказывается, над Москвой давно уже колышется утро, давно пора вставать. Шура с опаской ощупала голову. Никаких трещин. Потом согнула ноги: колени целы! Нет ни кровавых синяков, ни царапин, ни глубоких ран от удара. Так откуда такая неописуемая нечеловеческая боль?

Ведь, если это сон, то все приключения, образы и фантазии должны остаться во сне, то есть в прошлом. Меж тем наваждение мучило её уже проснувшуюся. Откуда это? Даже в таком состоянии Шура попыталась понять, проанализировать сон, или, скорее, кошмар, посланный кем-то из Зазеркалья. Несмотря на реальные муки, девушка не оставляла привычку анализа. Вероятно, сказывалась наука Германа, разложить посланное видение по полочкам, либо её аналитический ум сам включался в работу независимо от ситуации. Что же произошло? Обычный сон? Но после обычного сна не бывает такой реликтовой боли! Шура застонала от новой судорожной спазматической волны, прокатившейся по всему телу.

– Господи! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную…

Боль немедленно откатилась, урча, как недовольная пума, щёлкая окровавленными клыками. Она, увязавшись за Шурой, как за недобитым подранком, ещё кружила какое-то время около сознания, потом исчезла, испарилась в джунглях воспалённого Шурочкиного воображения. Ведь человек не может заказать для себя какой-нибудь приключенческий, а, может, мистический сон-триллер или четыллер, и просматривать его по ночам, как стандартный сериал по телевизору!

Право слово, кто-то из древних мудрецов или же пророков говорил людям: проверяйте сны, от Бога ли они? Но как можно проверить сон на истинность? Любая истина приходит в мир как ложь или ересь, а умирает как банальность. Только кто же посылает человеку красочные многосерийные сны? Может быть, просто с головой какой-то непорядок? Но даже детям с раннего возраста всегда снятся красочные и удивительные сны, так что сказки про не цветные сны выдумали серенькие и неспособные на фантазию материалисты.

Говорят, всё это посылают людям из Зазеркалья – того таинственного параллельного мира, откуда человек приходит в эту действительность, как школьник в первый класс, и куда, в конце концов, уходит, то ли повышать образование, то ли повторять давно пройденное и неусвоенное. Но если сны не нужны человеку, как предупреждение о чём-то, как совет для избавления от грядущих неприятностей, то зачем их посылают? Ведь природу снов, как и творческих мыслей, не могут объяснить никакие знаменитые и уважаемые учёные…

Во всяком случае, Шура сама для себя определила, что с головой непорядок, что надо показаться психоаналитику. Потом, молитва эта, пришедшая как соломинка, за которую хватается утопающий, и которую Шура произнесла вслух. Откуда? Ко всяким молитвам, заговорам, сглазам девушка относилась скептически, если не снобически: всё это – словесная галиматья и бредятина. А разные духовные заумствования люди выдумывают для собственной уверенности, для успокоения, либо в погоне за весьма призрачной славой.

Правда, девушка не отрицала всяких там «зомби» вместе с сатанистами, давно уже официально открывшими свои молельные капища почти по всем странам планеты. Тем более что и Герман, уже спокойно приходивший к Шуре, не раз заговаривал на тему существующей религии сатанизма. Во всяком случае, он хотел вызвать девушку на интересующий его диспут. Но это никаким боком не касалось приходящих в сознание снов.

До сих пор девушка относила все приходящие сны, а заодно и необъяснимые явления вместе с чудесами к явлениям гипнотического порядка, как минимум. Опрометчиво считала, что всё-де можно объяснить и исправить. Шура для полноты ощущений сваливала в эту мистическую корзину все существующие религии вместе с теологией, молитвами, ирмосами, кондаками… Вот опять! Что такое Ирмос? Кондак?[8]

Девушка могла поклясться, что никогда раньше не слышала этих слов, однако же, знала их хорошо! Откуда, из каких тёмных закоулков сознания выползли эти слова, ведь она их не знает?! Или всё-таки знает?! Может быть, Герман в своих оккультных беседах упоминал что-то подобное, и память автоматически отметила незнакомые слова? Вероятно.

По мнению Карла Юнга, например, хотя язык символов и забыт, подсознание перегружено этими до поры до времени дремлющими знаками, но откуда они могли возникнуть в памяти? Откуда, если Шура о церкви знала только то, что да, существует такая организация, что в церкви молятся Богу, существующему неизвестно где, а тут…

Даже когда Герман начинал скучную трепотню о Боге небесном и земном, явно отдавая предпочтение последнему, Шура просто отключалась, думала о своём, или просто надиралась чего-нибудь покрепче. Хотя пьянела она достаточно редко, но была согласна даже на это, лишь бы не слушать философствования покровителя. Обижать Германа не хотелось. Но слушать то, что чуждо, что никогда в жизни не пригодится, было выше её душевных сил.

Герман Агеев возник в её жизни довольно давно, незаметно, но прочно. Собственно, после той жилищно-коммунальной вечеринки Алексей и Герман стали духовными пастухами вольной художницы, не претендуя, однако, на святая святых – духовную свободу Шурочки. И всё-таки, если Герман оставлял за девушкой возможность самостоятельного выбора, то Алексей Гиляров просто бездумно и безапелляционно командовал, мол, так надо и так будет.

Хотя… хотя разговоры Германа, его ненавязчивое со-чувствие, со-страдание незаметно делали своё дело. Девушка непроизвольно для себя раскрывалась перед ним, ища в отзывчивом собеседнике то ли опору, каковая важна любой одинокой женщине, то ли ждала от него каких-то откровений, граничащих с чудом. Гиляров не смог затмить Германа ни на йоту, потому как все мысли у него выше гениталий не поднимались. Возможно, и мозги находились где-то там же, недаром не придумал ничего лучшего, как удрать от беременной Шурочки заграницу на несколько месяцев, прихватив с собой посредственную декоративную мазню, яко бы на несуществующую выставку.

Вернувшись в Россию, Лёша готов был, скорее всего, отстаивать свою мужскую честность и непричастность, но Шура не любила воевать с подлецами. Не замечать Гилярова посоветовал и Герман, который тоже охладел к Новому Правлению жилищного кооператива «МСХ-2». Собственно, на улицу Брянскую он приходил теперь только к Шуре, благо, что та с каждым днём «набивала руку» и росла на глазах, как профессиональный художник. В этом Герман принимал непосредственное психологическое участие.

Внешность Агеева располагала, давала повод откровению: большие серые глаза на худощавом лице, обрамлённом аккуратной модной небритостью и хипповато-пепельными патлами не оставляли равнодушной женскую половину окружающего населения.

Не удивительно, что и Шура попала под это всеобъемлющее обаяние с той лишь существенной разницей, что для неё Герман был Великим Учителем жизненной мудрости, гуру вдохновения, махатма философского кредо, сенсей терпения, а как мужчина в прямом своём назначении, не воспринимался никогда. Она даже не хотела видеть его в этом амплуа.

На место домогателя и насильника годился, к примеру, тот же Телёнок Роби, из которого можно верёвки вить под давлением сексуального влечения, это он уже благополучно доказал, а Герман… Германа надо было слушать и слушаться, что не вполне устраивало свободолюбивую художницу.

Зачем ей свобода – Шурочка не знала и никогда бы не ответила. Но все её робкие попытки вырваться на волю, сбросить ненавязчивые навязнувшие цепи Агеевского внимания, заканчивались плачевно, обращаясь в тлен, прах и сырость. Герман хмурился, тихий голос его отдавал ледяным позвякиванием сосулек, которые тут же внедрялись в Шурочкино тело холодной сущностью своей куда-то между печёнкой и селезёнкой.

При этом начиналось досадное и болезненное посасывание под ложечкой, как у бывалого упыря, давно не вкушавшего от кровей человеческих. Этой хворобы Шура боялась больше всего. Она ломала психику девушки. Жгла. Душила. Выворачивала наизнанку, вытряхивала последние осколки света из больной души.

А заканчивалась хвороба часто одной только сыростью глаз. Но, наплакавшись, умывшись и приведя себя в порядок, девушка каждый раз размышляла, что сможет придумать Агеев для неё снова? И это ожиданье было для художницы уже каким-то домашним ритуалом. Поэтому, Шура тянулась к Герману, как мотылёк на огонь, каждой клеточкой тела внимая его необычным речам, чувствуя при этом сладковатый дурманящий запах, превращаясь постепенно и незаметно в бессловесное, безответное существо.

– Моё время ещё не пришло, – как-то улыбаясь, сказал Агеев. – Придёт, и я помогу тебе стать настоящей художницей, мастером своего дела, хотя ты давно уже перешагнула заветную черту профессионализма.

Не было ничего в его словах сакрального, но Шурочке стало жутко. До сих пор Герман укреплял своё влияние большей частью разрешением Шурочкиных бытовух, поскольку она была человеком целеустремлённым, а потому иногда совсем беспомощным перед сермяжной правдой жизни. Поэтому видеть и принимать своего покровителя в другом образе, под иным ракурсом, для Шурочки было не совсем обычно.

Вот эта необычность и вызывала бессознательный страх, будто бы Германа обязательно надо было бояться. Но почему? Ведь от своего покровителя Шурочка до сих пор ничего не получала кроме реальной помощи.

Однажды, после удачной продажи сразу нескольких картин, гостем Шурочкиного дома оказался её новый знакомый – выставочный агент. После нескольких помпезных тостов и гламурного ухаживания взлетающая звезда над горизонтом русских художников чуть было не оказалась под своим огненапорным гостем. Разохотившегося мужика грубо сорвала с растрёпанной Шурочки рука Германа, неизвестно как оказавшегося в квартире.

Агент беззвучно открывал рот и уставился вытаращенными глазами на вынырнувшего из-подпространства сильного и опасного мужчину. Но Герман не думал с ним миндальничать:

– Слушай меня, осколок унитаза, сделай так, чтоб тебя искали, но не нашли. Ты понял?

«Осколок» понял, кивнул головой, быстро застегнул штаны и бросился к выходу. Шура даже сообразить ничего не успела, поскольку подвыпившая голова не сразу вникла в происходящее. Когда же и откуда возник Герман, ведь у него нет ключей от Шурочкиной квартиры? И как она сама чуть не превратилась в дешёвую подстилку? Всю квартиру наполнял смрадный запах, оставшийся после сбежавшего «осколка».

– Слушай, Герман, я…

– Не надо. Не объясняй ничего, – обрезал Агеев. – Я просто должен быть твоим наставником. Ты сама знаешь, что обязана пока что меня слушаться.

Да, Шура знала, что должна слушаться Германа. Но с какой стати? Почему-то этот факт память упрямо скрывает, прячет в тайники за семью замками, заливает поверху семислойным бетоном.

Кажется, почти беспрекословное послушание возникло после путешествия Шурочки по Африке, Саудовской Аравии, Израилю? Или раньше? Собственно, не так уж важно. Важнее другое: Герман помог избавиться от морганического мужа – да каким способом! – об этом многие долго будут помнить и не только москвичи, но даже те многочисленные россияне, которым удалось посмотреть удивительную телепередачу.

Возвратившись всё-таки из незапланированного долговременного турне по заграницам, Гиляров сначала шарахался от Шуры при случайной встрече во дворе. Но потом, видя, что ему не высказывают никаких претензий, пообвыкся, осмелел и снова принялся «налаживать разрушенные мосты». Шура поначалу успешно играла роль неприступной обиженной дамы, и всё же однажды купилась на предложенные Алексеем билеты в небезызвестный Дом Литераторов, где в тот вечер давал творческий вечер сам Николай Караченцов, знаменитый артист «Ленкома».

Что говорить, вечер удался на славу, но после концерта опять состоялась пьяная встреча с пьяными друзьями в Пёстром зале Центрального Дома Литераторов. Шуре, как и раньше, пришлось ретироваться по-английски. Надо сказать, что каждая женщина в этом мире живёт надеждой. Вот и Шура понадеялась, что Алешенька вспомнит о дочке и у девочки появится хоть морганический, но живой отец. А так кроме бабушки, да приезжающей раз в неделю мамы, ребёнок рос, не ведая, что такое папочка.

И вот однажды, после очередной пьянки муженёк снова явился к Шуре, на правах уже постоянного посетителя, чтобы на досуге выяснить кое-какие отношения. А у девушки хватило ума впустить его! Конечно, пьяный мужик – это даже не свинья, это гораздо хуже.

– Ты почему самовольно оставила меня в ЦДЛ после выступления Караченцова?! – предъявил Гиляров обвинение морганатической жене. – Ты выставила меня перед друзьями не в лучшем виде.

– Что же, прикажешь мне смотреть спокойно на ваши пьяные рожи? – спросила Шура. – Или ждать твоих ценных указаний?

– Да! Именно ждать указаний, – Гиляров поднял указательный палец вверх. – Ты давно уже безумно нравишься писателю Сибирцеву.

– Ах, это тот самый подлец, – вспомнила Шура. – Ты показывал мне его в ЦДЛ.

– Да? Показывал? – Алексей поднял мутные глаза на девушку. – Отлично, что показывал. Но он никакой не подлец! Он очень уважаемый писатель!

– Насколько уважаемый?

– Ты это поймёшь когда переспишь с ним!

– Оказывается ты ещё и сводничаешь? – Шура брезгливо скривила губы. – Зарабатываешь себе статус писателя?

– Александра!! – повысил голос Гиляров. – Я тебя никогда ни о чём не просил. А тут – надо! Понимаешь? Он хочет именно тебя.

– А сам ты не желаешь снять штаны и заменить меня? Он не откажется. Да и тебе понравится.

– Я говорю, что Сибирцев тебя хочет! И он получит то, что желает! Я прав! – и Гиляров подтвердил свою правоту веским аргументом удара в левый глаз Шурочки. Потом преспокойно рухнул на кровать, деревянные ножки которой тут же подломились.

Шура, кляня себя, дурёху, на чём свет стоит, отправилась рыдать в ванную.

Девушку ударили по лицу первый раз в жизни! Это было до того обидно, унизительно, стыдно, что Шурочке ужасно захотелось взять на кухне здоровенный столовый ножик и всадить в храпящую задницу неблаговерного. Или пойти, привести Марину Суслову, его паспортную жену, и вежливо попросить забрать хулигана, пока за ним не приехали из вытрезвителя.

Выйти из себяжалейного состояния она смогла с большим трудом, услышав, как в прихожей заливается телефон. Звонил Герман. Надрывный, прерывистый голос Шурочки был великолепной иллюстрацией происходящего. Поэтому Агеев ничего не стал выяснять, выспрашивать и успокаивать. Сказал только:

– Я сейчас приеду.

Ждать пришлось недолго. Шура успела немного прийти в себя, что позволило ей более спокойно рассказать Герману о незабываемом приключении. Тот оказался настолько тактичным и чутким, что не разразился ни утешениями, ни жизненными советами – хотя, мы до сих пор живём в стране советов, а не баранов, как любил выражаться он сам.

Несмотря на своё отнюдь не шварценеггеровское телосложение, Герман довольно легко поднял буяна со сломанной кровати и унёс в ванную. Потом потребовал краски и простыню. В голосе его было что-то, что заставляло слушаться беспрекословно. Около получаса Шура ждала, нервно курила – одну за другой – но успокоения не было. Тогда она пошла на кухню, достала из холодильника водки, плеснула в стакан и сделала судорожный глоток.

В этот момент лязгнула задвижка в ванной. Шура выглянула из кухни и увидела любопытную картину: Герман нёс завёрнутого в простыню бузотёра на руках, как малого ребёнка. Тому это, похоже, нравилось, потому что во сне Алёша бормотал всякую абракадабру, пытался даже запеть.

– Значит так, – тем же не принимающим возражений тоном произнёс Герман. – Мы сейчас уезжаем. Там в ванной – пакет. Выброси в мусоропровод. Его жене можешь ничего не сообщать, она и так всё узнает.

– Ты куда его увозишь? – поинтересовалась художница.

– Включи утром телевизор, посмотри новости.

– Герман! Что ты собираешься сделать?! – чуть не топнула ногой Шура. – Я не могу так! Говори немедленно!

Тогда он, не опуская своей ноши, внимательно посмотрел на предъявляющую права женщину, у которой от проницательного мужского взгляда паркетный пол квартиры поплыл под ногами, закружился, будто детская карусель. Девушка под таким взглядом едва удержалась на ногах.

– С ним ничего не случится. Успокойся. Просто мальчик Алёшенька получит то, что заслужил. В этом мире за всё надо платить, – услышала она словно сквозь толстый слой ваты. – Ты за всё уже заплатила, а теперь настаёт пора этого мужлана платить по счетам. Не волнуйся, ложись спать, когда надо – проснёшься и всё увидишь.

Герман ушёл. А оставшаяся в одиночестве женщина долго ещё стояла посреди комнаты с недопитым стаканом водки в руке. Потом, безо всякой машинальности Шура поднесла стакан к губам, сделала глоток, другой. Водка не вызвала тёплой волны, как принято о ней писать. Вероятно потому, что была из холодильника и разливалась по жилочкам холодной волной. Эта волна привела, наконец, Шурочку в чувство: художница резво встряхнула головой, как застоявшаяся лошадь, огляделась по сторонам и потёрла ладонями виски.

– Так, – скомандовала она себе. – Надо сходить в ванну. Зачем? Ах, да. Ведь Герман просил выбросить какой-то пакет.

Девушка толкнула дверь. Пакет стоял посреди ванной комнаты, на полу. Шура осторожно заглянула в него: надо же знать что выбрасываешь! Это была вся верхняя одежда её неблаговерного!

– Господи! – взмолилась художница. – Что же Герман удумал? Куда же он Алёшеньку – нагишом?

С этой секунды Шура не находила места. Будто загнанная тигрица металась она среди своих бамбуковых зарослей – всё ждала, ждала. Вот уже небосвод посветлел, погас ядовитый подоконный фонарь на улице, возле Киевского вокзала завозились утренние поезда. Город оживал, начинал свою обыденную жизнь. Хотя нет, что-то в новой обыденной жизни было совсем по-другому.

Предложение Германа лечь и отдохнуть до утра Шурочку нисколько не устраивало. Вернее, она просто не смогла бы заснуть. В таком, весьма возбуждённом состоянии, девушке удалось всё же задремать в кресле перед телевизором, но только на несколько минут. Во всяком случае, Шуре так показалось.

Разбудил её музыкальный сигнал утренних новостей. Включённый телеящик доложил, наконец, первые, но самые последние новости. Телевизионный динамик прокашлялся и голосом диктора Киселёва стал оповещать: что было, что будет, чем сердце успокоится, начиная с заграничных сплетен, кончая отечественной новоиспечённой погодой.

Вдруг на экране возник фронтон Большого театра. Портик над входом… а на конях…

– Господи! – ахнула Шура. – Как он туда попал?

Телевизионщики явно развлекались, то, приближая, то, удаляя объект, пока не прибыла пожарная команда. Но факт, вот он! На коренном коне гипсовой тройки верхом сидел её неблаговерный морганический муж! В обнажённом виде! Тело и лицо у него было размалёвано боевой раскраской ирокезов, а ноги – чтобы не удрал – стянуты под брюхом коня простынёй. Герман… только как?!

Как он умудрился взгромоздить Гилярова на коня?! Ведь такое попросту невозможно!

Шура даже придвинулась ближе к телевизору, чуть не тюкаясь носом в экран, но это был Алексей Гиляров собственной персоной! Как такое возможно, Шура не понимала, да и потом никогда бы не смогла проанализировать ситуацию. Одно радовало: подлецу – подлецово!