Чужой бумеранг

Старушка прищурилась и, не ответив на приветствие, снова спросила:

– Далече, спрашиваю, направился-то, ноги не обтерев? А? Вас тут целая орава шоркается, а мыть кому за вами? М? А неча тут на меня… глазья-то пучить. Вона коврик, слышь, оботри ноги-то.

Кирилл ехидно усмехнулся, медленно вернулся на три шага назад и, глядя в глаза грозной старушке, демонстративно-тщательно вытер обувь.

– Я, уважаемая, только что из машины вышел и не успел еще ноги о ваши «родные просторы» испачкать, – язвительно заметил он.

Уборщица всплеснула руками.

– О-о-о-й-й-й, б-а-атюшки… прискакал тут к нам, глядите-ка, модный всадник. Ты не фасонь, парень, слышь, не фасонь… Обтер говно с лаптей-то, так и ступай, куды шел… Из машины он вышел… эвона… Важничает тут, будто не с машины, а с небес сошел к нам, – заявила ему старушка, одним махом отбив у Кирилла желание пререкаться с ней.

– Так где кабинет директора-то, подскажете? – Кир вскинул брови.

– Туда ступай, – она махнула тряпкой, указывая направление, – до конца коридора, потом направо и тож до конца. Там кабинет его, не пропустишь. Еще не ушел… Все ушли, а этот… У него дела, видите ли, а я тут, можно подумать, кукурузу охраняю… Сиди, жди его… – Она снова взмахнула тряпкой, заворчав себе под нос: «Ходят и гадят, гадят и ходят, чтоб вас…» – исчезла за углом.

Кирилл проследил за ней равнодушным взглядом и отправился искать кабинет директора.

По пути он разглядывал школу.

Видимо, когда-то это было солидное заведение, но сейчас… Внутри, как и снаружи, всё представляло довольно унылую картину брошенности. Да, именно брошенности и «никомуненужности». Если бы это здание «причесать, пригладить, вылизать», оно и теперь вполне могло стать отличным, очень уютным местом для детей. Сейчас же всё говорило о том, что ни это здание, ни, по-видимому, эти дети никого особенно не интересовали.

Стены школы были покрашены по традиции советских лет в два цвета: белый и голубой. Выбоины в стенах не выровнены, а просто закрашены. Краска местами облупилась, обнажив желтовато-серую штукатурку. Ужасная красно-коричневая краска с пола и плинтусов местами залезала на стену. Ремонтники, по-видимому, не очень-то старались. Кира всегда удивляло то, как раньше умудрялись подбирать такие противные цвета. Этот голубой… он был не весенне-радостным, а унылым и депрессивным – скучно-грязно-голубой… Такой же, как скучный-розовый, скучный-зеленый и прочие «традиционные советские» цвета, отвратительно сочетающиеся с типовым красно-коричневым цветом полов.

Доски щелястого пола местами выгнулись. Краска на них за много лет протерлась до дерева ногами сотен школьников. Со стен поглядывали выцветшие портреты классиков от различных наук. Окна украшали некие подобия коротких занавесок из тюля неопределенного цвета, украшенных наивными оборочками.

На широченных деревянных подоконниках со вздувшейся и осыпающейся местами масляной краской стояли горшки с цветами, пытавшимися жить назло всему. И запах… во всем помещении стоял своеобразный, стойкий пыльный запах прошлого. Запах старости. Запах безнадеги.

Идя по гулкому коридору, Кир задолго понял, что находится недалеко от уборной. О ее приближении любого приходящего заранее предупреждали резкий кислый запах застарелой мочи и острый запах хлорки, которые за много лет намертво въелись в пол и стены. Кир остановился у двери с испачканной краской табличкой «Мальчики» и, едва касаясь одним пальцем, толкнул ее. Дверь медленно, с протяжным скрипом приоткрылась. В нос ударил усилившийся запах хлорки. Видимо, грозная маленькая старушка тщетно пыталась дезинфицировать помещение.

Кир заглянул внутрь: всё та же облупившаяся краска на стенах с черными следами окурков, затушенных «милыми школярами». Пол с выбитыми плитками, кабинки без дверей… Кому и когда пришло в голову делать кабинки школьных туалетов открытыми? Раковины и унитазы со сколами и рыжими дорожками ржавчины от постоянно бегущей и капающей воды. Бачки возвышались над унитазами на длинных трубах, по которым сочилась вода, оставляя те же ржавые потеки. Из одного бачка почему-то торчал кроссовок…

В уборной находилось окно с мутными, годами немытыми стеклами; оно было наглухо заколочено огромными гвоздями. Маленькая форточка приоткрыта в робкой попытке хоть немного проветрить помещение.

Кир невольно вспомнил уборную в его гимназии: огромное, сверкающее чистотой и дорогим темным мрамором помещение, с зеркалами, люстрами, мягкими пуфиками. Там непременно пахло свежестью и стояли живые цветы. Всегда в наличии были кремы для рук и дезинфекторы… Всего каких-то семьсот километров разделяли два этих туалета, и в то же время их разделяла пропасть…

Кир посмотрел вперед. Чуть дальше коридор был намного светлее. Он подошел ближе и оказался в просторной рекреации с огромными окнами.

У одной стены располагался фонтанчик для питья. Кирилл повернул краник – навстречу поднялась тонкая радостная струйка воды. Наклонившись он сделал глоток, ожидая, что вода будет иметь какой-то привкус или запах. На удивление, вода оказалась очень приятной.

У другой стены расположился гипсовый бюст Менделеева с карандашными следами детского «вандализма». Эти следы, тщательно затертые, по всей вероятности, той же старушкой, всё равно тут и там проступали на белом гипсе. «Зачем он здесь? Кому он здесь нужен? Бедный Дмитрий Иваныч, дожил до лучших времен», – равнодушно-тоскливо подумал Кир и печально усмехнулся.

Подойдя к большому окну с широким подоконником, на котором сообщалось, что «Витька – лох», «Сашка – казёл», а «М + О = Л», он постоял немного, разглядывая школьный стадион. В центре стадиона красовалась огромная лужа, по которой прыгал нудный моросящий дождь. На положенном месте стояли ржавые футбольные ворота без сетки, за ними старое баскетбольное кольцо и облезлый турник. Рассматривая всё это, Кир размышлял о том, как же его могло занести в такую глушь, как он мог здесь оказаться… Всё было каким-то нереальным, ненастоящим, как декорации к фильму про нищие, голодные девяностые. Казалось, что время навечно остановилось, и здесь всегда была, есть и будет эта разруха… и поздняя осень… Что чистая, морозная солнечная зима – это не про здешние места, и яркая весна с бушующей сиренью, сочными пятнами тюльпанов и свежими теплыми ливнями тоже здесь никогда не наступит. Здесь – вечная поздняя, уныло-бесцветная осень с холодным ветром и мелким моросящим дождем…

Задумчиво глядя на лужу, Кир вдруг вспомнил разговор, который состоялся почти месяц назад, в конце сентября…

Он стоял у окна своего кабинета в гимназии, задумчиво наблюдая, как яркие желтые листья облетают со старого клена во дворе. День был солнечный, теплый, но на душе у Кира был лед. В руке он сжимал телефон, на экране которого из такого же солнечного дня… ему улыбались восемь человек. Пятнадцать лет, сегодня ровно пятнадцать лет… без них…

Стук в дверь прозвучал как выстрел.

– Войдите, – его голос был ровным, казенным.

Дверь открылась, пропуская внутрь Марину Ляшину, ученицу девятого класса. С ней вкатилась волна наглого, сладковатого аромата – дорогие духи с нотками пачули и чего-то запретного, явно не предназначенного для школьных стен. Она закрыла дверь спиной, облокотившись на нее, и окинула кабинет томным, оценивающим взглядом. На ней была не школьная форма, а узкие кожаные брюки, дорогие ботинки на каблуке и обтягивающий свитер, подчеркивающий уже вполне сформировавшуюся фигуру.

– Кирилл Александрович, – ее голос был нарочито медлительным, с легкой насмешкой. – Я к вам по поводу двойки.

Кир не поворачивался. Он знал этот тон. Тон избалованной принцессы, привыкшей, что мир существует для того, чтобы удовлетворять ее сиюминутные прихоти. Он понимал по ее тону, что сейчас «хотелкой» был он сам, и это было отвратительно. Наконец он обернулся. Его удивительные яркие глаза, обычно веселые и насмешливые, сегодня были абсолютно пустыми, холодными. Он видел перед собой не соблазнительную девушку, а очередную проблему, шумную и наглую, которая вторглась в его священный день тихой скорби.

– По поводу двойки положено ходить с дневником. И в школьной форме. – как же она его раздражала… Она притащилась в самый неподходящий момент…

– Ой, ну что вы как заведенный, – девчонка фыркнула и сделала несколько шагов по кабинету, поглаживая пальцами корешки книг на полке. – Дневник я забыла. А форма – она для серости. Я не люблю быть серой.

– Сформулируй суть проблемы, Ляшина. У меня мало времени.

– Суть проблемы, – передразнила она, подойдя к его столу и усаживаясь на край, демонстративно игнорируя стул для посетителей, – в том, что у меня двойка по контрольной. А папа… ну, вы же знаете моего папу… он очень расстроится. Ведь вы ходили к нам домой, – она понизила голос, – вы же были моим… репетитором… и вдруг – двойка. – она указательным пальцем покатала по столу карандаш.

– Есть простое решение: открыть учебник и выучить, наконец, причины и основные события Первой мировой войны. Особенно, кто с кем воевал и почему.

Она засмеялась, но смех был фальшивым, натянутым.

– Скучно. Я предлагаю другое решение. Вы исправляете мне оценку. А я… – она выдержала паузу, глядя на него с вызовом, – я могу быть очень благодарной.

Он смотрел на нее с отвращением и легким недоумением – так, словно она только что предложила ему съесть жабу.

Кир закрыл глаза на секунду, морщась, будто от физической тошноты. Сегодняшний день и без того был выжженным изнутри, всё сегодня давалось с трудом, а тут это бесконечное, тупое, пошлое кино. Когда он снова открыл глаза, в них была всё та же холодность, но уже смешанная с презрением к ее предложению:

– Марина, – его голос был плоским, без единой эмоции, лишь смертельная усталость. – Сохрани свою «благодарность» для кого-нибудь другого. Меня твои намеки не просто не интересуют, они вызывают отвращение. Просто исчезни с моих глаз. Двойка – это единственная адекватная оценка твоему знанию и, как выяснилось, поведению тоже. Выйди.

Он снова развернулся к окну и замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен. Его молчаливое презрение и явное отвращение, обожгли ее гораздо сильнее, чем это сделал бы крик. Он просто вычеркнул ее из своего пространства, как что-то незначительное и надоедливое. На ее идеально подведенных глазах выступили слезы ярости и унижения. Она спрыгнула со стола, лицо исказила гримаса злобы.

– Вы что, совсем обалдели? Я вам… я предлагаю вам… а вы!..

– А я… – перебил он ее, в голосе впервые зазвучала сталь. Он развернулся к ней и сделал шаг вперед. Его высокий рост, его внезапно нахлынувшая ярость заставили ее инстинктивно отступить. – Я вижу перед собой испорченную, невоспитанную девицу, которая решила, что папины деньги и ее наглость дают ей право на всё. Ты ошиблась. Со мной это не работает. Твоя двойка останется двойкой. О твоем поведении будет доложено директору. А теперь выйди из моего кабинета.

Он указал на дверь. Марина стояла, трясясь от бешенства. Вся ее жизнь была чередой легких побед. Игрушки, платья, поездки, мальчики – всё падало к ее ногам по первому требованию. А этот… этот учитель-сноб, этот красивый манекен посмел ее оттолкнуть? Посмел унизить? Посмел назвать девицей?

– Хорошо, – прошипела она, и ее голос стал тихим, зловещим. – Хорошо, Кирилл Александрович. Вы пожалеете! Вы очень сильно пожалеете!

– Это угроза? – он усмехнулся.

– Нет. Это прогноз. Вы думаете, вы такой весь из себя неприступный? Такой умный и красивый? – ее голос сорвался на крик, – Да ты просто никто! Никто! И я тебя уничтожу! Я сделаю так, что ты будешь ползать передо мной на коленях и умолять о пощаде!

– Ты закончила свой спектакль? Или мне вызвать охрану, а может, лучше твоего отца, чтобы он забрал свою неадекватную дочь?

Это было последней каплей. Фраза «забрал свою неадекватную дочь» прозвучала для нее как приговор. Она резко развернулась и выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

Кир остался один. Он подошел к раковине, плеснул воды на лицо. «Идиотка, – подумал он. — Корчит из себя черт знает что… Как же достали эти малолетки, лезут со своими слюнями, на шею вешаются… Очередная истерика избалованного ребенка, который не получил, что желал…»

Что-то остро кольнуло в груди. Инстинкт шептал ему, что только что произошло что-то непоправимое, но он не придал этому значения.

…Кир продолжал в задумчивости смотреть на лужу. «Может именно тогда она решила отомстить? Именно тогда в ее глупой, пустой голове родился этот абсурдный план? Но от кого-то же она залетела. Интересно, от кого? Получается, что зря я не придал значения голосу инстинкта тогда…»

Кирилл нашел дверь директора, постучал.

– Войдите, – скрипнул голос из кабинета.

Кир переступил порог.

Кабинет директора однозначно был отражением всей школы.

Тусклый свет, проникающий сквозь небрежно задернутые полупрозрачные бордовые занавески, выхватывал зависшую в неподвижном воздухе пыль. Открытая покосившаяся форточка не могла впустить в помещение достаточно воздуха, чтобы побороть запахи застарелого дешевого табака и приторного одеколона.

Те же двухцветные стены. Вдоль них – допотопные шкафы с застекленными дверцами, за которыми виднелись корешки книг и свернутые в рулоны карты. На стенах – блеклые портреты писателей и ученых соседствовали с выцветшими вымпелами, грамотами с потрепанными углами, да фотографиями каких-то людей, вероятно, имевших отношение к школе или бывших в свое время ее гордостью.

Хозяин кабинета, вытянув тощую шею из мешковатого пиджака, близоруко щурился на вошедшего…

Возраст директора с первого взгляда определить было невозможно. Ему могло быть как сорок пять, так и шестьдесят пять лет. Длинное, худое лицо землистого цвета с проступающими сосудами на щеках и остром сморщенном носу. Тонкие, почти невидимые губы сейчас были подернуты в напряжении и обнажали желтоватые от постоянного курения зубы. И без того маленькие глазки сильно сощурены за массивными очками… Редкие волосы сероватого цвета тщательно зачесаны от уха до уха так, чтобы прикрыть уже уверенно сформировавшуюся лысину.

– Здравствуйте! Я Калашников. Кирилл Александрович Калашников, ваш новый учитель истории, – представился Кир и подошел ближе к столу.

Не по-мужски тонкими длинными пальцами директор поправил очки, подняв их с кончика носа:

– О-о-о! Здор-о́-о-о-во! Спицын Александр Степанович, можно просто Сан Степаныч. – Представился директор и, перегибаясь через пирамиды бумаг и папок, загромоздивших стол, протянул Киру тонкую холодную руку. – Я тебя позже ждал. Андрей Юрьевич звонил мне, предупреждал. Ты мне просто, ну как подарок! – хохотнул Сан Степаныч, – нам историк позарез нужен, – он постучал ребром ладони по жилистой шее, – с прошлого года все по очереди ведем… там, конечно, всё… – он поморщился и потряс рукой, давая понять, что история с историей плачевная, – слушай, а с английским у тебя как? М? – с надеждой спросил директор.

– Свободно говорю, – Кир пожал плечами, – испанский свободно, французский немного…

– Да т-ы-ы-ы ж мой дорогой, ты же не просто подарок – ты джекпот! Флэш рояль! Поможешь нашей англичанке? А? На полставочки? – он весело подмигнул Киру, – А может, еще кружок будешь вести? А может…

– Погодите… погодите немного, давайте я сначала… дух переведу… от увиденного, – он обвел рукой, показывая на обстановку вокруг, – успеете еще нагрузить меня, – и пробурчал себе под нос, – всё равно заняться здесь больше нечем.

– Ну, хорошо-хорошо, – быстро согласился директор, понимая, что Кир уже никуда от него не денется. Раз такой фрукт сюда свалился, значит, что-то его заставило, и это «что-то» довольно серьезное. – Андрей мне сказал, что ты сюда на год минимум. Это отлично! Ты не переживай, с жильем, конечно, поможем… Жить будешь в доме моей тещи. Денег не надо, плати только за свет да дров купи. Я скажу, у кого, – директор поднял вверх указательный палец, давая понять, что эта информация особо ценная, – привезут быстро, всё чин по чину сделают. Только, слышь, ты дрова-то у других не бери, только у тех, что я скажу. У них дрова сухие, качественные, а у…

– А гостиницы здесь нет? Я не хочу жить с кем-то… – оборвал рекламный спич директора Кир.

– Да не пыли-и-и ты, – перебил его Александр Степанович, сосредоточенно шаря в ящике стола, – да где же они, черт… здесь же были… А, во, нашел, – он победоносно потряс над головой связкой ключей. – Не пыли, говорю, померла теща… два месяца тому… один жить будешь.

– В смысле… померла? – Кир недоверчиво посмотрел на директора и спросил с опаской, – в этом доме померла?

А тот, нырнув под стол, чем-то там шуршал, звякал, что-то перекладывал. Затем достал газетный сверток, в котором уверенно угадывались очертания бутылки.

– А чё, привидений боисся? – подмигнул он Киру, – Да в больнице она померла, в райцентре, а до того еще два месяца там же лежала… Не ссы! Кто ссыт – тот гибнет! – напутствовал он, снова подняв вверх указательный палец.

Он раскрыл свой безразмерный и бесформенный кожаный портфель, который, вероятно, был ровесником самой школы и достался ему по наследству вместе с учебным заведением, сунул в него сверток. Снял с бюста Ленина, стоящего на сейфе, кепку, водрузил ее на голову и обратился к Киру, указывая ладонью на дверь, пародируя речь В.И.Ленина:

– Нуте-с, дорогой товарищ, пройдемте…

Кир обреченно вздохнул, закатил глаза, повернулся на пятках и вышел следом за этим странным человеком.

Директор быстрой, нервной походкой спешил к выходу. Он буркнул на ходу уборщице, сосредоточенно теревшей тряпкой пол:

– До завтра, баб Нюр.

Выскочив на школьное крыльцо, замер и спросил у подошедшего к нему Кира:

– Эт-о-о-о… ты… на машине? – директор указал пальцем на стоящий во дворе роскошный черный BMW, затем на Кира.

Кир молча кивнул. Сан Степаныч покачал головой, поднял вверх большой палец.

– Сол-и-и-и-дно, – протянул он, почтительно глядя на лакированный бок огромного внедорожника, – поехали!

Сев в машину, он, улыбаясь, с каким-то благоговейным трепетом погладил мягкую кожу торпеды, провел рукой по дверной панели, нажав кнопку, опустил, а затем поднял стекло. Включил и выключил свет, открыл и закрыл бардачок. Всю жизнь проездив на стареньком отцовском «Москвиче», Сан Степаныч испытывал почти детский восторг от прикосновения к подобной роскоши. Затем, ехидно улыбнувшись, заявил:

– Хор-о-о-о-шая… Зря… Жаль…

Кир завел машину. Она приветливо мурлыкнула двигателем, мигнула кнопками и приборной панелью. Кир развернулся и лихо выехал со школьного двора.

– Что зря и чего жаль? – он бросил быстрый взгляд на Сан Степаныча.

– Зря, говорю, ты тачку эту сюда привез. Жаль, говорю, что расхреначат тебе ее здесь к едрени фени…

– А кому моя тачка здесь помешает?

– Ты, Кирилл Александрович, в деревне-то, небось, не жил никогда? Не любят тут чужаков, понимаешь, а чужаков с такими, – он покрутил руками, подыскивая нужное слово, – понтами, как у тебя – тем более. Ну, что я тебя зря стращать-то буду? Скоро сам всё увидишь. – Он махнул рукой, – Поехали туда… вперед… закинь меня по дороге в магазин да на почту, всё равно мимо ехать.

Их эффектный проезд по центральной деревенской улице, естественно, не остался незамеченным. Машины такого класса в деревню практически не заезжали, поэтому все взгляды были прикованы к шикарному авто Кирилла. Прохожие выворачивали головы, пытаясь увидеть, кто же сидит за рулем, однако тонировка стекол не давала такой возможности.

Сан Степаныч же, напротив, старался быть максимально заметным. Для этого он полностью открыл свое окно, высунулся в него и здоровался с каждым проходящим, а тем, до кого не мог докричаться – махал рукой. Кир равнодушно наблюдал за чудаковатым директором и за его какой-то странно-детской реакцией на поездку в дорогой машине.

Они заехали в магазин под названием «Гастрономия». Таких вывесок Кир раньше не встречал. Директор быстро шмыгнул внутрь. Он направился прямиком к прилавку, где тихо обменялся парой фраз с продавщицей. Подмигнул ей заговорщически и выскочил с небольшим пакетом. На почте он пробыл дольше. Успел перекинуться словом с почтальоном, многозначительно кивнув в сторону ожидающего его автомобиля. Затем, энергично вращая глазами, зашептался с кассиршей, выдававшей пенсии. Конечно же, все, кто были в этот момент в отделении почты, также получили обрывки «ценной информации».

Ожидая у отделения почты, Кирилл откинул спинку кресла и закрыл глаза. Голова гудела, мысли путались. Он не обращал внимания на любопытные взгляды бродящих вокруг машины людей.

Сан Степаныч вернулся к машине и с удовольствием уселся в удобном кресле. «Зерно», которое он невольно бросил, попало в самую что ни на есть плодородную почву. Колесо сплетен немедленно закрутилось и, быстро набирая скорость, понеслось по деревне, обрастая от дома к дому всё более невероятными деталями.

Шептались, что брошенная жена Кирилла, нежная фиалка, красавица и умница, сама-то родом из знатной семьи потомственных врачей. И он, де, не просто бросил семью с тремя очаровательными ангелочками – близнецами-мальчишками и девочкой с глазами цвета весеннего неба, а сделал это ради роковой красотки, жены некоего олигарха. Чье имя, разумеется, никто не знал, но все многозначительно цокали языком и закатывали глаза. Этот олигарх, поговаривали, ворочает миллиардами. Владеет сетью казино в Монте-Карло и лично знаком с президентом какой-то экзотической страны. Бежал же Кирилл не просто от разгневанного мужа-рогоносца, а от целой армии головорезов, которых тот послал по его следу. Говорили, что муж-олигарх, узнав о предательстве, поклялся стереть Кирилла с лица земли, а заодно и всю его родню до седьмого колена. И вот теперь беглец, скрываясь от неминуемой расправы, будет отсиживаться здесь, в Кузичах, надеясь, что в глуши его не найдут.

Впрочем, нашлись и те, кто утверждал, что Кирилл – вовсе не жертва роковой страсти, а коварный соблазнитель, разбивший не одно женское сердце и разрушивший не одну семью. В доказательство приводили историю о некой «известной» столичной актрисе. Мол, та, де, бросив сцену и блестящую карьеру, последовала за ним куда-то, но была обманута и вероломно брошена где-то.

Солнце еще не успело полностью скрыться за горизонтом, а история Кирилла уже обрастала и криминальными подробностями. «Оказалось», что Кирилл замешан в темных махинациях, связанных с поддельными бриллиантами и контрабандой, и что бегство в Кузичи – всего лишь ловкий ход, позволяющий ему залечь на дно и дождаться, пока утихнет шумиха.

И хотя версии разнились, одно оставалось неизменным: во всех пересказах Кирилл представал ослепительным красавцем с фигурой Аполлона и гипнотическим взглядом, способным в два счета очаровать любую женщину. Это обстоятельство, разумеется, не прибавило ему симпатий в глазах мужского населения Кузичей, уже заранее настроенного против Кира, который, естественно, ничего этого не знал и просто ехал туда, куда указывал Сан Степаныч.

Совершив парадное дефиле, они подъехали к дому на краю деревни.

Картина здесь ничем не отличалась от общей и уже не шокировала Кира. Посередине участка стоял одноэтажный дом с заколоченными окнами. Сразу за ним, за покосившимся забором, начинался пологий спуск к реке.

Дом давно просил ремонта: краска облупилась, местами осыпалась пластами, обнажив потемневшее от времени дерево, крыша покрылась толстым слоем мха. Трава в саду пожухла и скрутилась от первых заморозков. Покореженный остов парника напоминал скелет экзотического животного. Со старых, корявых яблонь облетали последние листья. Но ярко-красные яблоки кое-где еще упрямо держались на верхних ветках, словно пытаясь добавить красок жизни этому остановившемуся пейзажу. Эти красные пятна на фоне серого клочковатого бегущего неба лишь подчеркивали убогость всего, что было вокруг.

«Интересно было бы посмотреть на этот дом новым, когда его любили, а за садом ухаживали», – подумал Кир. «Почему тут всё такое дряхлое, как будто никогда не ремонтировалось? Дома, дороги, сами люди… Жизнь словно поставлена на паузу… Как ЗДЕСЬ можно жить? Здесь можно только доживать и… умирать…»

Его размышления прервал голос Сан Степаныча:

– Ну чего встал, Кирилл Александрович? Проходи давай, не стесняйся. Дом, конечно, не Баскервиль-холл, но тебе одному многого-то не надо, а? Да? – и он засмеялся прерывистым смехом больной чайки, – сейчас всё покажу, айда, – и он махнул рукой, приглашая Кира следовать за собой.

Повозившись с замком, он открыл дверь, ведущую в большую кирпичную пристройку. Пристройка, явно моложе основного дома, служила и тамбуром, и чуланом одновременно. Единственное крошечное оконце не могло достаточно осветить ее. Кир разглядел лишь нагромождение вещей: бидоны, корзины, цветочные горшки и, как ни странно, целый ящик галош. «Кому может понадобиться столько галош?..» Зайдя в пристройку, Сан Степаныч дернул ручку двери, ведущей в основной дом.