Шелковая вендетта

ШЕЛКОВЫЙ ДОМ

Мое детство кончилось, когда я начала осознавать необычность своего положения в Шелковом доме. Я не принадлежала к этому дому, хотя и была к нему страстно привязана. Шелковый дом постоянно питал мою фантазию: я часто воображала себе события, которые здесь происходили, и людей, – которые жили здесь на протяжении веков.

Конечно, с тех пор многое переменилось. Стараниями Сэланжеров дом претерпел значительные изменения за сто с лишним лет, что прошли с того времени, когда предок сэра Фрэнсиса купил этот дом. Именно он переименовал его в Шелковый дом – удивительно нелепое название, даже если принять во внимание, что на то были свои причины. Я видела кое-какие старые документы – мне показал их Филипп Сэланжер, который не меньше моего интересовался историей дома, – ив них дом именовался Охотничьей резиденцией короля. Какого короля? На этот вопрос я не сумела найти ответ. Может быть, негодный Руфус совершал сюда верховые прогулки? Или сам Вильгельм Завоеватель? Норманны любили свои леса и обожали охоту. Впрочем, кажется, они жили несколько раньше.

Итак, дом гордо возвышался среди деревьев, которые словно расступились, чтобы освободить ему место. Со всех сторон его окружали сады, существовавшие здесь со времен Тюдоров. Во всяком случае, один такой сад был несомненным подтверждением этому – в глубине его прятался пруд в окружении клумб, обрамленных красным кирпичом. На высоком берегу пруда возвышалась статуя Гермеса, – с противоположной стороны казалось, будто она парит над прудом.

Из окон верхнего этажа дома открывался чудесный вид – великолепные дубы, буки и каштаны – такие прекрасные весной и летом и просто великолепные осенью в их пышном разноцветном наряде из листьев, которым вскоре суждено выстелить землю пестрым пружинистым ковром. Мы так любили носиться по тропинкам, загребая листья ногами, а потом слушать, как они с шелестом опадают, и вдыхать горьковатый аромат осени. И даже, когда зима вступала в свои права, обнаженные силуэты деревьев зачаровывали взор, таинственно вырисовываясь на фоне серых и зачастую грозных небес.

Дом был очень большим, но Сэланжерам этого показалось мало, и они расширили его. Впрочем, они пользовались домом только как загородной резиденцией – в городе у них был особняк, и сэр Фрэнсис предпочитал жить там, когда ему не надо было колесить по стране, что случалось довольно часто, так как, помимо штаб-квартиры в Спитэлфилдсе, он владел заводами в Макклесфилде и других частях Англии. Его дед получил рыцарское звание благодаря тому, что был одним из крупнейших производителей шелка в стране, а следовательно, являлся довольно ценным приобретением для общества.

Женщины этой фамилии всегда считали, что лучше бы им не иметь ничего общего с торговлей, но для сэра Фрэнсиса шелк всегда стоял на первом месте. Предполагалось, что Чарльз и Филипп последуют его примеру, когда наступит их черед присоединиться к делу. Преисполненный благодарности к материалу, обогатившему семью, сэр Фрэнсис пренебрег историческим прошлым дома, и старинные ворота увенчали большие бронзовые буквы, которые складывались в название – «ШЕЛКОВЫЙ ДОМ».

Шелковый дом был моим единственным домом. Когда я осознала, в каких отношениях состоят окружавшие меня люди, то была удивлена моим собственным положением, но еще больше тем, что я не задумывалась об этом раньше. Наверное, дети принимают все как должное. Да иначе и быть не может, ведь им известно только то, что их окружает.

Я проводила время в той же детской, что и Чарльз, Филипп, Джулия и Кассандра, которую все называли Касси. Мне не приходило в голову, что я – кукушонок в их гнезде. Сэр Фрэнсис и леди Сэланжер, которые были для них папой и мамой, для меня являлись сэром Фрэнсис и леди Сэланжер. Няня, командир нашей детской, частенько посматривала на меня, поджав губы и издавая неодобрительные звуки, что, на мой взгляд, несомненно, свидетельствовало о критическом складе ума. Меня называли просто Ленор, без мисс, тогда как к другим обращались – мисс Джулия и мисс Касси.

Эми, горничная, прислуживавшая в детской, всегда обслуживала меня последней. Мне доставались игрушки, которыми пренебрегли Джулия и Касси; правда, ради справедливости надо сказать, что к Рождеству я всегда получала в подарок куклу или что-нибудь еще, предназначенное лично мне. Иногда я читала на лице гувернантки, мисс Эвертон, выражение, граничащее с презрением, и мне казалось, что она находит оскорбительным тот факт, что учеба дается мне легче, чем Джулии или Касси. Таким образом, все эти мелочи должны были послужить мне предупреждением.

Кларксон, дворецкий, меня не замечал, но он так же не замечал и других детей. Он был очень важной персоной и правил в нижней части дома вместе с миссис Диллон, нашей поварихой. Они были своеобразной аристократией среди прислуги, которая, как известно, соблюдает классовые различия еще более рьяно, чем сами господа. Каждый человек в иерархическом устройстве дома занимал строго определенную нишу, которая отводилась ему раз и навсегда. Кларксон и миссис Диллон следили за соблюдением протокола так же сурово, как это было, наверное, при дворе королевы Виктории. За столом для прислуги у каждого было свое место – Кларксон восседал за одним его концом, миссис Диллон – за другим. По правую руку от миссис Диллон сидел лакей Генри. Мисс Логан, личная горничная леди Сэланжер, занимала место слева от Кларксона. Правда, она редко спускалась в кухню, так как имела привилегию обедать в своей комнате. Грейс, прислуживавшая за столом, сидела рядом с Генри. Затем следовали Мэй и Дженни – просто горничные; Эми, в чьи обязанности входило следить за детьми; и Кэрри – помощница на кухне. Когда в поместье наведывался сэр Фрэнсис, к ним присоединялся кучер Кобб, большую часть года проводивший в Лондоне, где у него были собственные владения – конюшни, пристроенные к дому. За общий стол садились и конюхи, которым было отведено жилье не в доме, а за конюшнями. Конюшни эти были очень обширны, так как сэр Фрэнсис содержал очень много лошадей: верховых для прогулок и ездовых для кабриолета и догкарта[1]. И, конечно же, наведываясь в Шелковый дом, он всегда приезжал в карете.

Так было внизу, а в ничейном пространстве между верхним и нижним эшелонами общества, словно подвешенная в невесомости, пребывала гувернантка, мисс Эвертон. Я часто думала, как ей должно быть одиноко. Она питалась отдельно от остальных, в своей комнате, еду ей доставляла одна из горничных. Няня, разумеется, тоже ела в своей собственной комнате, примыкающей к детской; там у нее была маленькая спиртовка, на которой она иногда готовила, если ей не нравилось то, что приносили из кухни; и сколько я себя помню, в камине у нее всегда горел огонь, а на каминной полке подогревался чайник, заваривший за свою службу бессчетное количество чашек чаю.

Я часто думала о мисс Эвертон, особенно после того, как осознала, что нахожусь в таком же положении.

Джулия была старше меня всего на год, и мальчики, из которых старшим был Чарльз, казались нам очень важными и взрослыми. Филипп, как правило, не замечал нас, но Чарльз любил нас подразнить, когда у него было настроение. Джулия, с ее склонностью командовать и во всем быть первой, была вспыльчива и временами впадала в безудержную ярость. Мы с ней частенько ссорились. В таких случаях няня говорила: «Пожалуйста, мисс Джулия. Пожалуйста, Ленор. Прекратите. Это действует мне на нервы». Няня гордилась своими нервами и требовала от других, чтобы с ними считались.

Касси, самая младшая из нас, совсем не походила на остальных. До меня доходили разговоры о том, как нелегко было леди Сэланжер произвести девочку на свет и что после нее леди Сэланжер уже не могла иметь детей. Неудачные роды послужили причиной болезни Касси. Я слышала как слуги шептались о каких-то «инструментах», когда смотрели на нее, и это наводило меня на мысли об орудиях пыток времен Инквизиции. Дело в том, что у Касси правая нога была короче левой, отчего она немного прихрамывала. Она была маленькой, бледной, с тихим нежным голосом. Болезнь нисколько не озлобила ее доброе сердце. Я обожала ее, и она отвечала мне такой же горячей любовью. Мы вместе читали и шили. Что касается шитья, то тут мы с ней были мастерицами, и этим я, конечно же, обязана только своей бабушке.

Бабушка являлась самым главным человеком в моей жизни. Она была только моя – единственный человек в доме, кому я принадлежала. Мы с ней стояли особняком от остальных домочадцев. Ей нравилось, когда я обедала вместе с остальными детьми, хотя я любила обедать с ней; ей доставляло радость, что я беру уроки верховой езды, так же, как и дети хозяев дома; но особенно она хотела, чтобы я вместе с ними училась. Бабушка была для меня загадкой. Она была моей бабушкой, но не их.

Она жила на самом верху, в большой комнате с огромными окнами и стеклянной крышей, построенной специально для нее одним из Сэланжеров. Бабушке был нужен свет. В этой комнате-мастерской бабушка проводила почти все время, сидя за швейной машинкой. Помимо швейной машинки, в комнате были еще портновские манекены, казавшиеся настоящими людьми – три разновеликих женских фигуры, как правило, облаченные в необычайно красивые одеяния. Я придумала для них имена: Эммелина – для самой маленькой, леди Инглбай – для средней и герцогиня Мэлфи – для большой. Из Спитэлфилдса приходили тюки с тканями. У этих тканей были странные экзотические названия, которые я старалась запомнить. Наряду с лучшими шелками, атласом и парчой приходили люстрин, шелковые ткани «алямод», padua-soys, бархат и ducapes. Я часто сидела и слушала, как крутится колесо машинки, и наблюдала, как бабушкина нога в маленьком черном тапке нажимает на педаль.

– Передай мне вон те ножницы, ma petite[2], – говорила она. – И принеси иголки. Ах, что бы я делала без своей маленькой помощницы!

В такие минуты я чувствовала себя счастливой.

– Ты очень много работаешь, бабушка, – сказала я ей однажды.

– О, я такая счастливая женщина, – ответила она.

Она говорила на смешанном французском с английским, что делало ее речь совершенно особенной, не такой, как у всех, кого я знала. На занятиях французским мы произносили вымученные фразы вроде того, что у нас есть ручка или собака, или кошка, или спрашивали, как пройти на почту. Джулии и Касси приходилось прилагать гораздо больше усилий, чем мне: ведь я так много общалась с бабушкой, и французские слова сами собой всплывали в моей голове. Мое произношение не походило на произношение мисс Эвертон, и, по-моему, ей это было неприятно.

Бабушка продолжала:

– Я живу в этом красивом доме с моей малышкой. Я счастлива. Она счастлива. Она растет способной леди. О, это так. Именно здесь ты получишь тот багаж, который поможет тебе выжить в этом мире. Нам здесь хорошо, mon amour[3].

Мне нравилось, как она произносила топ amour. Это напоминало мне, как сильно она меня любит – больше всех на свете.

Бабушка почти никогда не присоединялась к остальным домочадцам. Это случалось только в тех случаях, когда она шила для семьи. Тогда она спускалась в гостиную, чтобы повидаться с леди Сэланжер, так как та была слишком хрупкого здоровья, чтобы карабкаться по лестнице на примерку.

Каждый день бабушка совершала прогулку по саду. Обычно я присоединялась к ней; мы сидели в саду, у пруда, и разговаривали. У нас с бабушкой всегда находилось множество тем для беседы. Бабушка делилась своими портняжными секретами, рассказывала, как производят ткани и для каких платьев годится каждая из них. Она была большая мастерица придумывать новые фасоны платьев и часто подсказывала, какая нужна была ткань, чтобы она как можно лучше соответствовала ее задумкам. И тогда к дому подкатывала груженая повозка, которую тащили усталые лошади (от Спитэлфилдса до Эппинг Форреста было не меньше шестнадцати миль), и тюки с тканями поднимали наверх. В какой бы части дома я в этот момент ни находилась, я тут же мчалась к бабушке, чтобы вместе рассмотреть наши сокровища.

Бабушка в такие минуты впадала в состояние, близкое к экстазу. Она подносила ткань к щеке и вздыхала. Потом окутывала ею меня и в восторге всплескивала рука ми, ее яркие карие глаза горели от увлечения. Мы ждали подвоза новых тканей, как праздника.

Бабушка являлась очень важной персоной в доме и жила по своим собственным правилам. Наверняка, если бы она захотела, то могла бы присоединиться к семейным обедам. Но она была по-своему не менее заносчива, чем Кларксон или миссис Диллон.

Она требовала, чтобы поднос с едой приносили к ней наверх, и держалась с таким достоинством и важностью, что ни одна горничная не осмеливалась выказать и тени недовольства этим обстоятельством. О да, она и впрямь была важной персоной в доме. Услуги горничных она воспринимала совсем иначе, чем мисс Эвертон, для которой это было чуть ли не единственным подтверждением разницы в их положении. Бабушка же, напротив, вела себя так, словно не было никакой нужды подчеркивать ее значительность, поскольку все и так должны осознавать это.

Когда я начала понимать, что отличаюсь от других детей, сознание того, что у меня есть бабушка, облегчило это нелегкое открытие. Сэр Фрэнсис, посещая Шелковый дом, всегда заходил к ней. Они разговаривали о тканях, и он всегда прислушивался к ее мнению.

Это являлось главной причиной того, что к бабушке в доме относились с таким почтением. Верхние комнаты принадлежали нам с ней. Их было четыре: большая светлая мастерская; наши спальни – две маленькие смежные комнатки с узкими просветами окошек и небольшая гостиная. Три маленькие комнаты были частью старого дома, мастерская же, конечно, добавлена Сэланжером.

– Здесь наш с тобой дом, – говорила бабушка, – наше маленькое королевство. Он твой и мой; здесь мы как короли в нашем маленьком замке... или, может быть – королевы, а?

Бабушка была невысокой, с густой копной черных волос, в которых уже начала пробиваться седина. Она высоко зачесывала их кверху и закрепляла блестящим испанским гребнем. Волосы являлись предметом ее особой гордости.

– Прическа всегда должна быть... elegant, – учила она меня, – ты можешь быть одета в самый превосходный шелк и в великолепный атлас, но они никогда не произведут должного эффекта... если в твоей прическе не будет стиля.

Большие бабушкины глаза могли сверкать от радости или гореть гневом, могли выражать ледяное презрение и зажигаться любовью. В них отражались малейшие движение ее души. У нее были красивые длинные пальцы, и я всегда буду помнить их точные движения, когда она кроила платья на своем большом столе в мастерской. Она была такой тонкой и легкой, что я побаивалась, как бы ее не унесло ветром. Однажды я сказала ей об этом и добавила:

– А что тогда будет со мной?

Обычно она смеялась над моими фантазиями, но на этот раз она вдруг стала очень серьезной.

– С тобой все будет хорошо... всегда... так же, как это было со мной. Я с юных лет крепко стою на своих ногах. И все потому, что есть нечто, что я умею делать хорошо. Вот как это должно быть. Что-нибудь... неважно что... но лучше других, и тогда ты всегда сумеешь устроиться как следует в этой жизни. Понимаешь, то, что я делаю из тюка с нитками при помощи ткацкого станка и пары ножниц, сродни искусству... И даже более того. Многие умеют обращаться с иголкой, любой может разрезать кусок материи – раз-раз. Но нужно кое-что еще... вдохновение... талант, которые каждый должен привносить в свое занятие: Тогда ты действительно сможешь сделать что-то стоящее. И если этот талант есть у тебя... ты всегда будешь иметь кусок хлеба. Ты, моя малышка, пойдешь по моим стопам. Я научу тебя всему. И тогда... что бы ни случилось, тебе нечего бояться. Я всегда присмотрю за тобой.

И я знала, что так и будет.

Мне было легко учиться у нее. Когда приходили ткани, она делала эскизы и спрашивала мое мнение. Однажды я попыталась сделать эскиз сама, и она осталась им очень довольна. Показав мне мои ошибки и исправив их несколькими точными штрихами, она поздравила меня с дебютом. «Платье Ленор»... Я очень хорошо помню его, оно было моего любимого лавандового цвета. После бабушка рассказывала мне, что сэру Фрэнсису очень понравилась моя модель. Фасон платья в точности соответствовал типу ткани.

После того, как сэр Фрэнсис и его ассистенты просматривали платья, их упаковывали и увозили на фабрику. А вскоре прибывали новые ткани. Наши платья продавались в модном лондонском салоне, который тоже был частью шелковой империи Сэланжеров.

Я хорошо помню день, когда бабушка рассказала мне, как мы очутились в Шелковом доме.

В тот день я поднялась к ней в комнату озадаченная. Мы катались верхом, – занятия верховой ездой проводились ежедневно. Джулия была хорошей наездницей. Я, в общем, тоже. Касси, конечно, не могла угнаться за нами. Она побаивалась лошадей, несмотря на то, что у нее была самая смирная лошадка в конюшне. Я всегда присматривала за ней, когда она пускала лошадь в галоп, и точно знаю, что это служило ей поддержкой.

После занятий Джулия повела носом и сказала:

– Я чувствую, что на кухне готовится что-то вкусное.

И мы отправились туда.

– Ботинки у вас грязные? – вопросила миссис Диллон.

– Нет, ботинки у нас не грязные, миссис Диллон, – в тон ей ответила Джулия.

– Что ж, рада это слышать, так как мне не нужна грязь на кухне, мисс Джулия.

– Как вкусно пахнет булочками, – проворковала Джулия.

– Как им и положено... хорошие булочки и пахнут хорошо.

Мы уселись за стол, с надеждой глядя, как миссис Диллон достает из духовки очередную партию булочек.

– Ну ладно, – мрачно согласилась миссис Диллон.

– Но эта мисс Эвертон будет недовольна. И няня тоже... еще бы, перехватывать булочки между едой. Вам бы следовало дождаться своего законного чая.

– До него еще так далеко, – вздохнула Джулия. – Вот эту мне.

– Вы – мисс Обжора, вот что я вам скажу, – сказала миссис Диллон. – Это же самая большая.

– Вам это должно быть приятно, – заметила я.

– Благодарю, Ленор, я не нуждаюсь в комплиментах. Я и сама знаю, какие булочки пеку... Ну вот. Одну вам мисс Джулия. Одну вам, мисс Касси. И одну тебе, Ленор.

И вот тут я впервые обратила внимание. Мисс Джулия. Мисс Касси... и Ленор.

Некоторое время я раздумывала над этой странностью и наконец, когда мы с бабушкой сидели в саду у пруда выбрала подходящий момент, чтобы заговорить об этом Я спросила, почему ко мне никогда не обращаются «мисс», а называют просто по имени, как какую-нибудь Грейс или Мэй, или еще кого-нибудь из слуг.

С минуту бабушка молчала.

– Эти слуги, – наконец заговорила она, – очень как бы это сказать... чутки к таким вещам. Вот как. Они очень хорошо чувствуют такие тонкости... как кого называть... где чье место... Ты – моя внучка. А это не то же самое, что дочь сэра Фрэнсиса и леди Сэланжер. И поэтому такие люди, как миссис Диллон... и решают: «А-а, обойдется без «мисс»!

– Ты хочешь сказать, что я стою на одной ступеньке с Грейс и Мэй?

Она поджала губы, подняла руки вверх и закачалась из стороны в сторону. Она всегда очень живо жестикулировала, что придавало ее речи большую выразительность.

– Мы с тобой не должны придавать значения мнению таких, как миссис Диллон. Мы улыбаемся. Мы говорим: «Ах, вот как, да? Очень хорошо». В конце концов, что тебе до того, что тебя не называют «мисс»? Что такое это «мисс»? Ничто. Ты все равно такая, какая есть, и без этой приставки.

– Да, но почему, бабушка?

– А, ну это просто. Ты ведь не дочь хозяев этого дома, поэтому для миссис Диллон ты не «мисс».

– Да, но, когда девочки Дэлингтон приходят на чай или поиграть с нами, они называют их «мисс», а ведь они тоже не дочери хозяев этого дома. Мы с тобой слуги, бабушка?

– Мы здесь работаем... и если это означает быть слугами, то возможно. Но мы с тобой вместе... ты и я... и мы живем хорошо. Спокойно. Так стоит ли волноваться из-за какого-то «мисс»?

– Просто я хочу знать, бабушка, что мы делаем в этом доме, к которому не принадлежим?

Она колебалась всего мгновение, прежде чем пришла к какому-то решению.

– Мы приехали сюда, когда тебе было восемь месяцев от роду. Ты была таким милым ребенком. Здесь мы могли быть вместе... бабушка и ее малышка. Я думала, что в этом доме мы сможем быть счастливы, и к тому же они обещали, что ты получишь образование... и воспитание такое же, как у господских детей. Но мы как-то не обсуждали приставку «мисс». И, наверное, поэтому ты ее не получила. А ты хочешь быть «мисс»? Успокойся, малышка. Это короткое слово – не самое главное в жизни.

– Расскажи мне, как мы попали сюда. Почему у меня нет ни отца, ни матери?

Она вздохнула.

– Вот и пришло время, – тихо сказала она как бы самой себе. – Твоя мать была самой красивой и очаровательной девушкой, которая когда-либо рождалась на свет. Ее звали Мари-Луиза. Моя дочь, моя крошка, mon amour. Мы жили в окрестностях Виллер-Мюр. Там тепло и часто светит солнце. В Виллер-Мюр лето – действительно лето. Ты просыпаешься и знаешь, что весь день будет светить солнце. Не то, что здесь... когда оно выглянет ненадолго и уходит и никак не может решиться выглянуть снова.

– Ты бы хотела жить в Виллер-Мюр?

Она энергично тряхнула головой.

– Я хочу быть здесь. Теперь я принадлежу этому дому... и ты тоже, ma petite. Здесь ты будешь счастлива... и наступит день, когда тебя перестанет волновать, называют тебя «мисс» или нет.

– Меня и сейчас это не волнует, бабушка. Я просто хотела знать.

– Виллер-Мюр далеко отсюда, во Франции, и ты должна знать, а если не знаешь, то это тебе скажет и любезная мисс Эвертон, что Франция – большая страна... больше, чем этот маленький остров. Там есть горы и небольшие па и деревни, а Виллер-Мюр находится почти на границе с Италией. Там хорошо растут шелковицы, а это означает, что там есть шелк. Эти маленькие червячки, которые прядут для нас шелк, любят шелковичные листья, и везде, где растет шелковица, есть шелк.

– Так, значит, ты всегда была знакома с шелком?

– Виллер-Мюр – родина шелкопрядов... и шелк в тех местах – основное средство существования. Семья Сент-Аланжер жила там всегда и, если так будет угодно Господу, будет жить и дальше: Вот что я тебе скажу. Дом Сент-Аланжеров похож на этот... только вокруг не леса, а горы Сент-Аланжеры живут там уже несколько столетий. Это очень красивое место – лужайки с цветами, раскидистые деревья, через поместье бежит река. Повсюду разбросаны домики, где живут работники со своими семьями. Есть там и большая фабрика – здание из белого камня, увитое олеандрами и бугенвиллиями[4], которые растут повсюду. Но главное – mureraies – шелковичные рощи, где водятся лучшие в мире шелкопряды, лучше, чем шелкопряды Индии или Китая... где, возможно, и есть настоящая родина шелка. Виллер-Мюр – один из поставщиков лучшего шелка в мире.

– И ты там жила и работала на Сент-Аланжеров?

Она кивнула.

– У нас был хорошенький маленький домик... нам он казался самым лучшим. Весь в цветах... Моя дочь, Мари-Луиза, была там очень счастлива. Казалось, она была прямо-таки создана для счастья. Ее глаза играли и смеялись, но никогда не бывали такими грозными, какими становятся иногда твои, моя малышка. Они были темно-темно синие... как у тебя, а волосы почти черные... темнее твоих, мягкие и волнистые. Настоящая красавица... И совершенно не умела видеть зла. Она была наивна и доверчива... и умерла.

– Как она умерла?

– При твоем рождении. Такое случается. Она не должна была умереть. Я бы оберегала ее так же, как оберегаю тебя. Я сумела бы устроить ее счастье. Она умерла... но оставила мне тебя... и я счастлива этим.

– А мой отец? – спросила я.

Она помолчала, и потом произнесла:

– Иногда так случается в жизни. Ты поймешь это позже. Иногда дети появляются на свет, а отец...

– Ты хочешь сказать... он бросил ее?

Она взяла мою руку и поцеловала ее.

– Она была очень красивой. Но что бы тогда ни произошло, она оставила мне тебя, дитя мое, и это лучший подарок, который она могла мне сделать на прощание. У меня осталось ее дитя, которое стало моей единственной отрадой.

– О, бабушка, это так грустно, – сказала я.

– Было лето, – продолжала она. – Мари-Луиза уходила гулять по полям, где так сладко пахнет цветами, и подолгу не возвращалась. Она была совершенно невинна. Наверное, мне следовало предупредить ее.

– И мой отец ее бросил?

– Этого я не могу тебе сказать. Почти до самого твоего рождения я не знала о том, что она ждет ребенка. А потом это произошло... и она умерла. Я помню, как сидела возле ее постели, опустошенная и отчаявшаяся, а потом пришла акушерка и вручила мне тебя. Ты стала моим спасением. Я поняла, что потеряла дочь, но получила взамен ее ребенка. С тех пор ты была для меня всем.