Спящий в песках

– Снадобье превосходное, – промолвила она с виноватым видом, – но мне страшно даже подумать, какие тайные чары дают ему столь великую силу.

Тии, наблюдавшая за тем, как рана на животе затягивается буквально на глазах, не могла не задаться тем же вопросом и потому, едва почувствовала себя достаточно окрепшей для того, чтобы встать с постели, поспешила к Инену с твердым намерением вызнать у него всю правду.

Брата царица нашла в святилище: он молился у алтаря за пустым бассейном. Храм был таким же, каким она его помнила, но выглядел необычно, ибо в его залах, коридорах и дворах царила тишина.

– Что случилось? – просила Тии, удивленная полным отсутствием и молящихся, и жрецов. – Почему храм кажется покинутым?

– Мы сверились со звездами, – ответил Инен, оторвав взгляд от алтаря и медленно повернувшись к сестре, – и увидели, что они предвещают нам великие бедствия и невзгоды.

– Что за невзгоды?

– Кощунство и святотатство в отношении богов, их святилищ и священных мистерий.

– Но куда все подевались?

Инен помолчал, устремив взгляд за алтарь, словно там ему открывались некие дали, и лишь по прошествии времени отрешенно пробормотал:

– Нельзя допустить, чтобы бесценные сокровища знания, сберегаемые в этом храме с начала времен, были захвачены и уничтожены нечестивыми руками.

Тии нахмурилась.

– Нечестивыми руками? О чем речь, брат мой? Чьи руки ты имеешь в виду?

Инен повернулся, встретился с ней взглядом, но вместо ответа указал на залы за магическими дверями и промолвил:

– В сердце пустыни, далеко отсюда, есть сокровенное место, куда переправлены священные сокровища Амона. Они останутся там до тех пор, пока не минует опасность. И я сам очень скоро, как только закончу свои дела в Фивах, тоже удалюсь туда. – Помолчав, он поднес руку сестры к губам и еле слышно добавил: – Ты, если хочешь, можешь отправиться со мной.

– Оставить Фивы? – удивилась Тии. – Оставить мой дворец? Моего сына?

Инен слегка улыбнулся.

– Я уже говорил тебе, что имею доступ к... некоему дару. Если ты отправишься со мной, дар сей станет и твоим.

– Но как я могу согласиться на это, если даже не знаю, о каком даре речь?

Улыбка задержалась на лице жреца на несколько мгновений, потом он кивнул.

– Хорошо. Пожалуйста, подожди меня здесь.

Повернувшись, он удалился за пустой бассейн, во тьму, простиравшуюся за алтарем Амона, и Тии показалось, будто до ее слуха донесся звук открывшейся двери. Несколько минут тишины – и Инен вернулся, неся в руках что-то черное. Приглядевшись, Тии поняла: это иссохшая, мумифицированная человеческая рука.

Она отпрянула, но Инен, видя это, удержал сестру и, с горечью рассмеявшись, сказал:

– Стоит ли шарахаться той, которая долгие годы купалась в человеческой крови, всего лишь от частицы мертвого тела?

– У меня не было выбора.

– Твой сын, фараон Аменхотеп Четвертый, не согласился бы с таким утверждением.

– Ты сам знаешь, что придет время, когда даже он изменит свое мнение.

– Да, после того как облик его станет отвратительным для человеческого взора Тогда как ты, о сестра, останешься молодой и прекрасной? Да. Скорее всего, так оно и будет. Но что, скажи мне, сохраняет твою красоту и молодость? Не одни лишь купания в крови, о нет!

– Значит, тут замешано и это снадобье? – догадалась Тии. – Но из чего оно состоит? И в чем кроется его сила?

– Думаю, какова основа этого зелья, ты уже поняла. Но великую, несравненную силу оно обретает благодаря истинному имени Амона, тайна которого была ведома Исиде и сохранена до наших дней служителями храма. Раскрыть тебе эту тайну я не могу, ибо божественная мудрость ужасна, однако в том, какова ее мощь, ты сможешь убедиться воочию, причем немедленно.

С этими словами он взял сестру за руку и провел за магические двери, где, держа в вытянутых руках кусок высушенной человеческой плоти, преклонил колени. Из теней почти неслышно выскользнула кошка. Ноздри ее затрепетали, уловив запах пищи. Подхватив кошку на руки, Инен принялся кормить ее полосками мяса, пока она не насытилась, а потом, с улыбкой обернувшись к сестре, неожиданно изо всех сил ударил животное головой о каменную стену.

Тии пронзительно вскрикнула и бросилась вперед, но Инен удержал сестру, схватив за плечо.

– Постой, – сказал он. – Смотри.

Тии в ужасе воззрилась на страшное месиво осколков кости, крови и мозговой жидкости, в которое превратилась кошачья голова Но в следующий миг глаза царицы расширились от изумления: кошка извивалась и даже пыталась приподняться на лапы.

– Убей ее! – потребовала Тии, не в силах выносить это зрелище. – Убей немедленно, прояви милосердие!

– Но разве это не чудо? – спросил Инен, указывая на извивающееся животное.

– Убей ее!!! – завизжала Тии.

– Ладно, – со вздохом согласился Инен и, прижав кошку к полу, извлек кинжал. Но не думай, будто это так просто. Существует лишь один способ – вот такой.

С этими словами он вонзил кинжал в самое сердце зверька.

– Ну что? – сказал он, когда кошка, дернувшись, испустила дух. – Разве я не обещал показать тебе подлинное чудо?

Тии глубоко вздохнула, приложив одну руку к сердцу, а другую к губам.

– Я в жизни не видела ничего ужаснее!

– А между тем эта кошка скоро станет целой и невредимой.

Тии покачала головой.

– Разве такое возможно?

– Для богов нет ничего невозможного, – промолвил Инен и, не дождавшись от сестры никакого ответа, нетерпеливо схватил ее за руку. – Ну, что скажешь? Имей в виду, бессмертие предлагается далеко не каждому.

Тии взглянула на кровавое месиво у ног Инена и глотнула.

– Мне. – Она осеклась. – Мне нужно время. Я должна подумать.

– Думай, но не слишком долго, – сурово отозвался Инен.

– Но я не могу ответить тебе сразу.

– Время у тебя есть. Я готов ждать семьдесят дней, в течение которых твоего мужа будут готовить к погребению, и еще столько же, пока продлится траур. Но откладывать решение на больший срок нельзя. А пока, сестра моя, храни молчание о том, что ты сегодня узнала. Ибо... – Он помолчал и оглянулся на алтарь. – Ибо порой знание может стать опасной привилегией.

– Но если так, зачем ты открылся передо мной? Стоило ли рисковать?

– Ты правда не понимаешь?

Инен посмотрел на нее едва ли не с разочарованием, но потом крепко обнял и прижал к себе.

– Я буду жить вечно, – послышался его жаркий шепот, – но вечность не нужна мне, если в ней не будет тебя!

Инен поцеловал царицу в лоб, разжал объятия и, повернувшись, направился к выходу.

– Сто сорок дней! – выкрикнул он, пред тем как двери закрылись. – Помни, у тебя сто сорок дней.

Тии осталась одна.

Остаток дня – уже по возвращении во дворец – царица провела в тревоге. Хотя солнце, казалось, светило ярче, краски природы были богаче и жизнь насыщеннее, нежели когда бы то ни было, окружающая красота лишь оттеняла и усугубляла ее беспокойство. Прохлада сумерек, равно как и тихое спокойствие ночи, не принесли облегчения, и в конце концов поняв, что заснуть ей все равно не удастся, Тии встала с постели.

Велев подать плащ, она вышла в сад и направилась к озеру. Найти любимое место было совсем нетрудно, ибо светила луна, да и каждый поворот на исхоженных столько раз с отцом тропках был знаком ей на память. Однако приблизившись к заветному уголку, она увидела, что там кто-то есть, а присмотревшись, различила вспученный череп, иссохшие руки и узкие плечи своего некогда поражавшего людей красотой сына, фараона Аменхотепа Четвертого.

"Не здесь, не сейчас, не с ним", – подумала Тии и повернула назад, во дворец.

Там она приказала подать ей лошадь и направилась по дороге, ведущей к Долине царей. Ей показалось странным, что у горловины ущелья, через которое проникали в долину, не оказалось стражи, но в таком настроении она, пожалуй, восприняла это даже с облегчением. Проехав между утесами, царица, спешилась, привязала лошадь у гробницы родителей, а сама опустилась на колени и обратилась к отцу с мольбой о помощи, наставлении и утешении.

Правда, для того чтобы узнать мнение отца по интересовавшему ее вопросу, можно было и не наведываться в долину мертвых. Что сказал бы Иосиф, было известно заранее, но когда Тии поднялась с коленей, она почувствовала решимость. Склонив голову, царица постояла с минуту перед замаскированным входом в подземный склеп и повернулась к лошади, чтобы открепить поводья. Пальцы ее возились с упряжью, когда слух уловил приглушенные звуки, а подняв глаза, она увидела в отдалении огни.

По спине Тии пробежал холодок страха, ибо огни в такой час и в таком месте могли означать лишь одно. Но она, не поддаваясь панике, поспешила вверх по склону и, добравшись догребня кряжа, внимательно всмотрелась в мрак. Ей удалось разглядеть группу людей – человек десять-двенадцать – с факелами в руках. Они подошли к гробнице, и вскоре царица услышала негромкое клацанье металла о камень.

Сердце Тии заколотилось так сильно, что своим стуком почти заглушало звяканье кирок и лопат. Она не знала, что напугало ее сильнее: исходившая от этих людей угроза или совершаемое ими неслыханное святотатство. Взглянув вниз, на утоптанную почву, в которой, как она знала, покоились останки обоих ее родителей, вдовствующая царица шепотом взмолилась Богу всемогущему и всеведущему, дабы он не допустил осквернения их праха. Потом, чувствуя, что сердце ее готово выскочить из груди, Тии медленно спустилась по склону, отвязала лошадь и взобралась в седло. Чтобы тронуть коня с места, ей потребовалось собрать всю свою храбрость, ибо она понимала, что грабители, скорее всего, убили караульных и выставили в ущелье, на единственной дороге, связывавшей долину с городом, свою стражу. Наконец решившись, Тии пришпорила лошадь и помчалась во весь опор, уже не беспокоясь о производимом ею шуме. На въезде в ущелье наперерез ей из теней метнулись две человеческие фигуры. Один из нападавших даже ухватил ее за край плаща, но она успела расстегнуть пряжку, и ему досталось лишь одеяние. Тии во весь опор промчалась по теснине и устремилась дальше, навстречу мерцавшим близ Нила огням дворца. Но на полпути ей встретился отряд верховых. По бритым головам она узнала жрецов. Узрев пред собой великую царицу, они поспрыгивали с седел, дабы пасть ниц, но Тии приказала им не мешкая скакать в долину, дабы пресечь разграбление священных гробниц.

Негодованию и ярости жрецов не было предела: весть о неслыханном святотатстве потрясла их еще больше, чем встреча на ночной дороге с великой царицей.

– Какое мерзкое злодеяние! – воскликнул предводитель отряда. – Наш новый глава, верховный жрец Амона и твой брат, будет поражен этим известием.

Проводив взглядом умчавшихся в долину жрецов, Тии подумала, что весть о кощунстве действительно повергнет брата в ужас, ибо именно верховный жрец всегда нес ответственность за нерушимость вечного покоя усопших властителей Египта. Кроме того, совершенное святотатство еще более укрепит Инена в его вере в приближение предреченного в книгах времени великих бедствий и поругания святынь. Но она не стала искать брата, чтобы обсудить это происшествие, да и он, похоже, не искал с ней встреч. Впервые после памятного разговора у бассейна Инен и Тии увиделись лишь в день погребения Аменхотепа, когда его тело перевозили из храма в гробницу. И он, и она участвовали в церемонии, однако брат даже не взглянул в ее сторону, заняв свое место в голове колонны, тогда как новый фараон и царские плакальщики двигались позади погребальных дрог и огромного обоза с сокровищами. К тому времени, когда Тии прибыла к склепу, сокровища уже были унесены вниз и лишь огромный золотой саркофаг еще оставался снаружи. Жрецы под водительством Инена пропели гимны Осирису, после чего саркофаг сняли с дрог и поставили перед входом в усыпальницу. Принять его вышли двое жрецов в масках – один из них изображал Сета, другой Исиду. Лишь когда зазвучал погребальный кант, Инен наконец повернулся лицом к царственным родственникам усопшего. Впрочем, он по-прежнему не встречался взглядом с сестрой и лишь холодно взирал на нового царя – Аменхотепа Четвертого.

Затем над толпой скорбящих возвысился его голос:

– Осирис, света владыка, людей наставник великий,

Звезд правитель премудрый, к тебе я ныне взываю,

К тебе, кто убит был братом и брошен в море в ковчеге,

К тебе, о бог, расчлененный, но вернувшийся править миром.

Прими своего потомка, плоть от плоти и кровь от крови,

Владыка живых и мертвых, прими его в свое царство.

Пусть ныне и пусть вовеки он не познает тлена,

Но вечную жизнь познает и пребудет с тобою вечно...

Потом Инен умолк, бросил, что не укрылось от Тии, суровый взгляд на ее сына и снова повернулся к гробу, высоко воздев жезл – знак обретенного им высокого сана.

Медленно и осторожно жезл опустился к золотой крышке саркофага, украшенной изумительным по совершенству рельефным изображением покойного фараона.

– Сердце его проведи сквозь ночь! – Возгласил жрец, коснувшись жезлом левой стороны груди золотого царя.

Он поднял посох снова и снова опустил, на сей раз коснувшись губ.

– И отверзи сомкнутые уста,

Силу дыхания им верни,

Дабы жизнь сохранилась в нем навсегда!

Инен снова умолк. Несколько мгновений он стоял, склонив голову, а потом воздел руки, и вместе с ним скорбный канон затянул жреческий хор. Гроб подняли и в сопровождении жрецов понесли в усыпальницу.

Жреческий хор продолжал петь и после того, как носильщики вернулись из мрака на поверхность, оставив саркофаг в подземной погребальной камере.

Начался завершающий этап погребального ритуала – запечатывание гробницы. Вход в подземелье перекрыли каменными плитами, скрепили кладку раствором и, наконец, завалили тоннель битым камнем, так что на поверхности не осталось никаких следов погребения.

Хор смолк, и Инен, повернувшись к новому фараону, склонился перед ним в низком поклоне.

– О могущественный отпрыск звездорожденных богов, твой отец ныне пребывает в обители Осириса, и исконный обычай повелевает совершить ритуал благодарения. Поступишь ли ты согласно традиции и заветам предков?

Царь Аменхотеп покачал головой.

– Тебе ведомо, о жрец Амона, что я не поклоняюсь вашим богам и не соблюдаю языческих обрядов. Я прибыл сюда не ради исполнения церемоний, а дабы проводить отца в последний путь и убедиться, что его гробница надежно сокрыта и запечатана.

Инен едва заметно поджал губы. Впрочем, более он ничем не выдал своих чувств и бесстрастным тоном спросил:

– Надеюсь, владыка, ты удовлетворен тем, как совершено захоронение.

Фараон кивнул.

– Все было сделано как подобает, в полном соответствии с правилами. Однако боюсь, что обычных мер может оказаться недостаточно. Тебе, о мой дядя, наверное, доложили, что под покровом ночи в долину проникли святотатцы-грабители. Ты, как верховный жрец, отвечаешь за обеспечение покоя усопших, и я не хочу, чтобы вечный сон моего отца был потревожен нечестивцами.

И снова Инен низко поклонился.

– Ничто, о фараон, не потревожит твоего божественного отца в его сне вечной жизни.

На припухших губах Аменхотепа промелькнула едва заметная улыбка.

– Рад это слышать, – кивнул царь и, бросив последний взгляд в сторону сокрытой гробницы, повернулся и направился к своей колеснице. Придворные и слуги поспешили следом. Из всей царской свиты на месте захоронения осталась лишь Тии. Инен по-прежнему стоял как вкопанный, но, когда царский кортеж уже удалялся, на миг встретился с сестрой взглядом, в котором она увидела то ли просьбу, то ли предостережение, то ли намек на некую еще не раскрытую тайну. Она едва не направилась к брату, но тут он снова повернулся к своим жрецам и заговорил с ними.

"Еще не время, – подумала вдовствующая царица – Я встречусь с ним по прошествии семидесяти дней. Встречусь – и, может быть, расстанусь навсегда".

Однако, когда миновал срок траура, верховный жрец не дал о себе знать. Недоумевая, Тии отправилась в храм, но брата не оказалось и там. Никаких вестей от него не поступило и на семьдесят первый день, и на семьдесят второй... Лишь через десять дней после оговоренного срока гонец вручил вдовствующей царице запечатанное секретное послание.

Однако оно оказалось не от брата, как ожидала Тии, а от сына, просившего срочно прибыть на дорогу, ведущую за холмы, для встречи с ним.

Прибыв куда было указано, вдовствующая царица увидела своего сына и отряд воинов.

Поцеловав мать, Аменхотеп повернулся к начальнику стражи и приказал:

– Расскажи царице, что тебе удалось обнаружить. Командир склонил голову.

– Да будет тебе ведомо, о могущественная царица, что повелением фараона мне было предписано оберегать царские гробницы.

Тии удивленно подняла брови.

– Но разве охрана царских усыпальниц не входит в обязанности жрецов? – осведомилась она.

– Входит-то входит, – ответил фараон, – но в последнее время они или не справляются со своими обязанностями, или пренебрегают ими. Кощунственные ограбления могил участились, особенно в последние недели. Поэтому я решил в дополнение к жреческой страже направить в долину собственный отряд.

– А ты сообщил жрецам об этом решении?

– Нет, – ответил царь с мрачной улыбкой.

– Понятно. – Тии медленно кивнула и повернулась к начальнику стражи. – Тогда скажи мне, что же такого обнаружил ты в долине.

– Десять дней назад я со своими людьми нес ночной дозор возле гробницы твоего, о великая царица, мужа, покойного фараона. Неожиданно из-под земли донеслись тихие звуки, и мы немедленно проверили вход в гробницу, ибо опасались проникновения туда нечестивцев. Увы, наши опасения оправдались: пятеро негодяев были застигнуты на месте своего отвратительного преступления. Схватив их, мы со всем должным старанием снова закрыли, запечатали и замаскировали гробницу, а с грабителями поступили в соответствии с велением закона. Отсекли им носы и уши, а самих посадили на колы рядом с оскверненной ими усыпальницей. Все это, как я уже говорил, произошло десять дней назад.

– Ну, и что в этом особенного? – пожала плечами Тии. – Зачем было срочно вызывать меня сюда?

Воин боязливо покосился на царя, потом снова перевел взгляд на его мать.

– Дело в том, о могущественная царица, что четверо грабителей, как и следовало ожидать, испустили дух. Но пятый... – Начальник стражи сглотнул. – Он жив до сих пор.

– Нет! – воскликнула Тии, почувствовав, как сжимается ее сердце. – Как такое может быть?

– А вот я, матушка, подумал, что именно ты могла прояснить для меня этот вопрос, – с расстановкой проговорил Аменхотеп и извлек из-под плаща наполовину опорожненную склянку с густой черной жидкостью.

– Я обнаружил, что Киа принимает это зелье, и выяснил, что получила она его от Инена. Кроме того, она призналась, что и ты, дабы избежать увядания и сохранить красоту, принимаешь то же снадобье.

Тии виновато посмотрела на склянку, но заговорила с вызовом:

– Да, это правда. Но какой грех в желании женщины сохранить красоту и продлить молодость?

Фараон Аменхотеп горько рассмеялся и, убрав бутылочку под плащ, с неожиданной резкостью в голосе заявил:

– Сейчас мы все отправимся к гробнице моего отца. Будет интересно узнать, какими еще колдовскими познаниями обладает верховный жрец Амона.

– Уж не думаешь ли ты?..

Фараон поднял руку.

– Скажи мне, – обратился он к начальнику стражи, – ты ведь докладывал, что кол пронзил того несчастного насквозь, так, что заостренный кончик торчит из его черепа?

– Это так, о великий царь, – с поклоном отвечал командир.

– Хорошо.

Фараон обернулся к матери.

– Едем. Увидим все на месте.

Но задолго до того, как они могли что-либо увидеть, до их слуха донеслись безумные вопли испытывавшего невероятные страдания бедняги. И хотя крики эти мало походили на человеческие, Тии все же издалека узнала голос брата.

Подъехав к месту захоронения, она увидела пять почерневших, покрытых запекшейся на безжалостном солнце кровью тел. Четыре были неподвижны, но пятое извивалось в конвульсиях, издавая дикие вопли, искажавшие и без того обезображенное лицо. Однако по приближении сестры и племянника несчастный умолк и совершенно неожиданно разразился безумным смехом.

– Зачем? – вскричала Тии с неожиданной яростью. – Инен, зачем ты это сделал?

Инен, однако, продолжал смеяться, корчась при этом от боли и разбрызгивая вокруг капли слюны.

– Снять его с кола! – приказал Аменхотеп начальнику стражи. – Я не в силах смотреть на такие мучения. И пусть воины снова вскроют гробницу. Ты сказал, что нашел их, – он указал на трупы на колах, – когда они проникли в усыпальницу моего отца, покойного царя. Я хочу знать, за чем они охотились.

Воины, поклонившись, приступили к выполнению приказа. В то время как большая часть отряда разбирала завал, скрывавший вход в подземное захоронение, остальные на глазах Тии медленно опустили на землю кол с ее братом. Начальник стражи не солгал: острие действительно торчало из макушки страдальца. Когда тело начали стягивать с кола, царица, чтобы не лишиться чувств, отвернулась. Осмелившись наконец взглянуть, она увидела, что ее брат, обезображенный страшными ранами, извивается на песке и харкает кровью. При этом, корчась от боли, он продолжал смеяться. Лишь после того, как царь, склонившись над ним, силой влил ему в рот содержимое склянки, Инен умолк. Отбросив пустой флакончик в сторону, фараон стал задавать верховному жрецу вопросы, но тот упорно молчал. Похоже, он даже не слышал, о чем спрашивал его Аменхотеп, и все это время смотрел только на Тии.

Потом заскрипели камушки, послышалось тяжелое, хриплое дыхание, и из тоннеля появились воины, несшие длинный, в человеческий рост, деревянный короб.

– Вот что им было нужно, – объявил один из стражей, когда они бережно опустили свою ношу на землю. – Это внутренний гроб фараона, который был вложен в несколько других. Они были вскрыты – все! Даже у этого крышка оказалась наполовину снятой.

Царь Аменхотеп бросил взгляд на Инена, который вдруг вновь разразился смехом, но не истерическим, как раньше, а наглым и вызывающим. Тии заметила, как кровь отхлынула от лица ее сына. Казалось, он не выдержит и собственной рукой ударит дядю, однако фараон совладал с гневом и, повернувшись к гробу, кивнул стражникам.

Те рывком сняли крышку. Царь заглянул внутрь и тут же отвел глаза. Однако, когда Тии шагнула вперед, чтобы узнать, что он увидел, сын снова устремил взгляд на останки. Долгое время они стояли в гробовом молчании.

– Четырнадцать частей, – произнес наконец фараон Аменхотеп и повернулся к Инену. – Ты расчленил его на четырнадцать частей, как Сет Осириса. Но зачем?

Инен не ответил, и фараон, схватив его за плечи, сильно встряхнул.

– Зачем?

Инен молчал, но Тии с ужасом поняла, что ответ ей, кажется, известен.

– Посмотри! – сказала она сыну, указывая на запеленутые останки. – Плоть моего мужа... Она шевелится. Он... Кажется, он не мертв.

Она извлекла из гроба голову и подняла к солнцу.

Даже сквозь потемневший, пропитанный благовониями холст можно было различить подергивание век, а удалив ткань со рта, Тии убедилась, что съежившийся язык тоже шевелится.

Тупо уставясь на то немыслимое и невозможное, что она держала в руках, Тии передала голову сыну, который содрогнулся от ужаса и отвращения.

– Воистину, – воскликнул он, – никогда в жизни не соприкасался я с тайной более страшной, более невероятной и более мрачной!

Бережно и почтительно царь вернул голову своего отца в гроб и, повернувшись к Инену, дрожащим голосом вопросил:

– Каковы природа и смысл этого чародейского ритуала? Отвечай! Хотя увиденное мною столь мерзостно и противоестественно, что я едва ли не страшусь услышать твой ответ.

Инен улыбнулся, так и не разомкнув губ. Тии вспомнила, что такая же улыбка играла на его губах, когда он, стоя в тенях храма Амона, слушал мяуканье искалеченной кошки.

– Я могу ответить тебе, сын мой, – промолвила она, выступив вперед.

– Нет! – вскричал Инен, впервые с того момента, как его сняли с кола, вымолвивший членораздельное слово. – Нет! Молчи!

– Почему?

– Тайна должна остаться нашей.

– Нет.

– Но ты ведь... – Инен уставился на сестру в неверии. – Ты не... Ты не отвергнешь предложение, которое я тебе сделал? Идем!

Неожиданно он поднялся за ноги и попытался взять ее за руку.

– Время настало! Мы должны уйти прямо сейчас!

Однако Тии отшатнулась от него, содрогаясь от ужаса.

– Никогда! – выкрикнула она. – Я лучше умру, чем пойду с тобой!

Инен остолбенел.

– Лучше умрешь? – неверяще прошептал он. На миг показалось, будто лицо его превратилось в безжизненную маску, но спустя мгновение он уже в который раз за этот кошмарный день рассмеялся. В смехе его отчетливо мешались горечь и злоба.