Спящий в песках

Иосиф задержался в коридоре, считая неловким для постороннего мужчины пребывание в спальне роженицы, но, услышав восклицание Тутмоса, отбросил стеснение и вошел внутрь.

А войдя, тоже не удержался от испуганного возгласа.

– Да помилует ее Всевышний! – прошептал он, глядя на царицу, лежавшую в грязной луже и пота, с разрезанным животом.

При виде столь страшного разреза невозможно было поверить, что женщина могла выжить, но стоило Иосифу подумать об этом, как царица слабо застонала и по щеке ее скатилась одна-единственная слеза.

Подойдя к ложу, царь Тутмос бережно приподнял свою сестру и жену, испачкав ее кровью белоснежное царское облачение, и Иосиф, глядя на них, вдруг вспомнил, как фараон говорил, что потомки Осириса бессмертны и не умрут никогда В этот миг Иосифу впервые подумалось, что в этом, на первый взгляд безумном, утверждении может содержаться некая толика правды, и при этой мысли ему стало не по себе.

"Если это не бессмысленная ложь, – подумал он, – то каков должен быть тот безошибочный знак, то знамение, которое, по словам верховного жреца Амона, должно послужить наглядным доказательством истинности его уверений".

– Дитя... – пробормотал он, с содроганием взглянув на безобразную рану, зиявшую в животе царицы. – Где же ребенок?

Фараон обернулся к нему, и Иосиф увидел, что лицо владыки напряжено от страха и недоброго предчувствия.

В тот же самый миг из теней выступил мужчина, гладко выбритый, как и первый жрец, но носивший поверх одеяния золотое ожерелье и пятнистую шкуру леопарда – знаки сана верховного жреца храма Амона.

Иосиф невольно подался назад, и жрец, заметив это, слегка улыбнулся. Потом он хлопнул в ладоши, и вперед выступила служанка со свертком в руках. Верховный жрец забрал у нее сверток – Иосиф заметил, что спеленутый ребенок отчаянно шевелится, – и приподнял краешек ткани над тем местом, где должно было находиться личико младенца. В тот момент – если только Иосифу это не почудилось – в глубине глаз жреца открылась бесконечная, бездонная пустота страшного одиночества, но спустя мгновение на губах его снова заиграла улыбка.

Верховный жрец Амона поднес новорожденного к свету.

– Нет! – вырвалось внезапно у Тутмоса, ибо младенец представлял собой уродливую пародию на него самого, причем в его нынешнем, весьма безобразном обличье. Огромный, выпуклый и оттянутый назад череп ребенка никоим образом не сочетался с тоненькими ручками и ножками и вздувшимся животом. Но страх внушала не несуразность телосложения – не всякий младенец появляется на свет красавцем, – но горящие нездешним огнем глаза, походившие скорее на очи демона, но не человека.

Обычно младенец, когда его пеленают, начинает плакать, но этот стал шипеть, плеваться, шевелить тонкими, похожими на червячков пальцами и к чему-то принюхиваться. Как понял Иосиф мгновение спустя, к разбрызганной по полу крови его матери.

– Нет! – снова вскричал царь и нетвердым шагом двинулся вперед.

Бледное чело Тутмоса блестело от пота. Он попытался взять из рук верховного жреца корчившееся, извивавшееся существо, но при этом у него перехватило дыхание. Фараон схватился за грудь, словно пытаясь вырвать ужас увиденного из своего сердца. Иосиф испугался, как бы сердце царя не остановилось, однако, подбежав и обняв его, услышал, что оно еще бьется – слишком быстро и слишком громко.

– Этот ужас убьет его! – воскликнул советник. – Сердце может не выдержать.

– Тогда приведи врачей, – отозвался верховный жрец, – Ступай. Ты ведь свой во дворце и лучше меня знаешь, где можно найти помощь. А я останусь и пригляжу за нашим владыкой.

Исполненный подозрений Иосиф молча встретился с ним взглядом, после чего снова прислушался к биению сердца фараона. Затем он еще раз посмотрел в глаза верховному жрецу и поспешил прочь, созывая служителей. Очень скоро советник вернулся в покои царицы с целителями и слугами, однако царя там уже не было. Как не было ни верховного жреца Амона, ни царицы, ни безобразного отпрыска Исчезли даже следы крови, которой была забрызгана вся комната Можно было подумать, будто вся разыгравшаяся недавно ужасная сцена ему просто привиделась.

Иосиф отпустил слуг, но сам еще долго оставался в комнате царицы, питая слабую надежду на возвращение Тутмоса. Близился вечер, и, по мере того как удлинялись тени, царским советником все более овладевали страх и отчаяние.

Наконец он решил покинуть комнату, но именно в этот миг услышал позади шаги и, обернувшись, увидел фигуру верховного жреца.

Некоторое время они стояли в молчании. Потом жрец склонил бритую голову и лишенным каких-либо эмоций тоном произнес:

– Священный сокол воспарил в небеса. Новый сокол воссядет ныне на его гнездо.

– Это... Это горестная весть, – проговорил Иосиф, глубоко вздохнув. – Мне жаль... – Он вздохнул снова и, прищурив глаза, промолвил: – Однако фараон говорил мне, что ты предрекал ему вечную жизнь.

Лицо верховного жреца осталось совершенно бесстрастным.

– Не пытайся, о мудрейший, постичь наши тайны, ведь мы, служители Амона, никогда не вмешивались в государственные дела, коими ведаешь ты. Царь Тутмос мертв, и теперь владыкой Египта стал царь Аменхотеп. Однако он, естественно, не может принять бразды правления в свои руки и нуждается в помощнике и наставнике, каковым, о Юаа, можешь стать только ты. Ибо тебе надлежит знать, что, прежде чем навеки сомкнуть очи, благой царь Тутмос высказал последнее желание. Он просил тебя быть для его сына тем же, кем ты был для него.

Немного помолчав, Иосиф кивнул.

– Я повиновался фараону при жизни и точно так же буду послушен его посмертной воле. Однако... – Он помедлил и пристально взглянул в глаза верховному жрецу. – Однако я хотел бы знать, действительно ли фараона Тутмоса более нет среди живых.

Впервые за этот вечер бесстрастное дотоле лицо верховного жреца слегка оживилось и на нем появилось выражение любопытства.

– О мудрейший, – молвил он, – коль скоро существуют тайны, сокрытые от всех, кроме высших из прошедших посвящение служителей нашего храма, пристало ли мне делиться ими с тобой, чужеземцем, не признающим наших обычаев и не чтящим наших богов?

Он умолк, и Иосиф – если то ему не почудилось – вновь увидел в его глазах бесконечное одиночество.

– Не проявляй излишнего любопытства, – изрек жрец, легонько коснувшись груди советника своим посохом. – Поверь мне, есть тайны, с которыми тебе лучше не соприкасаться никогда. Это в твоих же интересах.

С этими словами он поклонился, повернулся и покинул комнату. Иосиф за ним не последовал, но позднее, когда дети его уже спали, извлек переданный ему тайком царем Тутмосом папирус и погрузился в чтение. Чем дольше читал он, тем явственнее проступали на его лице смятение и тревога.

Закончив чтение, он подошел к своей спящей дочурке Тии и несколько минут смотрел на ее крохотное тельце, а потом вышел на балкон и, спрятав папирус под плащ, устремил взгляд на далекие западные холмы. Туда, где в окруженной скалами долине находились гробницы усопших царей Египта.

Через семьдесят дней после смерти Тутмоса Иосиф с того же самого балкона наблюдал, как набальзамированное, завернутое в пелены и положенное в золотой гроб тело недавнего владыки Египта вынесли из дворца на плечах служителей Амона. Сам он к погребальной процессии не присоединился и лишь проводил взглядом извилистую линию факелов, тянувшуюся в ночи к долине за западным кряжем, где покойного царя дожидалась гробница, вырубленная в скальной породе.

Лишь когда совсем стемнело, Иосиф наконец отвернулся и медленно побрел в свою комнату. Подойдя к постели дочери, он взял ее на руки и долго стоял в молчании, любуясь красотою ее лица и размышляя о чем-то ведомом лишь ему одному.

Но тут Гарун заметил приближение утра и, как уже повелось, прервал свой рассказ.

– О повелитель правоверных, – сказал он халифу, – если ты вернешься сюда перед закатом, я поведаю тебе о судьбе Тии, дочери Иосифа.

Халиф сделал так, как его просили, и вечером вновь явился в мечеть и поднялся на минарет.

И Гарун аль-Вакиль сказал...

По воле царя Тутмоса малютку Тии воспитывали как девочку из царствующего дома, поэтому она росла на женской половине дворца, в роскоши покоев и великолепии цветущих садов. Воистину, она была прекраснейшим из цветков в садах фараона, а поскольку вдобавок являлась еще и младшей из живших во дворце детей, ей не составило труда стать любимицей нянек и служанок. Тии восхищались больше, чем царевнами, о чем не раз говорил ей сам фараон Аменхотеп. Сестер своих царь не жаловал, а если и обращал на них внимание, то разве только, чтобы дернуть за косички. Но Тии и без фараона знала, что пользуется всеобщей любовью. А отец – так тот просто души в ней не чаял. Правда, он был скуп на слова, но, когда обнимал дочь и подолгу молча смотрел на нее восхищенным взглядом, слов и не требовалось. Он часто рассказывал ей о матери, а как-то раз, посадив на плечи, отнес за пределы дворца, к окруженному деревьями озерцу, где любила прогуливаться Туа. По мере того как Тии подрастала, он все чаще забирал ее с женской половины дворца, чтобы побродить по полям и полюбоваться плавающими по водной глади уточками или порхающими на фоне ясного синего неба белоснежными голубями. Для Тии такие прогулки, пусть редкие и недолгие, стали любимым времяпровождением Она, подобно отцу и матери, которую знала лишь по рассказам, научилась любить это озеро, птиц и вид вырисовывавшихся на западе холмов.

Любовь эта становилась тем сильнее, чем меньше нравилась Тии жизнь во дворце. Братья ее, как и отец, обожали сестренку и баловали ее, ибо опека над малышкой помогала им чувствовать себя сильными мужчинами. Однако со временем мальчики подросли, и им больше не было места на женской половине. Они вступили в большой, расстилавшийся за стенами дворца мир, а вот малютка Тии почувствовала себя покинутой, несчастной и одинокой. Сады и внутренние дворы женской половины ей наскучили, общество других девочек ее не радовало, и больше всего она ждала встреч с братьями. Когда те приходили, Тии жадно расспрашивала их о чудесах большого мира, а когда наступало время прощаться, замыкалась в себе, становилась печальной, раздражительной и обидчивой. Стоило ей заговорить о желании покинуть дворец, как воспитывавшиеся с ней вместе сестры фараона принимались осыпать ее насмешками, а то и дергать за волосы. По мере того как Тии подрастала и расцветала на глазах, ненависть и зависть сестер к сопернице становились все очевиднее, и в конце концов ее положение во дворце сделалось нестерпимым. Ей хотелось на волю, но единственными отдушинами и глотками свободы для нее по-прежнему оставались прогулки с отцом и встречи с братьями.

Она любила обоих – и Эйэ, и Инена, но каждого по-своему – слишком уж разными они были. Вместе с Эйэ к ней словно являлся ветер пустыни, ибо юноша сей, достигнув всего лишь четырнадцати лет, уже стал умелым ловчим и колесничим, овладев всеми искусствами, подобающими мужчине его положения. Инен, старший, держался более замкнуто, словно обладал неким секретом, но все признавали за ним глубокий, пытливый ум. Тии подозревала, что он тайком от отца шпионил за жрецами храма Амона и знал об их деятельности во дворце больше, чем кто-либо другой. Тии было приятно сознавать, что благодаря брату она осведомлена о делах двора лучше, чем эти задаваки-принцессы, которые только и делали, что изводили ее своими кознями. Не удивительно, что долгое отсутствие Инена – если таковое случалось – каждый раз беспокоило и огорчало ее. Как-то случилось, что он не заглядывал к ней уже несколько месяцев, и Тии, прогуливаясь с отцом, полюбопытствовала, куда это запропал ее старший брат.

Странно, но лицо Иосифа, обычно спокойное и невозмутимое, омрачилось. Тии, однако, не поняла, что огорчила отца, ибо до сего случая никогда не видела его рассерженным или потерявшим самообладание. Поэтому, упорная в своей невинности, она упорно продолжала расспрашивать его о причине отсутствия Инена.

Иосиф застыл на месте и надолго погрузился в молчание. Тии уже хотела было повторить свой вопрос, но отец поднял руку, словно призывая ее проявить терпение, и наконец заговорил:

– О дочь моя, мне тяжко даже думать об этом. Он стал орудием моих злейших врагов, и я больше не в силах что-либо для него сделать. Прошу тебя, не упоминай при мне его имя.

Тии, разумеется, удивилась, и любопытство ее было возбуждено сверх всякой меры, однако почтение к отцу заставило девочку удержаться от дальнейших вопросов. Другое дело, что вечером того же дня она послала гонца к Эйэ, дабы передать брату просьбу навестить ее при первой возможности.

Эйэ пришлось ждать несколько дней, но задержка ничуть не удивила Тии. Она знала, что брат сдружился с молодым фараоном Аменхотепом и они вдвоем частенько предавались, как свойственно юношам, веселью и забавам, свалив государственные заботы на плечи мудрого царского советника Иосифа. Прошла почти неделя, прежде чем неразлучные друзья появились во дворце со шкурами и головами убитых ими в пустыне львов. При виде фараона Тии простерлась ниц, ибо, хотя они и выросли вместе, помнила, что он владыка Египта, а кроме того, знала, что ему свойственны резкие перемены настроения, делающие его непредсказуемым. Царь, однако, тут же наклонился, поднял ее за руку, да еще и прильнул к этой руке столь долгим поцелуем, что она покраснела и отвернулась. Эйэ, все это видевший, рассмеялся и, указав жестом на львиные шкуры, сказал:

– Видишь, сестричка, мы принесли тебе подарки. Тии, однако, наморщила носик.

– Я предпочла бы получить их живыми.

– Это можно легко устроить, – с улыбкой пожав плечами, промолвил царь Аменхотеп. Ведь мы могучие охотники. – Он взглянул на Эйэ. – Разве не так? Мне всего шестнадцать, а в Египте уже никто не может со мной сравниться.

Эйэ в ответ улыбнулся и кивнул, а вот Тии сильно сомневалась в том, что кто-то может превзойти ее брата. Оба невзирая на юный возраст, ростом не уступали взрослым мужчинам, однако если Эйэ казался высеченным из самого твердого мрамора, то его царственный друг выглядел куда более слабым и рыхлым. Но Тии, разумеется, оставила эти соображения при себе, ибо молодой фараон явно хотел показаться в ее глазах великим удальцом и героем. Дабы поразить воображение юной собеседницы своими подвигами, он то и дело поигрывал отсеченной львиной головой, а потом, вымазав пальцы в крови, мазнул кровью и по губам Тии, после чего начал демонстративно облизываться. Эйэ рассмеялся, а она почувствовала неловкость, хотя, по правде сказать, так и не поняла, в чем состоит шутка. Когда фараон наконец ушел, оставив ее наедине с братом, она почувствовала облегчение. Правда, услышав ее вопрос об Инене, Эйэ лишь нахмурился и пожал плечами. Он не располагал никакими сведениями, но заверил сестренку, что все разузнает и непременно ей расскажет.

Однако на следующий день к Тии явился не Эйэ, которого та ждала, а сам царь Аменхотеп. Он снова надолго припал губами к ее руке, а потом, к удивлению и испугу девушки, заключил ее в объятия. Фараон тяжело дышал, губы его раздвинулись в алчущей улыбке, а потом она ощутила их, мягкие и влажные, на своих. В первое мгновение Тии растерялась, но потом резко высвободилась и отпрянула. Царь, однако, не был ни обескуражен, ни рассержен таким поведением.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Я вижу, ты наделена не только красотой, но и характером. Для столь могучего охотника, как я, такая добыча становится еще более желанной.

– Мне хотелось бы надеяться, что я достойна чего-то лучшего, – молвила в ответ Тии, встретив взгляд царя с нескрываемым презрением.

На миг улыбка застыла на устах Аменхотепа, но потом он неожиданно прошептал:

– Да, это так.

Царь приблизился к ней, и его улыбка превратилась в нечто похожее на гримасу сожаления.

– Воистину так, – шепотом произнес он, взяв ее за руку и увлекши за собой на балкон. Иначе с какой стати я принес бы тебе подарок, достойный царицы?

Широким жестом он указал вниз, на двор, где стояла клетка с тремя обмякшими, заляпанными кровью львами.

– Я поймал их сам, с помощью одного лишь Эйэ, – горделиво заявил царь.

Тии молча смотрела на животных.

– Почему ты не благодаришь меня за подарок? – спросил Аменхотеп.

Тии пожала плечами.

– По мне, так лучше бы им остаться свободными. Такие существа, как они, не должны сидеть в клетках.

Царь Аменхотеп ощутимо напрягся, но потом энергично закивал и захлопал пухлыми, мягкими ладонями.

– Да будет так! – возгласил он и за руку свел Тии вниз, во двор, где она вплотную подошла к клетке и внимательно осмотрела львов. Несмотря на раны, голод и усталость, глаза хищников загорелись. Один из них с грозным достоинством сел и зевнул, показав страшные клыки.

Едва Тии успела подумать о том, что в жизни не видела такой красоты и мощи, как появилась целая орава слуг, которые покатили клетку через двор. Повернувшись к фараону, она спросила, каковы его планы в отношении этих зверей, и он с улыбкой указал на металлические ворота в высокой стене женской половины дворцового комплекса. Тии нахмурилась, не совсем понимая, что это значит, но в это время клетку вкатили в открывшиеся ворота.

– Но ведь там находятся сады великой царицы! – воскликнула в изумлении Тии.

– Находились, но теперь это не так, – со смехом откликнулся Аменхотеп и, вновь взяв Тии за руку, поднялся с ней на плоскую крышу. Посмотрев вниз, она невольно вскрикнула от радости: клетка на ее глазах открылась и три великолепных, прекрасных в своей мощи хищника оказались на воле – среди столь же прекрасных деревьев и цветов.

Улыбка молодого фараона стала еще шире, и он снова припал губами к ее руке.

– Как я и говорил, – пробормотал он, – это подарок, достойный настоящей царицы.

Потом он повернулся и ушел, а Тии, проводив его взглядом, неожиданно ощутила прилив воодушевления. Целый час она наблюдала за львами и лишь потом, когда ей и самой захотелось посидеть среди цветов и фонтанов, спустилась в сад женской половины. Увы, как оказалось, ее любимый уголок уже был кем-то занят – там сидела старшая сестра фараона, являвшаяся по обычаю также его женой и носившая титул великой царицы.

Тии замерла и хотела было уйти, но царица уже заметила ее и окликнула по имени. Девушка подошла и преклонила колени.

– Не удивляйся тому, что я вынуждена отдыхать в общем саду женской половины дворца, – промолвила сестра фараона. – Мой собственный, как выяснилось, теперь для меня закрыт. Там поселили диких зверей.

Тии молча склонила голову, и тут царица пнула ее с такой силой, что она упала навзничь.

– Что говорил фараон? – прошипела царица. – Что он тебе обещал?

На глазах Тии выступили слезы негодования и обиды. Теперь она увидела, что позади великой царицы собрались и остальные сестры Аменхотепа; все они взирали на нее с ненавистью и злобой.

Видя это, Тии вознегодовала настолько, что забыла о страхе. Она встала, выпрямилась во весь рост и громогласно заявила:

– Фараон Аменхотеп обещал сделать меня великой царицей.

Принцессы – что, признаться, доставило ей немалое удовольствие – разразились испуганными, возмущенными восклицаниями, однако великая царица лишь покачала головой и рассмеялась.

– Так вот, значит, чем мой супруг и брат собирается тебя соблазнить? Не обольщайся. На самом деле он просто хочет сделать тебя своей наложницей.

– Ты можешь воображать на сей счет все, что тебе угодно, – рассмеялась в ответ Тии, – однако каждому ясно, что он даже моих львов любит больше, чем тебя.

Кровь отхлынула от лица великой царицы, но в голосе ее, когда она поднялась на ноги, прозвучало, как ни странно, ледяное спокойствие.

– Ты никогда не станешь никем, кроме обычной наложницы, – прошептала она, почти коснувшись лица Тии. – Неужто ты этого не понимаешь? Законной женой фараона может стать только девушка из его же семьи, та, в чьих жилах течет царская кровь.

– Я росла вместе с царевнами, – напомнила ей Тии.

И вновь великая царица рассмеялась.

– Вы только послушайте ее! – воскликнула она, и тут улыбка исчезла с ее лица, сменившись злобной гримасой. Схватив Тии за подбородок, она откинула назад ее голову и буквально выплюнула в лицо девушке презрительные слова: – Ты ничто! В тебе нет ни капли царской крови! Да что там царской! – Сестра фараона рассмеялась еще громче, но теперь ее смех больше походил на истерику. – Ты даже не египтянка! Где это слыхано, чтобы ничтожная чужестранка возмечтала стать великой царицей? Вы только взгляните на эти волосы! – Она больно дернула подвернувшуюся под руку прядь. – Это же не волосы, а шерсть животного! А кожа? – Царица разорвала платье на груди Тии. – Твоя кожа чернее ночи. – Она зашла за спину девушки, и одна из сестер подала ей хлыст. – Пожалуй, ты не годишься даже в наложницы, но тут мы тебе немного поможем. Спустим с тебя черную шкуру, чтобы ты больше походила на человека.

С этими словами она сорвала с Тии одежду и обрушила хлыст на ее нагое тело. Девушка пыталась сопротивляться, но царевны навалились на нее все вместе. Избиение продолжалось до тех пор, пока великая царица не устала. Тогда она отшвырнула хлыст в сторону, на прощание наградила Тии пинком и удалилась в сопровождении сестер.

Няньки и служанки, видевшие все, но боявшиеся вмешаться, тут же подобрали избитую девушку и отнесли в постель. Тии даже не поблагодарила их: она долго лежала молча, уставясь в стену, и лишь поздно ночью, когда все на женской половине уснули, тихонько вышла на балкон. Ей хотелось увидеть свое любимое озеро, но стена загораживала обзор, так что на балконе девушка пробыла недолго. Вернувшись в комнату, она тщательно обработала раны и со всем возможным старанием и умением принялась наряжаться и наводить красоту.

За этим занятием ее и застал рассвет.

Тии уже собралась отложить зеркало, когда неожиданно увидела в нем возникший за ее спиной человеческий силуэт.

– Кто это? – испугалась она, но тут же вздохнула с облегчением и улыбнулась. – О, Инен, это ты! Что ты тут делаешь?

– А ты как думаешь? Соскучился по своей маленькой сестренке, вот и пришел ее навестить.

– Но в такой час мужчинам запрещено бывать на женской половине, – прошептала она, неожиданно почувствовав страх.

– Нет. – Он покачал головой. – Для меня больше не существует запретов.

С этими словами Инен ступил вперед, и Тии увидела, что голова его выбрита, а на шее висит амулет с символом Амона. Юноша прикоснулся к нему и с улыбкой сказал:

– Эта святыня дает мне большую власть, чем у сотен фараонов.

Тии уставилась на него в ужасе.

– Но... Но как ты мог? – запинаясь, произнесла она. – Наш отец... Он...

– Он побоялся воспользоваться возможностью, которую не упустил я.

– Возможность? О чем ты говоришь, брат?

– Наш отец знал, что в храме Амона сокрыты великие и грозные тайны. Я сам как-то раз слышал, как он говорил об этом. Знал, но боялся сорвать завесу, прикрывавшую их. Но я, как ты можешь видеть... – Инен коснулся своей выбритой головы. – Я отнюдь не такой трус, каким показал себя он. Я дерзнул шагнуть навстречу величию, и если бы ты только знала, сестра моя, сколь великие чудеса мне открылись!

– Что ты познал в этом храме? – прошептала Тии, глядя на брата широко раскрытыми глазами. – Что?

– Думаешь, я расскажу тебе об этом?

– А почему бы и нет?

Инен улыбнулся.

– Да потому, сестренка, что магические секреты, восходящие к началу времен, записаны в сокровенных священных книгах, доступ к которым имеет лишь горстка посвященных жрецов. Как ты думаешь, могу ли я поведать о чудесах богов обычной девушке, пусть даже она и моя сестра?

Тии фыркнула, отвернулась, попытавшись скрыть свое разочарование, но, тут же заметив в его рассуждениях слабое место, спросила:

– Пусть так. Но если тайны храма Амона доступны лишь посвященным, чего ради ты вообще заговорил со мной об этих чудесах?

– Только ради того, сестренка, чтобы произвести на тебя впечатление, – с улыбкой ответил Инен и, обняв девушку, привлек ее к себе.

Та, однако, отпрянула, и лицо ее исказилось от боли.

– Что случилось? – удивился Инен.

Он присмотрелся к сестре повнимательнее и только теперь разглядел следы побоев, скрыть которые полностью не смогли никакие мази и притирания.

Брат, разумеется, набросился на нее с расспросами. Сначала Тии не хотела ни о чем рассказывать и даже порывалась убежать, но в конце концов не выдержала и излила на Инена целый поток стенаний.

Инен молча выслушал ее скорбную исповедь, а потом, сняв с пояса крохотную фляжку, сказал:

– Может быть, я сумею показать тебе кое-что из того, чему мне удалось научиться.

С этими словами Инен смочил тряпицу в составлявшей содержимое фляжки густой черной жидкости, приложил ее к синякам и ссадинам на теле сестры, и они, – о чудо! – мгновенно исчезли.

– О Инен! – восхищенно воскликнула Тии. – Ты и вправду стал настоящим чародеем! Как тебе это удалось?