Мой враг – королева

Эссекс никогда не придавал большого значения деньгам. Как отличался он этим от Лейстера! А Лейстер умер по уши в долгах. Я часто задумывалась, что будет дальше с моим сыном. Чем богаче он становился благодаря королевской милости, тем щедрее он одаривал окружающих. Все, кто служил ему, были довольны. Они заявляли, что пойдут за ним на край света, но иногда я думала, что их преданность была такой сильной только потому, что он всегда находил способ заплатить за нее.

Мой дорогой Эссекс! Как я любила его! Как я гордилась им! Как я боялась за него!

Именно Пенелопа обратила мое внимание на его увлечение Френсис Сидни. Френсис была красива, ее смуглость, унаследованная ею от отца, которого королева называла своим мавром, делала ее весьма привлекательной. Но она была молчалива, и поэтому казалось, что она несколько сторонится собиравшейся у нас молодежи.

Пенелопа сказала, что Френсис привлекла внимание Эссекса именно свой непохожестью на него.

– Ты думаешь, он собирается жениться на ней? – спросила я.

– Это меня не удивило бы.

– Но она старше его – вдова с дочерью.

– Он всегда покровительствовал ей, с тех пор, как умер Филип. Она тиха и ненавязчива. Она никогда не сделает попытки вторгнуться в его планы. Думаю, что такую ему и надо.

Дорогая Пенелопа, нет другого мужчины в Англии, которому светило бы такое блестящее будущее, как твоему брату. Он может породниться с любой из самых богатых и знатных фамилий в стране. Не может быть, чтобы он предпочел дочь Уолсингэма.

– Дорогая мамочка, – возразила Пенелопа. – Ведь это не наш выбор, а его.

Она была права, но я не могла в это поверить. Сэр Френсис Уолсингэм обладал немалой властью в стране, он был одним из наиболее способных королевских министров, но королева никогда не причисляла его к своим фаворитам. Он был из категории людей, которых терпели за их талант. Королеве следовало бы первой заметить, как хорошо он ей служит. Он создал одну из лучших шпионских систем в мире, и работу большинства агентов он оплачивал из собственного кармана. Он был инициатором привлечения к суду участников бабингтонского заговора, результатом чего явилась казнь Марии, королевы Шотландии. Он был человеком очень честным и неподкупным, но не смог нажить себе состояния и не был отмечен сколь-нибудь значительными почестями.

Но Эссекс отмел все это. Он решил жениться на Френсис Сидни. Пенелопа и я вместе с Кристофером и Чарльзом Благом отговаривали его, а Чарльз спросил о том, подумал Эссекс, что скажет королева.

– Не знаю! – закричал Эссекс. – Но и ее неодобрение не остановит меня.

– Но это может кончиться твоим отлучением от королевского двора, – предупредил его Кристофер.

– Добрый мой Кристофер, – хвастливо заявил Эссекс. – Думаешь, я не знаю, как справиться с королевой?

– Умоляю тебя даже не произносить таких слов, – попросил Чарльз. – Ведь если они дойдут до королевы…

– Но ведь здесь одни друзья, – возразил Эссекс. – Лейстер женился, и она простила его.

– Но не простила его жену, – с горечью заметила я.

– Будь я Лейстером, я бы отказался явиться ко двору без жены.

– Если бы ты оказался на месте Лейстера, то не смог бы удержать благосклонности королевы на протяжении всей своей жизни. Я взываю к тебе – будь осторожен! Лейстер значил для нее так много, как никогда не значил и не будет значить ни один мужчина, но ты сам знаешь, что каждый шаг он делал с большой осмотрительностью.

– Это я значу для нее столько, сколько никогда не значил и не будет значить ни один мужчина. Вот увидите.

Конечно, он был молод и самонадеянный, а она высоко ценила его. Но когда же он научится быть осторожным, удивлялась я.

Молодежь была восхищена им. У них не было моего жизненного опыта, и поэтому их восхищала его смелость. И снова, не желая показаться старой и чересчур осмотрительной, я замолчала.

Возможно, возражения, выдвинутые нами против его брака, заставили Эссекса действовать более решительно.

Он зашел ко мне, вернувшись из Ситинг Лейн, где жил сэр Френсис, и сообщил, что получил его согласие на этот брак.

– Старик очень болен, – сказал Эссекс. – Думаю, что он не протянет долго. Он сообщил мне, что оставит небольшое наследство для Френсис, так как у него много долгов. Он сказал также, что его средств едва ли хватит на достойные похороны, так как он много потратил собственных денег на службе у королевы.

Я знала, что Уолсингэм сказал правду, но считала, что вести себя подобным образом было довольно глупо. Лейстер тоже служил королеве и вел довольно прибыльные дела при этом, впрочем, он тоже умер в долгах… И я вновь оплакивала в душе потерю по-настоящему ценных вещей, которые пришлось продать в уплату этих долгов.

В результате получилось так, что мой сын и дочь сэра Уолсингэма, которая к этому времени была вдовой Филипа Сидни, обвенчались тайно.

Я была потрясена, когда, посетив сэра Френсиса, увидела, как он болен. Однако его обрадовало замужество его дочери. Он сказал мне, что очень беспокоился о ее будущем. Филип Сидни оставил ей мало средств к существованию, а он оставит еще меньше.

– Состоять на службе у королевы – дорогостоящее занятие, – сказал он.

Он в самом деле был прав. Если вспомнить, какие подарки посылал Лейстер королеве к Новому Году – бриллианты, изумруды, ожерелья из различных камней, то совсем неудивительно, что на их оплату едва хватило всех моих драгоценностей.

Бедный сэр Френсис умер вскоре после моего посещения и был похоронен тайно в полночь, поскольку достойные похороны обошлись бы слишком дорого.

Королева очень сожалела и скорбела о нем.

– Мне будет не хватать моего Мавра, – проговорила она. – Ох, как грустно, что он ушел от нас. Он был мне хорошим слугой, и хотя я не всегда была добра с ним, он знал, как велико мое расположение к нему. Я вовсе не такая неблагодарная, как могло иногда показаться. Я слышала, он мало что оставил для своей бедной вдовы и девочек.

После этого она проявила некоторый интерес к Френсис, пригласила ее ко двору, усадила рядом с собой и беседовала с ней. Этот интерес королевы и Френсис имел довольно нежелательные последствия, когда Френсис оказалась беременна (а забеременела она довольно быстро).

Королева вообще очень внимательно следила за своими женщинами.

Особенно обостренно она воспринимала все, что касалось их романтических привязанностей.

Френсис сама рассказала мне, что произошло.

Королева никогда не церемонилась в выражениях, и часто казалось, что она старается своей поистине мужской грубостью напомнить окружающим о своем отце, Генри VIII.

Она ткнула Френсис пальцем в живот и поинтересовалась, не носит ли она там нечто такое, что не подобает иметь честной вдове. Френсис не относилась к категории ловких и изворотливых женщин, и поэтому немедленно покраснела, как ошпаренная, чем и доказала королеве, что ее подозрения вполне справедливы.

Такой необычный интерес к сексуальной активности окружающих ее людей, который затем вдруг мог перерасти в злобную ярость, многих приводил в недоумение. Она вела себя так, как будто акт любви был очень притягателен для нее и в то же время вызывал отвращение.

Френсис рассказала, что королева больно ущипнула ее за руку и потребовала объяснить, от кого она беременна.

При всей своей безропотности Френсис обладала чувством собственного достоинства, поэтому, подняв голову, она ответила:

– От моего мужа!

– Твоего мужа! – закричала королева. – Но я не могу припомнить, чтобы кто-либо просил у меня разрешения жениться на тебе.

– Мадам, я не думала, что моя особа так важна для Вас, что необходимо было просить у Вас разрешения на мой брак.

– Ты – дочь Мавра, а я всегда относилась к нему с уважением. Сейчас, когда его не стало, твое благополучие меня касается более, чем это было раньше. Он тайком выдал тебя замуж за Филипа Сидни и тоже оправдывался тем, что это не представляет особой важности! Я тогда строго отчитала его, ты это знаешь. И разве я не держала тебя здесь, возле себя, с тех пор, как он умер?!

– Да, Мадам, вы были очень милостивы ко мне.

– И вот… тебе пришло в голову снова выйти замуж. Ладно. Расскажи, по крайней мере, кто же он?

Френсис испугалась. Она залилась слезами, при виде которых подозрения королевы усилились. Френсис попросила разрешения выйти, чтобы привести себя в порядок.

– Нет, ты останешься, – приказала королева. – Расскажи мне, когда ты вышла замуж, а я прослежу, родится ли ребенок, которого ты носишь, вовремя. И вот, что я тебе скажу: я не потерплю распутного поведения при моем дворе. Я такого не прощаю.

С этими словами она ухватила Френсис за руку и грубо дернула ее, а когда та упала перед ней на колени, то получила пощечину, которая должна была напомнить ей, что она утаила информацию, которую хотела получить королева.

Френсис понимала, что рано или поздно она должна будет назвать имя своего мужа, и тогда гнев королевы будет безграничен. Она была довольно стара, чтобы вспомнить, что случилось, когда Лейстер женился на мне.

Видя страх Френсис, королева стала подозревать самое худшее.

– Ну же, девчонка, – кричала она. – Говори, кто твой партнер в этом деле? Или я выбью из тебя его имя.

– Мадам, мы уже давно любим друг друга. Почти с тех пор, как был тяжело ранен мой первый муж…

– Так, так. Но кто? Рассказывай. Клянусь Богом, если ты не подчинишься мне, сильно пожалеешь об этом. Я тебе обещаю.

– Мой муж – лорд Эссекс, – сказала Френсис.

По словам Френсис, королева уставилась на нее так, как будто лишилась дара речи. Забыв о том, что она находится в приемном зале королевы, откуда можно уйти только с ее разрешения, в великом ужасе Френсис поднялась с колен и выскочила из зала, где все стояла королева, уставившись в одну точку.

Убегая, она услышала голос Елизаветы, громкий и страшный:

– Послать за Эссексом! Доставить его сюда немедленно! Френсис кинулась прямо ко мне, во дворец Лейстера.

Она была почти в состоянии коллапса. Я уложила ее в постель, и тогда она рассказала мне, что случилось.

Пенелопа, которая тоже была при дворе, появилась вскоре после Френсис.

– Там настоящее светопреставление, – сказала она. – Эссекс у королевы, и они кричат друг на друга. Бог знает, чем это кончится. Люди говорят, что еще до исхода дня Эссекса отправят в Тауэр.

Мы ждали, чем кончится эта гроза. Я отчетливо помнила, как все происходило, когда Симье рассказал Елизавете, что Лейстер женился. Она хотела отправить Лейстера в Тауэр, но ее удержал от этого граф Сассекс. А потом она смилостивилась. Я не знала, насколько велика ее привязанность к моему сыну, но я чувствовала, что это совсем другая привязанность, чем та, которую она испытывала к моему мужу. Та привязанность была более глубокой, корни ее уходили в юные годы Елизаветы. Я была уверена, что привязанность к моему сыну не достигла полноты своего проявления, а поэтому весьма ненадежна. У него не было того такта, которым обладал Лейстер. Эссекс обращался к браваде там, где Лейстер проявил бы весьма обдуманную дипломатию.

Я ждала его во дворце Лейстера вместе с Пенелопой и Френсис. И наконец, явился к нам Эссекс.

– Ну и обозлилась же она на меня, – сказал он. – Она назвала меня неблагодарным, заявила, что слишком высоко меня вознесла, но так же легко может скинуть вниз.

– Ну, это ее любимая тема, – заметила я. – Лейстер слышал эти слова неоднократно за свою жизнь. А ей не пришло в голову отправить тебя в Тауэр?

– Я думаю, что она собирается это сделать. Я сказал ей, что с каким бы уважением я к ней ни относился, все же я человек и хочу жить своей собственной жизнью и выбирать жену по собственному усмотрению. Она ответила мне, что ненавидит всяческие уловки и когда ее приближенные что-то держат в секрете от нее, это означает, что они совершили нечто недостойное и им есть, что скрывать. На это я сказал, что, зная ее непредсказуемый характер, не хотел волновать ее.

– Робин! – в ужасе закричала я. – Ты никогда не должен с ней так разговаривать!

– Такова уж моя натура, – беспечно возразил он. – Я спросил ее также, почему же она настроена так против моей женитьбы, на что она ответила, что если бы я обратился к ней подобающим образом и объяснил ей, чего я хочу, она тщательно обдумала бы этот вопрос. «И отказали бы в позволении! – воскликнул я. – И это вынудило бы меня не подчиниться Вашему распоряжению, а так я просто вызвал Ваше неудовольствие».

– Когда-нибудь, – предупредила я его, – ты слишком далеко зайдешь в своей дерзости.

Я еще вспомню эти слова позднее, но и тогда они прозвучали, как сигнал тревоги, как предупреждение о грозящей опасности.

– Ну вот, – продолжал он, несколько петушась перед нами. – Тогда она сказала мне, что не только то, что я скрыл от нее свою женитьбу, повергло ее в такой гнев, но и то, что я, для которого она строила грандиозные планы, взял в жены женщину ниже себя по положению.

Я повернулась к Френсис, хорошо понимая, что она чувствовала в этот момент. Разве не случилось когда-то такое же со мной? Чтобы успокоить ее, я бодро произнесла:

– Конечно, она может такое сказать о любой женщине, если та не королевской крови. Я помню, как она была готова, или, по крайней мере, говорила, что готова сосватать Лейстеру принцессу.

– Это просто отговорка для оправдания своего гнева, – самодовольно сказал Эссекс. – Да она все равно бы сходила с ума от злости, на ком бы и когда бы я ни женился.

– Вопрос такой, – проговорила Пенелопа, – каково положение дел сейчас?

– Я в немилости. Удален от двора. «Тебе, наверное, хочется поухаживать за своей женой, – сказала она, – поэтому мы не желаем видеть тебя при дворе, по крайней мере, некоторое время». Я поклонился и покинул ее. Она в скверном настроении. Не завидую тем, кто будет прислуживать ей в ближайшие часы.

Странно, что его это волнует, тогда как он не счел необходимым поспешить к Френсис, чтобы утешить ее, когда она так в этом нуждалась.

– Ты только посмотри, как он тебя любит, – сказала я ей, указав на него пальцем. – Он рискнул вызвать неудовольствие королевы ради тебя.

Эти слова пришли, как эхо, из давних лет – повторялся прежний танец, только партнером королевы теперь был Эссекс, а не Лейстер. Обычные суетные игры при дворе. Вот Эссекс выбыл из игры. Какой волнующий момент для других, например, таких, как Рейли, с которым они всегда не ладили, и для кого-нибудь из старых фаворитов. Оживленно встрепенулся Хэттон. Бедный Хэттон, года наложили на него свой отпечаток, что особенно заметно у мужчины, некогда очень активного и прослывшего лучшим танцором при дворе. Он все еще хорохорился и даже открывал танцы в паре с королевой, приятный во всех отношениях мужчина. Эссекс затмил их всех. Но остались молодые, такие как Рейли и Чарльз Блаунт, которые надеются извлечь выгоду из отстранения Эссекса.

Бедный Хэттон недолго прожил после падения Эссекса. Он слабел день ото дня, а затем оставил службу и надолго удалился в свой дворец на Элай Плейс, где сильно страдал от какой-то внутренней болезни и в конце года скончался.

Королева пребывала в меланхолии. Она ненавидела смерть, и никому не разрешалось упоминать о смерти в ее присутствии. Должно быть, ей было очень грустно видеть, как ее старые друзья опадают с древа жизни, как перезрелые сливы, подточенные гнилью и червями.

Из-за этого ее все больше и больше тянуло к молодым.

Когда Френсис родила сына, мы назвали его Робертом в честь отца. Королева смилостивилась и разрешила Эссексу вернуться ко двору, но его жену она не желала видеть.

Итак, королева и мой сын снова стали добрыми друзьями. Она не отпускала его от себя: она танцевала с ним, они шутили и смеялись вместе, он восхищал ее своими откровенными высказываниями. Они иногда играли в карты до утра, и мне говорили, что она места себе не находит, когда его нет рядом.

Да, все происходило, как когда-то с Лейстером, но Лейстер легко усваивал уроки жизни, а Эссекс не умел этого делать.

Я, наконец, получила доказательство того, что королева никогда не простит меня за то, что Лейстер на мне женился, и, значит, мне навсегда суждено лишь со стороны наблюдать важные события, потрясающие нашу страну. Это трудно принять женщине с моим складом характера. Но я была не из тех, кто может сидеть дома и хандрить. Как и мои дети, я считала, что следует бороться до конца. Мне почему-то всегда казалось, что, если бы я могла встретиться и побеседовать с королевой, мы смогли бы подавить чувство взаимной обиды, я могла бы рассмешить ее, как умела когда-то, а затем мы вообще пришли бы к полному взаимопониманию. Я больше не Леттис Дадли, а Леттис Блаунт. Правда, у меня молодой муж, который обожает меня, и это могло бы ей не понравиться. Наверно, она считает, что я заслуживаю наказания за все, что я сделала. Не знаю, дошли ли до нее слухи о том, что я помогла Лейстеру уйти из этого мира. Надеюсь, что нет. Вот этого последнего она никогда бы мне не простила.

Меня не оставляла надежда. Не раз просила я Эссекса, чтобы он сделал хоть какую-нибудь попытку восстановить мое положение при дворе, и он постоянно отвечал мне, что постарается.

Вот такой я была в то время – уже не молода, но все еще привлекательна. У меня был дом, которым я очень гордилась. Мои застолья были одними из лучших в стране. Все было не хуже, чем в королевских дворцах, и, я думаю, что королева слышала об этом. У меня за столом подавали такие вина, как мускатель и мальвазию, и подобные им вина из Греции и Италии, иногда приправленные моими собственными особыми специями. Я сама наблюдала за приготовлением различных салатов, продукты для которых были выращены на моих собственных огородах. Засахаренные фрукты на моем столе были самыми нежными и сладкими. Я собственноручно готовила различные лосьоны и примочки, а также кремы, наиболее подходящие для моей кожи. Они усиливали мою красоту, так что временами казалось, что с возрастом я становлюсь только красивее и неотразимее. Моя одежда отличалась особым вкусом и элегантностью, она была сшита из шелка, дамаста, парчи, тафты и бесподобно красивого бархата – его я особенно любила. Я выбирала ткани самых красивых оттенков (с каждым годом красильщики совершенствовали свое мастерство): переливчато синий цвет и ярко-зеленый, светло-коричневый и темно-голубой, коралловый и золотисто-желтый… Я наслаждалась ими. Мои портнихи и белошвейки работали без устали, украшая меня, и, скажу без ложной скромности, результат получался отменный.

Я была счастливой женщиной, но было одно не осуществленное желание: быть принятой Ее Величеством. То, что я вышла замуж за человека, который был намного моложе меня, помогало мне сохранить молодость. Моя семья одаривала меня искренней привязанностью и любовью. Мой любимый сын, по общему мнению, был самой яркой звездой при королевском дворе. Таким образом, у меня были все причины быть довольной своей жизнью и забыть об одном-единственном неудовлетворенном желании, которое омрачало мне жизнь. Я должна забыть королеву, которая решила меня наказать. Я должна взять от жизни все. Я все время напоминала себе, что жизнь – превосходная штука и самой большой радостью для меня является мой сын, который преданно любит меня и почитает главой нашей большой семьи.

Почему позволяю я пожилой мстительной женщине вторгаться в мою счастливую, полную удовольствий жизнь? Я должна забыть ее. Лейстера уже нет. У меня новая жизнь. Я должна благодарить за нее судьбу и радоваться.

Но я не могла забыть ее.

Тем не менее, дела моей семьи постоянно интересовали меня. Пенелопа все больше и больше разочаровывалась в своей семейной жизни, хотя родила еще двух детей лорду Ричу. У нее была любовная связь с Чарльзом Блаунтом, и они постоянно встречались в моем доме. Я не считала возможным осуждать их. Как я могла это делать, если очень хорошо понимала их чувства друг к другу? Кроме того, если бы я и попыталась им воспрепятствовать, они скорее всего, не обратили бы на меня внимания. Чарльз был очень привлекательный мужчина, и Пенелопа рассказывала мне, что он очень хотел, чтобы она вовсе оставила Рича и обосновалась у него.

Я представляла себе, как среагировала бы на эту ситуацию королева. Знаю, что она во всем бы обвинила меня. Каждый раз, когда Эссекс расстраивал ее своей безмерной самонадеянностью, она заявляла, что он унаследовал эту черту от своей матери, то есть ее неприязнь ко мне никак не проходила.

Почти все, что происходило с моим сыном, тотчас становилось общим достоянием. Его жизнь отчего-то была для всех открытой книгой. Очень часто свои эмоции и чувства он выплескивал на глазах у всех зевак. И когда Эссекс проезжал по улицам, люди выбегали из домов, чтобы поглазеть на него.

Он был весьма самонадеян, я это знала, и очень честолюбив. Но в душе я чувствовала, что ему не хватает упорства и целеустремленности, чтобы как-то использовать свои способности. У Лейстера эти качества были, Берли так же обладал ими в избытке, Хэттон, Хинедж осторожно, но настойчиво добивались своей цели. Мой же сынок Робин любил «кататься по тонкому льду». Иногда мне казалось, что в нем с рождения заложено стремление к самоуничтожению.

Он говорил мне, что отчаялся когда-либо реализовать свои честолюбивые замыслы дома. У Берли одна мысль продвинуть на свое место своего сына, Роберта Сесила, а Берли имеет большое влияние на королеву.

Я была поражена, узнав, что мой сын мечтает занять место Берли в правительстве, которое, несомненно, было самым важным. Королева никогда не сместит Берли. Она может души не чаять в своем фаворите из фаворитов, но она – королева и хорошо знает цену Берли. Меня часто охватывало смущение, когда я разговаривала об этом со своим сыном, который почему-то был твердо уверен, что способен управлять страной. Я, любившая его без памяти, понимала очень ясно, что если даже его умственных способностей и хватит для такой задачи, то его темперамент погубит все дело.

Несколько месяцев он прожил во дворце Берли, где познакомился с его сыном, также Робертом. Но внешним видом они очень отличались. Роберт Сесил был невысок ростом, у него была слегка искривлена спина, что еще больше подчеркивала модная одежда того времени. Он очень болезненно относился к своему физическому недостатку. Королева, которая была им довольна и готова была продвигать по службе сына Берли, увидела в нем несомненные способности, однако она обратила внимание и на его внешность, наградив его прозвищем (она любила давать прозвища своим фаворитам). Он стал ее Маленьким Эльфом.

Поскольку положение Берли было очень прочным, и не было никакой надежды столкнуть его с места (разве что дождаться его смерти), Эссекс уверовал, что лучший способ проявить себя – это добиться славы на войне.

Королеву в это время сильно беспокоили события во Франции, где после убийства Генриха III трон захватил Генрих Наваррский, однако удержаться на троне ему было трудно. Поскольку Генрих Наваррский был гугенотом, а католическая Испания все еще представляла угрозу для него, несмотря на гибель Армады, решено было помочь Генриху.

Эссекс хотел отправиться во Францию.

Королева не дала на это согласия, чему я была очень рада. Но я все равно сильно волновалась, помня, как он поступил не так давно, и веря, что он способен снова такое повторить. Он был убежден, что как бы он не поступил, королева его простит.

Он дулся и упрашивал и ни о чем не мог говорить, кроме своего желания уехать, и наконец, она отпустила его. Он взял с собой моего второго сына, Уолтера, и, к сожалению, Уолтера я больше никогда не увидела, он погиб в битве под Руаном.

Я очень мало написала об Уолтере. Он был молод и очень скромен. Остальные мои дети всегда хотели как-то утвердиться в этой жизни, обратить на себя внимание. Он был совсем другим. Я полагаю, что другие походили на меня, а он – на своего отца. Но этого нежного, ласкового мальчика мы все любили, хотя иногда и не обращали на него внимания, когда он был среди нас, как же нам не хватало его, когда он от нас ушел! Я знаю, как был безутешен и убит горем Эссекс, потому что именно он уговорил Уолтера отправиться с ним. Это Эссекс хотел на войну, а Уолтер не хотел отставать от старшего брата. Эссекс не раз вспоминал, что если бы он остался дома, как просила я – и королева – Уолтер не погиб бы. Я хорошо знала Эссекса и понимала, что он подавлен горем не меньше меня.

Об Эссексе до меня доходили сведения, он был храбрым в сражениях. Конечно, таким он и должен быть при его безрассудной, бесстрашной натуре. Он дорожил своими солдатами и щедро раздавал им награды, на что он (как указывал Берли в письме к королеве) не имел права. Мы очень беспокоились о нем, так как те, кто вернулись домой, рассказывали нам о его абсолютном бесстрашии и пренебрежении к опасности, а также о том, что, вдруг задумав поохотиться, он даже не вспоминал, что находится во враждебной стране.

Потеряв Уолтера и опасаясь за Эссекса, я стала очень нервной и решила просить королеву принять меня, чтобы умолять ее вернуть моего сына домой. Возможно, если бы я пошла на это и нашла способ передать ей мою просьбу, мы бы и встретились. Но до этого дело не дошло, так как она, обеспокоенная не меньше чем я, вызвала его сама.