Спящий в песках

Работники загомонили и вознамерились даже побросать свои кирки, ибо сочли это явным знаком недоброй магии. Однако Мохаммед распорядился предать тело земле, а каждому работнику подарил по золотому. Щедрого вознаграждения вполне хватило, чтобы одолеть все страхи. Землекопы снова взялись за дело и незадолго до рассвета наконец расчистили вход в гробницу. Осмотрев его, Мохаммед громогласно возблагодарил Аллаха, ибо обнаружил неповрежденную печать и понял, что внутри находятся сокровища, превосходящие самые смелые его мечты.

Так и оказалось. Когда проход был открыт и Мохаммед с факелом в руке спустился вниз, в первой же камере, куда удалось попасть, он уловил блеск золота. Правда, когда прапрадед, не помня себя от радости, бросился туда, он едва не задохнулся: воздух в гробнице оказался столь тяжелым и затхлым, что даже он, несмотря на огромный опыт в такого рода делах, не мог припомнить, приходилось ли ему когда-нибудь ощущать более мерзкое зловоние. Первым его порывом было бежать, однако мысль о золоте пересилила страх и отвращение. Мохаммед остался на месте и поднял над головой факел.

То, что предстало его взору, заставило его замереть в ужасе и изумлении. Повсюду грудами от пола до крыши, рядами, уходящими вдаль и теряющимися во тьме подземелья, громоздились сокровища, богатство и великолепие которых не поддавались описанию. Однако ошеломил моего прапрадеда и заставил его оцепенеть отнюдь не вид драгоценностей. В глубине камеры на позолоченном троне восседал царь со скипетром в иссохшей руке. Так, во всяком случае, показалось Мохаммеду, хотя существо это более походило на демона, нежели на человека Расшитое золотом и усыпанное драгоценными камнями одеяние скрывало его руки, ноги и туловище, но даже корона не могла замаскировать безобразный, уродливый череп. Пересилив страх, Мохаммед шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть труп, но стоило ему протянуть руку, чтобы коснуться самоцветов на царском одеянии, как случилось небывалое.

Глаза иссохшего царя внезапно открылись.

Мохаммед попытался отпрянуть, но оказалось, что взор этих горящих миндалевидных очей приковал его к месту. Бесконечные секунды длилась ужасная тишина, а потом царь раздвинул губы и, запинаясь, с усилием хрипло произнес несколько слов на незнакомом наречии.

Мохаммед не понял его, да если бы и понял, то едва ли смог выдавить из себя хоть слово. Лицо царя омрачилось. Странным, напряженным движением он поднял свой скипетр, коснулся его кончиком лба Мохаммеда, и мой прапрадед мгновенно лишился чувств.

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим во тьме и одиночестве. Выбравшись наружу через коридор, прапрадед увидел, что долина опустела. Работники, не дождавшись возвращения хозяина, решили, что тот погиб, и разбежались.

Поскольку говорящую мумию царя никто из них не видел, Мохаммед предпочел не рассказывать о пережитом им в гробнице, но она все равно внушала людям такой страх, что, хотя теперь он имел возможность не скупиться на плату, было очень трудно найти помощников. В конце концов камеру очистили, но, по слухам, кое-что из ее убранства так и осталось валяться на полу. Никто более не решился туда проникнуть, и даже сам Мохаммед, после того как извлек наружу большую часть погребенных в гробнице сокровищ, счел за благо впредь держаться подальше не только от нее, но и от самой долины. Он зажил, как подобает благоразумному мусульманину, не скаредничая, но и не растрачивая бездумно ниспосланное ему Великим Дарителем Удачи богатство, и всегда щедро раздавал милостыню. Тем не менее было подмечено, что душа его не знала покоя. Нередко лицо Мохаммеда выдавало тревогу, а по ночам, когда за пределами освещенного огнем пространства бесновались тени, он, бывало, шарахался от них и ежился, будто опасаясь, что между ними может затаиться некий взращенный тьмой демон. Лишь на смертном одре прапрадед поведал родным о том, что видел и пережил в гробнице. Правда, услышавшие его рассказ люди решили, будто он на старости лет просто лишился рассудка. Как можно было поверить в невероятную историю о давно погребенном, но говорящем и движущемся древнем царе?

Но впоследствии, через несколько лет после того, как мой прапрадед навеки упокоился в могиле, в долине начали замечать странных не то призраков, не то духов, появлявшихся среди языческих гробниц после наступления сумерек. Кое-кто стал поговаривать о племени гулов, возвратившихся – да убережет нас от этого всемогущий Аллах! – из мрака нечестивых времен идолопоклонства; иные же стали припоминать рассказ покойного Мохаммеда Гиригара о живой мумии фараона, внешне походившей на демона. Многие потешались над этими рассказами, говоря, что у страха глаза велики, и продолжали беспечно рыскать по долине в поисках новых гробниц, но потом случилось так, что один из них не вернулся в положенное время. Ну а когда нашли его тело, всем спорам был положен конец, ибо останки несчастного хранили отчетливые следы нападения нечистого существа. Да смилуется Аллах, милостивый и милосердный, над его душою и душами всех прочих, встретивших столь ужасную кончину.

В этот момент старейшина умолк, и я, увидев серебро слез в уголках его очей, понял, что он вспомнил о своем умершем сыне. Мы с купцом постарались утешить несчастного отца, и, едва старик пришел в себя, я стал упрашивать его продолжить рассказ. В частности, меня заинтересовало, почему, коль скоро жизнь здесь стала такой опасной, он и его соседи так и не покинули свою деревню.

Старейшина нахмурился.

– Неужто, – спросил он меня, – ты мог бы с легкостью бросить землю, где жили и умирали твои предки, и, оставив их могилы, вкусить горький хлеб скитальца?

С этими словами он снова начал рыдать, бормотать молитвы и рвать седую бороду.

– Тем не менее, – возразил я, – тебе, а также всем немощным старцам, женщинам и детям следует укрыться в безопасном месте, ибо не далее как завтра я соберу крепких телом и духом мужчин и постараюсь уничтожить всю нечисть, восставшую из древних могил.

Старейшина воззрился на меня в ужасе.

– Как? Ты хочешь разворошить осиное гнездо? Да ведь после этого адские исчадия налетят на нас целым роем и уничтожат всех до единого.

– Не исключено, – согласился я. – Но если вы будете сидеть сложа руки, они еще скорее перебьют поодиночке всех жителей деревни. Не лучше ли, о почтеннейший, умереть с мечом в руке, нежели покорно смириться с печальной участью? Но не думай, будто план мой безнадежен, ибо Аллах всемогущ и никто не может противиться его воле. Вспомни, разве нынешней ночью я не опроверг твое же утверждение о том, что демоны неуязвимы, убив одного из них? Ты был тому свидетелем.

Старейшина, однако, все еще смотрел на меня с сомнением.

– Но тогда, – сказал он, – ты должен будешь перебить их всех, пока светит солнце, ибо под покровом ночи, под луной и звездами они непременно возьмут верх.

– Вот почему я и предлагаю вам покинуть деревню и перебраться, разумеется на время, в тот храм, что находится на противоположном берегу.

– В языческий храм? Старейшина съежился от ужаса.

– Каковы бы ни были тайны того страшного места, – промолвил я, взяв старика за руку, – защищать его будет несравненно легче, чем деревню.

С этими словами я повел его к окраине селения, откуда можно было увидеть мелькающие в сумраке тени и горящие, хищные глаза.

– Разве я не говорил тебе об этом раньше? – шепотом промолвил купец. – Они, как стая голодных шакалов, следят за нами из тьмы. Следят и ждут.

– Интересно, – прошептал я, – долго ли еще они будут ждать? Ведь число и сила этих отродий Иблиса наверняка возрастают.

Старейшина поднял глаза на меня, потом обвел взглядом свое селение и снова устремил взор в сторону песков.

– Поступим так, как ты советуешь, – согласно кивнул он наконец. – И да не лишит тебя Аллах своего руководства и наставления.

* * *

Но тут забрезжил рассвет, и Гарун аль-Вакиль умолк.

– Почему ты остановился? – спросил халиф.

– О повелитель правоверных, – ответствовал Гарун, – я все еще не восстановил силы после своих долгих скитаний. Но если ты вернешься сюда вечером, я продолжу свой рассказ и поведаю тебе, что случилось со мною в долине нечистых призраков.

Халиф сделал так, как просил Гарун, и на следующий вечер вновь явился в мечеть.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

На другой день, едва забрезжил рассвет, намеченный в предыдущий вечер план привели в исполнение. Старейшина повел женщин, детей и немощных стариков за Нил, где находился великий храм, среди руин которого – в том месте, где тянулась линия колонн, – предстояло воздвигнуть укрепление. Я же собрал крепких, способных держать в руках оружие мужчин и во главе этого отряда отправился по петляющей дороге к долине, служившей обиталищем гулов.

Должен сказать, о повелитель, что, дабы вступить в эту долину, надлежало пройти между двумя высокими и массивными каменными стенами, над которыми вились белесые пыльные облака. Тем не росло ни единой былинки, из песка выступали холмики черной гальки, а тусклые, обожженные солнцем утесы казались образованными из спрессованной пыли. Более всего я опасался, что гулы атакуют нас в этом узком проходе, однако в долину мы вступили без происшествий, и это побудило меня вознести благодарственную молитву Всемогущему Аллаху. Вместе с тем, озираясь по сторонам в этом подобном аду царстве раскаленного песка и камней, где не было ни малейшей тени, способной укрыть и спасти от палящего зноя, я ощущал иную тень – гнетущую и грозную, сопровождающую меня неотступно, ибо знал, что прибыл туда, где обитает и владычествует сама Смерть. Но потом мне вспомнилось, что безраздельно лишь владычество Аллаха, держащего судьбы наши в своей деснице, и я вознес молитву, дабы он уберег меня от тени крыльев Смерти.

Но положиться на Аллаха не значит бездействовать самому, и потому я первым делом приказал жителям деревни войти в открытые гробницы, надеясь, что мы настигнем нечистых гулов в их логовище. Так и оказалось, ибо во многих подземных помещениях среди нагроможденных, а порой просто сваленных в кучу иссохших тел нам удалось обнаружить злонамеренных ночных убийц. Вид этих тел поразил меня, ибо я сразу вспомнил, где видел нечто подобное. То было в городе Лилат-ах, в святилище, где стоял идол демонической богини.

Изумленный, я на долгое время впал в оцепенение, но, к счастью, со мной были другие, да и гулы были застигнуты врасплох неожиданным появлением в их темных укрытиях стольких людей и ослеплены ярким светом фонарей и факелов. Размахивая несуразно тонкими конечностями, они натыкались на горящие головни, как летящие на огонь ночные мошки.

В такой ситуации справиться с этими отвратительными и злобными, но ослабленными светом тварями оказалось не так трудно, как можно было ожидать, хотя, разумеется, деяние сие все равно было ужасно. Нам приходилось действовать во мраке подземелий, задыхаясь в пыли среди завернутых в пелены иссохших тел, – и все это, вместе взятое, воздействовало даже на самые храбрые сердца. Хуже того, с течением времени, по мере того как близился вечер, сила нечистых гулов и ярость их сопротивления возрастали, поэтому я приказал большей части дравшихся рядом со мной крестьян покинуть долину и перебраться за Нил до наступления сумерек, пока солнце стояло еще достаточно высоко.

Сам же я вместе с несколькими самыми смелыми и крепкими мужчинами задержался, ибо вознамерился до наступления темноты осмотреть ту самую гробницу, в которой, если верить рассказу старейшины, находился погребенный, но не умерший царь. Чтобы вступить в это прибежище самого мрачного чародейства, мне пришлось бороться с собственным страхом, но гробница оказалась заброшенной и почти пустой. Лишь на полу – как мне и рассказывали – валялись брошенные в спешке предметы погребальной утвари. Находился там и придвинутый к стене саркофаг с хорошо сохранившимся, окутанным пеленами телом. Вид мумии отнюдь не наводил на мысль, что при жизни усопший был демоном, однако на гробе было помещено изображение точно такого же существа, какое я убил прошлой ночью, спасая старейшину. Однако времени на то, чтобы размышлять над загадками и разгадывать их, у меня не было, и я приказал стереть гнусное лицо на саркофаге, а также магические знаки, заключенные в овальные рамки и, по моему убеждению, представлявшие собой гнусные языческие заклинания. Находилось там и некое заполнявшее половину помещения сооружение, с виду походившее на гигантский шатер, но выстроенное из покрытого позолотой дерева. Это строение я велел разобрать на доски и отгородить ими коридор. Пока мои помощники занимались этой работой, я достал из кармана талисман, найденный Мохаммедом Гиригаром и после долгих просьб и увещеваний полученный мною от его праправнука. Спрятав это изделие язычников так, чтобы никто не смог найти его и снова вынести на свет, я вывел людей наружу и велел опечатать вход в гробницу. Так, о повелитель правоверных, я надеялся сокрыть древние чары от людей.

Уповаю на то, что мне удалось добиться цели. Ибо воистину есть тайны, каковых лучше не касаться, а оставить их погребенными навеки.

Тем временем уже смеркалось: заходящее солнце окрасило небосклон за горами на западном горизонте в полдюжины оттенков – от розового и зеленого до золотистого. Нехотя я приказал покинуть долину: в тенях уже начали появляться странные фигуры, а когда мы приблизились к теснине, по которой вилась тропа, они уже кишели над валунами словно муравьи, вылезающие из растревоженного брошенным камнем муравейника. Весь мой маленький отряд ехал верхом, быстрой рысью, однако когда нечисть с горящими глазами и дергающимися конечностями преградила нам путь, стало ясно, что мы слишком замешкались.

– Быстрее! – закричал я. – Милостью Аллаха мы прорвемся!

Наши кони устремились прямо на врагов, в самую их гущу. Я чувствовал, как тонкие длинные пальцы хватаются за одежду, чтобы стащить меня с лошади, но мой сверкающий острый меч разил без пощады. Мне было известно, что все сраженные мною гулы скоро воспрянут, ибо, как я уже неоднократно говорил, убить их можно было, лишь пронзив сердце. Но сейчас моя задача сводилась к одному: пробиться сквозь орду нечисти и вырваться из ущелья. Мне и большинству моих спутников это удалось, но, оглянувшись назад, я увидел, как жуткие порождения мрака толпой навалились на двоих отставших. Громко ржавшие от страха лошади несчастных вскинулись на дыбы, а потом раздался истошный вопль: одного беднягу мерзостные враги стащили на землю и всем скопом навалились на него сверху. Приказав прорвавшимся вместе со мной спутникам мчаться, не оглядываясь, к Нилу, я повернул коня и ринулся назад, к горловине ущелья. Теперь там было черным-черно от мерзостных гулов, и сердце мое сжалось, ибо мне показалось, что сейчас они неумолимой лавиной выплеснутся из расщелины и захлестнут меня, как только что на моих глазах захлестнули второго из отставших. Солнце уже скрывалось за горами, но, как ни странно, стоило последнему алому лучу исчезнуть за горизонтом, исчадия ада замерли. Напрягая взгляд в сгустившихся сумерках, я увидел, что они повернулись навстречу кому-то – или чему-то – приближавшемуся из долины. Возможности рассмотреть, что это такое, у меня не было, да и особого желания тоже. Развернув коня, я пустил его вскачь и мчался во весь опор до самого берега Нила.

Мы перебрались без помех, однако, вглядываясь во тьму, я страшился того, что могла принести жителям деревни грядущая ночь. Они воздвигли между колоннами завалы, рассчитывая, что они защитят их от напасти, но, после того как моему взору предстала заполнявшая ущелье темная лавина, надежность таких укреплений стала казаться более чем сомнительной. Для пущей верности я приказал собрать все дерево, какое только попадется в округе, и сложить его перед нововозведенными стенами, а когда это было исполнено, удалился в полуразрушенную мечеть. Увы, складывалось впечатление, будто мои мольбы не возносились ввысь, а тяжко падали наземь, не достигая небесного престола и слуха Аллаха.

Наконец, так не обретя утешения, испуганный и огорченный, я встал с коленей и удалился в окутанный мраком лабиринт каменных колонн. Чем дольше бродил я по храму, тем сильнее становилось холодящее чувство узнавания. Я начал присматриваться к тому, что меня окружало, и холодок сменился леденящим ужасом, ибо, хотя сейчас меня окружали развалины, подозрение превратилось в уверенность. Теперь мне удалось уловить форму переходов, ритм интервалов между колоннами и убедиться, что передо мной тот самый предназначенный для прохождения процессии путь, который много лет назад мне довелось пройти с мечом в руке.

Спотыкаясь, я заковылял по песку и каменным обломкам к тому месту, которого здесь не могло не быть. Туда, где за частоколом колонн, за тесным коридором располагаюсь тесное помещение – святая святых язычников, вместилище идола Лилат. Однако когда эта точка была найдена, там, к величайшему моему облегчению, не оказалось никаких языческих истуканов, ничего, кроме песка и щебня. Это тем не менее не могло унять нараставшего во мне беспокойства, и я снова пал на колени, стараясь укрепить свое сердце молитвой. Но надо же такому случиться! В тот самый момент над песками разнеслось завывание шакалов, и я почувствовал, как мысли мои путаются и сознание затуманивается. Храм словно бы восстал из руин, обретя утраченную целостность, но вместе с тем казался не сложенным из камня, но сотканным из невесомого дыма – или тумана.

– Чудо великое! – вскричал я. – О Аллах, спаси меня и помилуй!

Страх заставил меня зажмуриться, а когда я снова открыл и протер глаза, развалины обрели прежний вид. Однако теперь у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что храм проклят.

Поднявшись на ноги, я отыскал христианского купца и попросил его показать мне то место, где он, повинуясь предначертанию ниспосланного ему вещего сна, нашел красавицу, ставшую впоследствии моей женой.

Тот бросил на меня странный взгляд, но согласился исполнить просьбу и через залы и коридоры отвел меня к тому самому месту, где я только что стоял на коленях, вспоминая низвергнутого мною идола Лилат.

– Здесь, – молвил купец, указывая на запыленную каменную нишу. – Я нашел ее здесь.

И тут мне стало ясно, что всем нам, видимо, не суждено пережить сегодняшнюю ночь, ибо не осталось никаких сомнении в злокозненной сущности этого храма, не убежища от векового зла, но его вместилища Лицо мое омрачилось, и как раз в этот миг мы с купцом услышали предостерегающие крики дозорных и поняли, что нечистые гулы переправляются через Нил. Мне не оставалось ничего другого, кроме как поспешить к баррикадам и завалам, хотя навстречу мне попалось немалое число деревенских жителей, в страхе покинувших ненадежные стены. Их можно было понять: прибыв к укреплениям, я убедился, что перед ними толпится бессчетное множество порождений мрака, для которых Нил, вопреки моим надеждам, не стал преградой. Повернувшись к крестьянам, я приказал тем, кто не мог сражаться, отступить подальше от ограждения, тогда как остальные вручили свои судьбы Аллаху и приготовились сложить головы во славу его, защищая своих близких.

И вот сонмища демонов заколыхались и, как могучая приливная волна, ринулись к нашим стенам. Первый приступ был нами отбит, но демоны, чьи глаза сверкали во тьме, готовы были возобновить штурм. Со стен казалось, будто нас окружило море теней, и чем дальше от стен, тем гуще и непроглядней тьма Защитники баррикад встретили вторую волну ударами мечей, но уродливые фигуры то здесь то там уже прорывались на завалы. Наступил тот момент, которого я ждал и в то же время страшился. Крики и вопли ужаса подтолкнули меня к немедленным действиям.

– Огня! – закричал я. – Дайте мне огня!

Кто-то вложил в мою руку пылающий факел, и я спрыгнул со стены вниз – туда, где на песке была выложена линия из сухих дров и охапок хвороста, готовых вспыхнуть от первой же искры. Хвала Аллаху, так и произошло. Гулы, испуганные огнем и светом, отпрянули, и я велел людям рубить их и гнать долой как можно дальше.

Пламя и свет лишили демонов их бесноватого мужества, а потому, сброшенные защитниками с завалов, они устремились прочь. Огонь между тем полыхал вовсю, и я заметил, как его языки пятнает жирная черная сажа, в которую превращались трупы наших врагов. Казалось, что багровые отблески устроенного нами пожара отражались даже на бледной поверхности луны. Сквозь дым мне удалось разглядеть, как шеренги нечистых демонов заколебались и расступились.

– Аллах акбар! – вскричал я, стоя на стене и указывая мечом на кровавую луну. – Велик Аллах!

Ответом мне была гробовая тишина.

Неожиданно я ощутил дрожь в напряженном, тяжелом воздухе – словно расстилавшиеся передо мной пески стали трепещущей от страха живой плотью. Исида рядом со мной запрокинула голову и завыла. Я огляделся по сторонам. Мои люди, только что ликовавшие, радовавшиеся одержанной победе, замерли, объятые ужасом, а потом – сначала один, два, а потом и многие, – бросив оружие, устремились в бегство. Не скрою, мне хотелось присоединиться к ним, и меч едва не выпал из моей неожиданно ослабевшей руки, но усилием воли я заставил себя остаться на стене и обернуться навстречу новой напасти.

Полчища гулов расступились, образовав проход, по которому к нам приближался всадник на очень светлом, почти белом, коне. Лицо всадника, впрочем, было еще белее – его заливала поистине смертельная бледность. Одеяния странного верхового, тоже белые, были расшиты сверкающим золотом, а чело венчала двойная, наполовину белая, наполовину красная, корона. Изображения таких головных уборов сохранились в гробницах царей и на стенах высившегося у меня за спиной храма, однако, если сей всадник и был некогда фараоном Египта, ныне в нем не сохранилось ничего человеческого. Он казался более уродливым, нежели безобразнейший из демонов, и более древним, чем сами пыль и песок, по которым ступали копыта его коня. Мне трудно было понять, кто он – ифрит, джинн, гул или призрак, – однако чувствовалось, что мощь его превосходит пределы воображения смертного. Смертоносный лед в его взгляде можно было ощутить даже с высоты стены – он проникал в самую душу, пронизывая ее замогильным ужасом.

Бледный всадник придержал коня, повернулся и потянул на себя веревку, точнее, как я увидел, аркан, накинутый на шею одного из жителей деревни, несомненно попавшего в плен к гулам на том берегу реки. Несчастный был еще жив и, когда царь наклонился, чтобы схватить его за горло, попытался вырваться, громогласно вознося молитвы.

Однако дарованная самим адом сила древнего царя была неодолима. Горло хрустнуло в безжалостной хватке, и несчастный – да упокоит Аллах душу его с миром – замертво упал наземь.

Но этим дело не кончилось. Подняв тело одной рукой и держа его на весу, другой рукой бледный демон ночи принялся рвать его в клочья.

– Нет! – в ужасе вскричал я. – Нет!!!

Увы, у меня не было ни малейшей возможности помешать происходящему. На моих глазах тело убиенного было жестоко растерзано, причем демон на коне с головы до ног покрылся кровью жертвы. Потом он бросил останки на песок и, воздев руки к небу, издал дикий, ужасный крик – крик, какого я, да будет на то воля Аллаха, надеюсь никогда более не услышать. Мне почудилось, будто при этом звуке даже сама луна оцепенела от ужаса и свет ее пуще прежнего напитался кровавым, злобным багрянцем.

Однако смотреть на луну мне долго не пришлось – царь тронул повод и поскакал вперед.

Я поспешно спрыгнул со стены и ударился в бегство.

* * *

Но в этот момент Гарун заметил приближение утра и оборвал свое повествование.

– О повелитель правоверных, – сказал он аль-Хакиму, – ныне я намерен отдохнуть, но, если ты соблаговолишь вернуться сюда перед закатом, непременно поведаю тебе обо всем, что произошло в храме песков.

И халиф, вняв словам аль-Вакиля, поступил так, как тот просил: отправился во дворец, а к вечеру вернулся на минарет, дабы выслушать продолжение рассказа.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

* * *

Я устремился прочь, о владыка, спотыкаясь о камни на занесенном песком полу храма, ибо боялся, что пришел мой последний час. Линия нашей обороны была прорвана, в стене проделана брешь, и не осталось ничего, чем мы могли бы попытаться сдержать атакующую нас нечисть.

Сквозь треск пламени до моего слуха доносились жуткие, нечеловеческие крики и топот бесчисленного множества ног, но все это заглушал звук, более всех прочих наводивший ужас: стук копыт коня, на котором восседал царь. С внутренним содроганием прислушиваясь к этому звуку, я внезапно ощутил странную слабость, такую же, как когда после крика шакала мне привиделось, будто монолитные колонны храма утратили свою плотность.

Это побудило меня обернуться, и с уст моих сорвался испуганный крик: "Помилуй меня, Аллах!" Камень вновь обратился в дым, а рельефные очертания высеченных на стенах и колоннах царских ликов и магических талисманов наполнились внутренним огнем, разгоравшимся тем сильнее, чем ближе я находился к сердцу храма. Однако топот и крики при этом стихли и свет луны, утратив зловещий кровавый оттенок, снова стал серебристым.