Мой враг – королева

Итак, мы были в Гринвиче. Она – в одном из своих великолепных нарядов, которыми был полон ее гардероб, платье из белого и пунцового атласа, расшитом жемчугами величиной с птичье яйцо, на оборках сверкали, как капли росы, крошечные бриллианты.

Она танцевала в тот день с Томасом Хинеджем, очень красивым мужчиной, которому в последнее время она оказывала большое внимание. В зал вошел Уильям Сесил. Было что-то в выражении его лица и глаз, показывающее, что у него есть важные новости, и королева сделала ему знак подойти. Он прошептал ей новости на ухо, и она побледнела Я была возле нее. я танцевала тогда с Кристофером Хэттоном, одним из лучших танцоров при дворе.

– Ваше Величество плохо себя чувствуют? – прошептала я ей.

Еще несколько фрейлин собралось вокруг нее, и она скорбно посмотрела на нас, проговорив:

– Королева Шотландии разрешилась прекрасным сыном, а я по-прежнему – бесплодное дерево.

Углы рта ее скорбно опустились, и она выглядела бледно и печально. Сесил что-то прошептал ей, и она кивнула.

– Пришлите ко мне Мелвилла, – сказала она, – я выражу ему мое высочайшее удовольствие по поводу события.

Когда пришел шотландский посол, вся печаль будто слетела с нее. Она весело сказала ему, что узнала новость и весьма ею обрадована.

– Моя сестра, королева Шотландии, любима Богом, – сказала она ему.

– Это милость Божья дала нам наследника и благополучное разрешение королевы от родов, – ответил Мелвилл.

– О, да. В Шотландии был большой раздор, однако этот ребенок принесет ей желанный мир.

Когда Мелвилл спросил, не соизволит ли она стать крестной матерью принцу, она ответила.

– Охотно.

Я увидела, как после этого разговора ее глаза следили за Робертом, и подумала.

– Она этого так не оставит. Рождение сына у королевы Шотландии привело ее к мысли о необходимости наследника для Англии. Теперь она выйдет за Роберта Дадли, потому что всегда желала иметь его.

В тот Новый год королева так благоволила ко мне, что подарила мне отрез черного бархата, и это было весьма дорогим подарком.

Мы со двором были в Гринвиче на праздновании Двенадцатой ночи. Я была в возбужденном, приподнятом настроении, отношение ко мне Роберта Дадли за последние несколько недель изменилось Я теперь часто замечала на себе его взгляд в полном зале, мы обменивались взглядами и улыбались друг другу.

Не было сомнения, что за последнее время Роберт стал не только самым красивым мужчиной при дворе, но и самым богатым и могущественным человеком. В нем была мужественность, что немедленно бросалась в глаза любому. Но я никогда не была уверена, привлек ли он меня своими чарами либо я соблазнилась возможностью потягаться силами с королевой, потому что даже заговорить с Робертом по-дружески значило неизбежно навлечь на себя ее гнев. Любая встреча между нами должна была состояться с максимальными предосторожностями и в строжайшей тайне, потому что если бы это когда-либо достигло ушей королевы, то был бы конец и его и моему процветанию при дворе. Это также воодушевляло и зажигало меня, я всегда любила риск.

Я не была столь глупа, чтобы думать, что ради меня Роберт пожертвует привязанностью королевы. Если бы она только поманила его, он немедленно оставил бы меня. Он был однолюб: его единственной большой любовью была корона. Если он когда-либо желал чего-то, то желал страстно, и делал все, что было в его силах, чтобы достичь цели. К несчастью для него, существовал лишь один способ достичь желаемого, так как только Елизавета могла дать ему власть и корону. Но проходили дни, и Елизавета выказывала все менее желания поделиться с ним властью.

И Роберт все более и более злился: перемена в нем была заметна всем. Сколько раз королева пробуждала в нем надежды, столько же раз все откладывалось. Теперь для него становилось ясным, что, возможно, она никогда не выйдет за него замуж. Он взял в привычку отлучаться на несколько дней, и это всегда приводило королеву в бешенство. В какую бы залу она ни входила, она всегда глазами искала Роберта, и, если его не бывало, она становилась все более и более раздраженной, призывала к себе фрейлин, и мы знали, что вскоре кому-то будет королевской ручкой нанесен удар «за неспособность» или «неловкость», чему мы на самом деле этим были обязаны Роберту.

Иногда она посылала за ним и вопрошала, как он осмелился отсутствовать. Обычно он отвечал, что ему кажется, будто его присутствие более не является для нее необходимым. Они ссорились; мы слушали, как они кричат из-за дверей друг на друга и поражались безрассудной смелости Роберта. Иногда он яростно выбегал из ее апартаментов, и она кричала ему вслед, что рада избавиться от его присутствия. Затем она вновь посылала за ним, и они примирялись, и он вновь становился ее «милым Робином». Но она никогда не желала разрешить самого главного вопроса.

Я полагала, что он, наконец, поймет, что она никогда не выйдет за него замуж, и оставит надежду. Я видела, бывало, как она ласкала его, гладила его волосы и даже целовала – и никогда не позволяла себе пойти дальше этого. Я начинала думать, что в ней было что-то ненормальное.

А затем случилось то, чего я, казалось мне, ждала всю жизнь. Не было сомнения, что Роберт начал ухаживать за мной. Может быть, именно то, что я раз за разом видела их вдвоем и полагала, что их манера играть в любовников глупа, я становилась все более и более нетерпимой к их отношениям. Возможно, я желала отомстить королеве за все ее щипки и пощечины. А может быть, я желала доказать ей, что в некоторых аспектах могу потягаться с ней и стать победительницей. Для натуры, подобной мне, величайшим несчастьем было всю жизнь выступать в роли униженной и благодарной подданной.

Тот случай ясно помнится мне и по сей день.

Я была с нею и с прислугой, которая готовила ее к вечеру. Она сидела перед зеркалом в блузе и льняной нижней юбке, разглядывая свое отражение. Она улыбалась и, вероятно, размышляла над чем-то приятным для нее. Думаю, она предполагала посвятить Роберта в «бобовые короли» по традиции Двенадцатой ночи. Человеку, получившему титул «бобового короля», дозволялось делать все, что ему пожелается в ту ночь. Он мог попросить кого угодно сделать то, что придумал, и все обязаны были повиноваться.

Я была в этом почти уверена, потому что так и случалось в прошлом, и я думаю, именно об этом она и размышляла, пока мы одевали ее. Она взглянула на яйцевидные нюрнбергские часы в хрустальной оправе и проговорила:

– Вы что-то копошитесь слишком медленно. Чего вы ждете?

Одна из женщин подошла к ней с подносом, на котором лежали шиньоны. Елизавета выбрала один из них, и ее волосы уложили в любимом ею стиле.

Следующим этапом предстояло одеть ей корсет. Никому не хотелось делать это, поскольку она любила утягиваться очень туго, и становилась чрезмерно раздраженной, если ее слишком уж туго стягивали, а также и тогда, когда ее талия казалась ей стянутой недостаточно туго, чтобы выглядеть тонкой, как она того желала. Но в тот вечер она была рассеянной, и мы благополучно прошли через эту процедуру. Я помогла завязать накладки из китового уса, и мы надели на нее множество нижних юбок. Затем она села, и ей принесли на выбор кружева. Она выбрала кружево в новом стиле «пикадилли», с тщательно вышитыми краями из изысканно вырезанного шелка. Она выглядела в ту ночь особенно изысканно и пышно: весь наряд ее переливался и сверкал в свете свечей и канделябров.

Я принесла пояс и застегнула его на ней, затем прикрепила к нему веер, футляр для ароматических веществ и зеркало.

Она внимательно наблюдала за мной, пока я проделывала все это, а я пыталась разгадать смысл ее проницательного взгляда. Я знала, что выгляжу в ту ночь особенно привлекательно, и мой наряд, блистательный в своей простоте, более идет мне, чем ее – ей, несмотря на всю его пышность.

Моя нижняя юбка, выглядывающая из разреза верхней, была глубокого синего цвета, и на швах замысловато украшена шитыми серебряной нитью звездами. Верхняя юбка была более светлого оттенка, а пышные собранные в складки рукава – того же цвета, что и нижняя юбка. Ворот был глубоко вырезан, отделан тончайшим кружевом, также вышитым серебряной нитью, и в виде шейного украшения я надела один-единственный бриллиант на золотой цепочке. Глаза королевы сузились от злости. Я была слишком хороша собой, чтобы это нравилось ей. Я внутренне торжествовала и смеялась над нею. И она не могла упрекнуть меня в излишней роскоши, как отчитывала она порою других фрейлин.

– Я вижу, ты носишь новый фасон рукавов, кузина. Я считаю, что от них платье не выигрывает, – сказала она мне.

Я опустила взгляд, чтобы она не смогла разглядеть в нем озорные огоньки.

– Да, Ваше Величество, – притворно-застенчиво проговорила я.

– Пойдем, уже пора.

Я вышла в зал с нею, отступя на несколько шагов. Я все еще не совсем привыкла ко двору, и такие пышные празднества сильно впечатляли меня. Когда королева появилась, наступила мгновенная тишина, и люди расступались перед нею, почтительно образуя коридор. Это, как я однажды сказала Уолтеру, напоминало мне Моисея, перед которым расступилось Красное море. Если королева направляла свой взгляд на кого-то, то мужчина преклонял перед нею колени, а женщина приседала в глубоком поклоне, с опущенными глазами, пока королева знаком не повелевала ей подняться, если желала заговорить с ней.

Я сразу увидела Роберта, и мы встретились взглядами. Я знала, что была в ту ночь очень красива. Мне было Двадцать четыре года, я была почти счастлива в браке, но неудовлетворенна, и эта неудовлетворенность роднила нас с графом Лейстером. Я жаждала любовного приключения, которое скрасило бы монотонность моих дней. Мне прискучила домашняя жизнь в провинции, я не была предназначена быть верной женой, и Роберт желал меня, я это знала.

Он был на десяток лет старше, и он был в расцвете. Но Роберт, казалось, был именно тем человеком, кому суждено быть в расцвете вечно, по крайней мере, всегда пользоваться успехом у женщин.

В то время королева начала расточать улыбки еще двум мужчинам в королевстве: Томасу Хинеджу и Кристоферу Хэттону. Оба были красавцами. Они всегда прекрасно выглядели и были особенно грациозны, фавориты королевы, и уж конечно, они должны были прекрасно танцевать. Все это могло навести на мысль, что королева – легкомысленная кокетка, потому что она флиртовала с красивыми мужчинами самым некоролевским образом, однако у нее были и другие фавориты, совсем из иной категории. Она во всем могла положиться на людей типа Сесила и Бэкона; она ценила их и была им преданным другом сама. Их позиции на самом деле были гораздо более прочны, чем позиция какого-нибудь красавца, который мог в любой момент утерять симпатии королевы в пользу другому. В этой когорте Роберт был лидером, и мне частенько представлялось, что она показывала симпатии к другим просто, чтобы раздосадовать Роберта.

В тот период ей показалось, что он слишком многое не ценит. Он стал несносен для нее с того момента, когда она воздала ему слишком большие почести, и ей захотелось еще раз показать ему, кто здесь «заказывает музыку».

Она уселась, улыбающаяся, в окружении трех самых блестящих мужчин двора: Роберта, Хинеджа и Хэттона.

Вошел паж с серебряным подносом, на котором лежал королевский боб, – он подал поднос королеве. Она взяла его и улыбнулась трем своим кавалерам. Роберт смотрел на нее и уже хотел было взять с подноса боб, когда она провозгласила:

– Я назначаю «бобовым королем» сэра Томаса Хинеджа.

Повисла напряженная тишина. Сэр Томас вспыхнул от удовольствия и преклонил перед королевой колено. Я взглянула на Роберта: лицо его побледнело, он сжал губы. Но затем он поднял голову и улыбнулся: он понял, что все пристально смотрят на него. Куда девалась ее любовь к Роберту, которого она каждую Двенадцатую ночь выбирала «бобовым королем» – каждый год с начала своего правления?

Теперь поползут слухи, люди будут говорить: «Лейстер попал в опалу; королева никогда не выйдет за него замуж».

Мне было жаль Роберта, но в то же время я чувствовала ликование, как и все в ту ночь, таинственную и возбуждающую.

В качестве первой привилегии сэр Томас пожелал поцеловать руку королевы. Она позволила, заметив, что должна повиноваться. Она ласково улыбалась ему, но я знала, что она делает это для того, чтобы позлить Роберта.

В ту ночь я танцевала с Робертом. Он сильно жал мне руку, и мы обменивались многозначительными взглядами.

– Я давно заметил вас при дворе, – сказал он.

– Неужели, милорд? – удивилась я в ответ. – Мне это было незаметно, я полагала, что все ваше внимание отдано королеве.

– Но не заметить самую красивую леди двора просто невозможно.

– Стоп! – шутливо-угрожающе закричала я. – Ваши слова звучат как измена.

Мы посмеялись, но к концу вечера он воспылал от любви. Его намерения стали столь прозрачны, что я напомнила ему о том, что я – замужняя дама, а он – почти женатый мужчина. Он ответил, что некоторые эмоции столь сильны, что их ничто не в силах сдержать.

Роберт не был быстр в ответах или остроумен, он не обладал даром цветисто расточать комплименты. Он был прям, решителен и полон силой желаний, он не скрывал причин своего ко мне внимания. Мне это нравилось: мой темперамент соответствовал такому мужчине, и инстинктивно я чувствовала, что с Робертом достигну того счастья и той полноты чувств, каких у меня до сих пор не было. Выходя замуж за Уолтера, я была девушкой, и с той поры тайные мысли о нарушении супружеской верности не покидали меня, хотя я никогда не изменяла мужу до сей поры. Я желала этого человека так же сильно и яростно, как и он меня. Я могла уверять себя, что он поможет мне избавиться от тоски, однако я была намерена доказать ему, что, завоевав меня, он уже не сможет без меня обойтись. Я представляла себе разочарование и досаду королевы, когда наступит ее размолвка с Робертом. Думаю, что, если она слышала бы наш разговор и видела бы наши лица тогда, она смогла бы убить меня. И это также была одна из причин, по которой я пошла на опасный шаг.

Он предложил мне встречаться тайно. Я знала, чем это грозит, но не испугалась. Я перестала думать об осторожности и вообще перестала думать. Я желала лишь одного: чтобы мы стали любовниками.

Королева в это время танцевала с Кристофером Хэттоном – наилучшим танцором из всех. Они были единственной танцующей парой в зале: все почтительно посторонились – я знала, что королева любит это. Когда танец окончился, все зааплодировали с большим жаром и начали уверять королеву, что она превзошла в ту ночь самою себя.

Томас Хинедж, «бобовый король», провозгласил, что, поскольку королева сегодня танцевала как никогда, он запрещает на некоторое время танцы, поскольку будет кощунством даже ступать на тот паркет, которого касалась нога волшебницы танца.

Я тихо фыркнула: столь неприкрытая лесть всегда изумляла меня. Я бы предположила, что такая проницательная женщина, как Елизавета, должна была бы или пресечь, или высмеять грубого льстеца, если бы не знала, что она всегда воспринимала это как должное, и даже как очевидный факт.

Вместо танцев, сказал наш «бобовый король», мы будем играть в игру под названием «Вопрос-Ответ», и он будет задавать вопросы, а также выбирать тех, кто должен на них отвечать. Когда могущественный дотоле человек поскальзывается, его враги немедленно и неминуемо начинают торжествовать свою победу. Они напомнили мне воронов, ожидающих смерти жертвы. Стоило Роберту попасть в опалу, так все, казалось, принялись травить и унижать его. Однако нужно признать, что редко кто имел столько ярых завистников, как Роберт, потому что редко кто из подданных пользовались такой любовью и вседозволенностью, как Роберт Дадли.

Неизбежным было поэтому, что первый вопрос Хинедж задаст Роберту, и все, затаив дыхание, ждали его.

– Милорд Лейстер, – заговорил Хинедж, – я задаю вам вопрос для Ее Величества.

Роберт склонил голову и ждал вопроса.

– Что легче стереть из памяти: неверное мнение, созданное клеветником, или же ревность?

Я наблюдала за выражением лица Роберта, поскольку близко стояла к нему. То, как он скрывал свою ярость и досаду, было поистине достойно похвалы.

Он повернулся к королеве: лицо и голос его были холодны.

– Ваше Величество слышало приказ «бобового короля», выбранного Вами для Двенадцатой ночи, и мне не остается ничего иного, как повиноваться. Поэтому я прошу Вас, Ваша Мудрость, дать нам ответ.

Когда он повторил вопрос, королева, с любовью ему улыбаясь, сказала:

– Милорд, я бы ответила, что сложно и то, и другое, однако ревность стирается из сердца с большим трудом.

Роберту были ненавистны насмешки в его адрес, а то, что королева объединилась в союз с Хинеджем, было больно вдвойне.

Он не подошел в тот вечер к королеве. Когда вновь начались танцы, он вытащил меня за руку из толпы танцующих и увел в маленькую комнатку, ему одному известную. Он втащил меня туда и закрыл дверь.

– Милорд, – сказала я ему, и голос мой дрожал от возбуждения, – нас могут увидеть.

Он страстно и жадно схватил меня и коснулся губами моего лица:

– А если бы даже и увидели, – прошептал он, – мне все равно. Мне все на свете все равно… кроме этого.

Он снял кружевное жабо с моей шеи и отшвырнул его. Затем положил мне руки на плечи и начал стягивать с меня платье.

– Милорд, – спросила я, – неужели вам хочется, чтобы я предстала перед вами голая?

– Да! – закричал он, – да, именно этого мне и хочется! Я видел тебя такой много раз в своих мечтах.

Я желала его так же страстно, как и он – меня, и мы не собирались этого скрывать.

– Ты прекрасна… прекрасна, как я тебя и представлял… – шептал он. – Ты – это все, чего я желаю, Леттис.

И он тоже был всем, о чем я мечтала. Я не испытывала такого прежде. Я сознавала, что его страсть ко мне подстегивается злобой и чувством мести королеве, и это вызывало бешенство во мне, однако нисколько не остудило моей страсти: я была настроена показать ему, что он никогда не знал и не узнает такой любовницы, какой могла быть я. Он будет со мной таким же смелым и безрассудным, какой была и я. И он осмелится потерять ради этой любви благосклонность королевы, как я готова была пожертвовать своими супружескими клятвами.

Думаю, что я одержала в ту ночь временную победу. Я чувствовала в нем и восторг, и изумление, и ощущение, которое было и у меня: мы созданы друг для друга.

Я знала, он будет привязан ко мне навеки, хотя никогда и не станет полностью моим. Это лишь придавало мне экзальтации: мне казалось, что природа наделила меня какими-то великими силами – силой притягивать мужчин и силой привязывать их к себе. И мы с ним были созданы для того, чтобы любить друг друга. Мы были очарованы друг другом, и, может быть, это стало ясно другим, потому что, когда мы с Робертом вернулись в бальный зал, мне вдруг стало не по себе.

Королева, наверняка, заметила отсутствие Роберта. Но заметила ли она и мое отсутствие? Вскоре это станет ясно, подумала я. Тут холодок прошелся у меня по спине: а что, если я буду отстранена от двора?

В течение последующих дней она не подавала виду. Роберт ко двору не являлся, и я знала, что она скучает. Она раздражалась и даже заметила как-то, что некоторые позволяют себе без разрешения королевы отсутствовать и их следует проучить.

Мы были с королевой вместе, когда пришла новость, что между графом Лейстером и сэром Томасом Хинеджем произошла стычка. Лейстер послал Хинеджу уведомление, что хотел бы нанести ему визит и как следует проучить его. Хинедж ответил, что будет рад встретить гостя мечом.

Елизавета была в ярости, но испугалась. Она боялась, что Роберт будет убит на дуэли; у нее не было намерения своей немилостью ввергать любимцев в смертельную опасность. Она послала за Хинеджем, и вскоре все слышали, как она кричала на него из-за закрытых дверей. Она сказала, что ее не обманешь, что игра с мечами опасна и если он станет вести себя так глупо, то вскоре вновь по всей стране возьмутся за топоры.

Думаю, она оттаскала его за уши, поскольку, когда он вышел, они горели как огонь, а сам он был уныл и подавлен.

Затем настала очередь Роберта. Я не смогла подавить искушения подслушать.

С ним она разговаривала еще более сурово, чем с Хинеджем.

– Черт побери, – кричала королева, – я сделала для вас многое, но милости короны не должны принадлежать одному в ущерб другим! У меня есть другие подданные. Помните: в государстве есть одна повелительница – и нет повелителя.

Тех, кого я подняла до неких высот, я могу также и спустить с них. И это произойдет неминуемо с теми, кто становится чересчур дерзок и злоупотребляет моими милостями. Я слышала, как он тихо сказал:

– Ваше Величество, я прошу Вас о своей отставке.

– Возьмите ее! – прокричала она ему.

Выйдя из кабинета, он увидел меня и пристально взглянул: то было приглашение следовать за ним. Как только я смогла выскользнуть из зала незамеченной, я нашла его в том кабинете, который недавно был приютом нашей страсти.

Он схватил меня и держал в объятиях, громко смеясь.

– Как видишь, – сказал он, – я попал в опалу и более не фаворит королевы.

– Зато ты мой фаворит, – отвечала я ему.

– Тогда я снова счастлив.

Он закрыл дверь, и будто бешенство напало на него: так он был охвачен желанием. Я тоже желала его страстно и, хотя я знала, что с его страстью ко мне смешан гнев на королеву, меня это не заботило. Я хотела его – и всего, полностью. Этот человек был в моих мечтах с самого первого момента, когда я увидела его едущим сбоку от королевы на ее коронации. И, даже если его любовь ко мне пришла благодаря ее обращению с ним, значит, она была просто частью моего чувства к нему. Но и в наивысшие моменты страсти тень королевы будто присутствовала рядом с нами.

Мы лежали с ним бок-о-бок, прекрасно осознавая опасность этого. Если бы нас обнаружили, мы оба – пропали, но мы не думали об этом, наше желание друг друга превосходило страх, и это еще более разжигало и возвышало страсть, делало более сильным чувство, которое, как полагала я, и надеюсь, так думал и он, не могло быть ни с кем иным.

Что это было за чувство? Сходство натур? Я знаю, что то были ошеломляющие по силе желание и высокая страсть, и мы оба, ни на миг не задумавшись, пренебрегли опасностью.

Тот факт, что каждый из нас ставил на карту свое будущее, только подзадоривал нас и возвышал наши ощущения.

Мы лежали рядом изможденные, но счастливые и торжествующие. Мы оба запомнили эти моменты и не забыли их никогда. У нас было ощущение, что мы связаны друг с другом на всю жизнь.

– Увидимся здесь же, – сказал он, отрезвев.

– Да, – только и отвечала я.

– Здесь уютное место для свиданий.

– Уютное, пока нас не обнаружили.

– Ты этого боишься?

– Даже если это и случится, то я не пожалею.

Да, я знала: он – мой мужчина, и узнала это сразу, как только его увидела.

– Ты что-то молчалива, Леттис, – заметила королева. – Что с тобой случилось?

– Я бы не сказала, что что-то случилось, Ваше Величество.

– Я предполагаю, что ты снова беременна.

– Упаси Бог! – вскричала я, и впрямь испуганная этим.

– Но послушай, у тебя же пока двое… и обе – девочки. Я знаю, Уолтер желает мальчика.

– Я желаю чуть отдохнуть от рождения детей, Мадам. Она легонько похлопала меня по руке:

– Да, я уверена: ты жена, которая все делает так, как ей того хочется.

Она пристально смотрела на меня. Подозревала ли она о чем-либо? Если да, то моему пребыванию при дворе пришел конец.

Роберт сторонился ее, и хотя это иногда и злило ее, она, по всей видимости, решила серьезно проучить его. Как она сказала ему, она решила не давать ему повод воспользоваться своим преимуществом над другими подданными. Иногда я предполагала, что она просто боялась его мужской привлекательности, о которой я имела теперь полное представление, и намеренно напускала на себя гнев против него, чтобы не пасть жертвой желаний.

И я не могла видеть его так часто, как мне того хотелось бы. Однажды или дважды он незаметно бывал при дворе, и мы встречались в нашем тайном кабинете, отдаваясь страсти по-прежнему безрассудно. Я ощущала, однако, в нем разочарование и отчаяние, и вполне отдавала себе отчет, что самое большое его желание – не женщина, а корона.

Он уехал в Кенилворт, который к тому времени превратил в пышный и прекрасный замок, один из красивейших в стране. На прощанье он сказал, что желал бы взять меня с собой и что, если бы я не была замужем, мы могли бы пожениться. Но я сразу заподозрила, что он не стал бы говорить о нашем браке, если бы я не была замужем, потому что знала о том, что он не оставил окончательно надежду на брак с королевой.

При дворе против него замышлялся заговор. Все ясно видели его закат. Герцог Норфолкский – скучный и тупой человек – был его первейшим противником. Норфолк не отличался ни способностями, ни силой, но у него были строгие принципы и древнее, благородное происхождение. Я полагаю, он был прав, считая что происхождение его более благородно, чем у самой королевы. В самом деле, Тюдоры прокрались к трону весьма незаконным способом. Несомненно, Тюдоры были сильными, яркими личностями, однако множество людей знало и могло противопоставить им свое более благородное происхождение, и ни у кого, близкого к трону, оно не было более древним, чем у Норфолка. Елизавета знала об этом и, как и ее отец, была готова подавить эти поползновения в самом зародыше. Но пресечь все слухи и раскрыть все заговоры она была не в силах. Бедный Норфолк! Он был человеком долга и считал честными свои намерения, он желал лучшего для страны… но получилось хуже для него.