- -
- 100%
- +
Матросы сникли – мужество оставило их. Увидев, как Ронни хладнокровно действует топором, они не смели двинуться с места, и только проводили взглядами, скользнувшую во мрак шлюпку.
8
Ронни насмерть вцепился левой рукой в борт шлюпки. Другой рукой он прижимал к себе несколько мешков с самородками. Между ног была зажата золотая статуэтка. С «Люсии» в след им неслись проклятия. Грохнул фальконет, шлёпнув двухдюймовым ядром далеко за бортом шлюпки. Но через мгновение раздался оглушающий треск и крики. «Люсия» развалилась на куски, налетев со всего маха на каменный зуб.
При падении шлюпки на воду, Ронни сильно ударился затылком о днище и рассёк его. Но сознание не потерял, и это было пустяком, по сравнению с тем, в каком положении оказался Чарли.
Чарли выбросило из шлюпки. Он успел на лету вцепиться руками в борт, и теперь пытался забраться внутрь. Но шлюпку кидало на волнах из стороны в сторону, и у Чарли ничего не получалось.
– Ронни! – Орал он, стараясь перекричать шум ветра и волн. – Дай руку!
Ронни молчал. Он смотрел на побелевшие пальцы Чарли. Он видел, как тот теряет силы, но даже не пошевелился. То одна, то другая рука Чарли срывались, и он лишь чудом удерживался за край скользкого борта. А шлюпку, как щепку, волны переносили над каменными выступами, бросая из стороны в сторону.
– Ронни-и!! – Вновь заорал Чарли. – Помоги-и!! – Он из последних сил подтянулся. Шлюпка накренилась и черпнула воды.
И тогда, не отпуская мешков и не отцепляя руки от борта, Ронни поднял ногу, которой прижимал к днищу шлюпки статуэтку, и с силой ударил пяткой по запястью Чарли.
– Своло-очь!! – Взвыл тот. – Ты, что-о!!
Ронни врезал по запястью второй раз, и Чарли навсегда скрылся в холодной чёрной воде.
Наутро, с проплывающего мимо судна, заметили обломки «Люсии». В куче обломков, прибитых к берегу, колыхалась полузатопленная шлюпка с единственным уцелевшим человеком. Им оказался Рональд Крафт, известный на всю Аляску гарпунёр по прозвищу Ронни – Быстрая Смерть. Находясь в полуобморочном состоянии, одной рукой Ронни держался за борт шлюпки, другой прижимал к себе тяжёлые кожаные мешки, набитые золотыми самородками. Ногами он прижимал к днищу шлюпки золотую статуэтку – пузатого человечка высотой в два с половиной фута, который сверкал на солнце зубастой улыбкой и пялился на всех пустыми глазами…
9
Роберт Крафт закончил рассказ и тяжело с присвистом выдохнул, будто снял с плеч тяжкую ношу. Его голова со спутанными седыми волосами откинулась на измятую подушку. Глаза закрылись. Нижняя челюсть свисла вниз. Кожа лица была жёлтой в коричневых пятнах.
Ночник освещал небольшой стол, заваленный лекарствами и край широкой кровати. Пахло аптекой. Тишину нарушало только учащённое дыхание больного.
Джим Крафт молчал, откинувшись в большом кресле, придвинутом к постели отца. Ему тридцать восемь лет. Его глаза сверкают в полумраке стальными холодными огоньками. Тонкие губы полотно сжаты. Угловатое, вытянутое к низу лицо. Изогнутый нос. Широкие скулы. Острый начисто выбритый подбородок выдвинут вперёд, как нижняя челюсть бульдога. Волосы, коротко остриженные на боксёрский манер, уже тронула седина. Тёмно-серая, кажущаяся чёрной пиджачная пара, белая сорочка, чёрный галстук. На ногах дорогие туфли.
Его отец, Роберт Крафт, глава сети предприятий, снабжавших полимерной тарой и упаковкой для морепродуктов всё Тихоокеанское побережье от Аляски до Австралии, сейчас лежал перед ним и умирал от рака.
– Так, так, та-ак, – Подбородок Джима дернулся вверх. – Значит умный, предприимчивый и прозорливый прапрадедушка Рональд, на самом деле был обыкновенным пиратом? Это даже интересно. Ну и что?
– Ничего. – Отец открыл глаза и взглянул на сына. – Это мне мой отец и твой дед Эдгар рассказал перед смертью. Эдгару рассказал Вилли – мой дед и твой прадед. А Вилли об этом рассказал сам Рональд. Теперь я рассказываю об этом тебе.
– Да ты знаешь отец, если честно, то мне наплевать, откуда появились денежки в нашей семье. Главное, что они появились.
– Мне тоже глубоко плевать, но … – Крафту старшему каждое слово стоило большого труда, потому он часто останавливался и тяжело дышал. – Мы живём в обществе псевдо моралистов…. Если эта информация просочится в прессу… – будет скандал….
– Плевать, мне на прессу, и на телевидение, и на общественное мнение, и на их картонную мораль! – Глаза Крафта младшего сверкнули недобрым огоньком. Рот растянулся в улыбке. – А ты знаешь, мне даже стало легче после твоего рассказа. Потому, что внутри меня всю жизнь живёт пират. И подозреваю, нет, я теперь просто уверен, что этот пират жил, живёт и будет жить в каждом Крафте с рождения. Во всяком случае, теперь всё встало на свои места.
– Ничего не встало на свои места… – прохрипел Крафт-старший. – Ронни тогда едва исполнилось пятьдесят…. Говорили, он был крепким, как кусок льда…. Никогда ничем не болел…. Но через месяц после экспедиции его скрутило…. Да так, что он орал… и всё клял старую шаманку.
А потом, он собрал новую экспедицию и сгинул… на этой проклятой Камчатке. Зачем он туда поплыл? – никто не знает. Может он хотел искупить грехи, а может просто решил напоследок взять ещё золота. Только шхуна вернулась без золота и без Ронни…. Как рассказал капитан, тогда раза по три на дню, всё содрогалось от землетрясений. Не сильные, но они действовали на нервы и вызывали камнепады. Ронни взял ружьё, еды и ушёл. Он приказал ждать, но больше его не видели. Через две недели пошли искать, но недалеко рванул вулкан, и всё завалило пеплом. Пришлось вернуться. Шхуна прождала Ронни ещё месяц, а потом ушла, исчерпав запас продуктов питания.
Джим снова двинул челюстью. Отец взглянул на него страшными глазами:
– Вилли и Эдгар кончили, так же как и Ронни… Рак ухватил их одного за кишки, другого за желудок… Они умерли в страшных муках, перепачканные… собственным дерьмом и липкие от пота.
– Теперь вот я. Да и какая разница, рак, не рак…. Дело, в другом…. Начиная с Ронни, ни один… мужчина в нашем роду не доживает до пятидесяти. – Отец открыл глаза и со злостью глянул на сына. – Ни Ронни, ни Вилли, ни Эдгар, и я не доживу. Ни один из нас не увидел своих внуков. Я не хочу, что бы то же самое произошло и с тобой, Джимми, мальчик мой. – Глаза Крафта–старшего увлажнились. – Но я не знаю, что сделать.
Джим усмехнулся.
– Ты хочешь, что бы я поверил в эти сказки о проклятии?
– Ты можешь верить в это…, можешь не верить…, но как есть, так и есть.
Наступила пауза. Джим Крафт задумался и через минуту продолжил:
– Отец, в ближайшее время я планирую наведаться в это «страшное» место под названием Камчатка.
– Зачем? Что тебе там нужно, Джимми?
Крафт поднял брови и с улыбкой глянул на отца:
– Хочу пройти по следам прапрадедушки. А если серьёзно – Джим Крафт вновь качнул подбородком вверх. – Пока ты болел, отец, в России кое-что произошло. Сейчас все просто ломятся туда, как во время золотой лихорадки, все ломились на Аляску.
– Что произошло?! – Крафт–старший, с трудом оторвал голову от подушки.
– Они, наконец, сбросили коммунистов и развалили Союз. В России теперь президент, хаос и перераспределение собственности. И я хочу извлечь из этого прибыль.
– Что ты собираешься сделать?
– Для начала нужно создать, как теперь делают все, совместное предприятие, может даже не одно. Это конечно мелочь временная, но необходимая. Нужно зацепиться на рыбном рынке России. Завести связи. Тем более русские директора сами стремятся к созданию таких предприятий. Те, кто долго жил за железным занавесом, решили, что, наконец, их час пробил. И они, как индейцы, продавшие Минёйту Манхеттен за тридцать долларов, продают теперь Российские ресурсы по бросовым ценам, считая себя воротилами бизнеса.
– Дальше.
– Дальше я хочу взять под контроль весь поток морепродуктов, до самой Австралии.
– Не смеши меня. – Крафт-старший вновь улёгся на подушку и закрыл глаза.
– А я и не собираюсь. – Джим Крафт смотрел перед собой холодным взглядом. – Вспомни. В то, что в будущем пластмассовые бочки и ящики заменят деревянные, то же никто не верил. Многие так же вот посмеивались над нами. А теперь смеёмся мы.
– Я не вижу, как можно контролировать потоки. Это же множество компаний.
– Всё просто. Под крылом Континенталь Кен Компани разработана новая технология перевозки грузов в замороженном состоянии прямо в контейнерах, без использования морозильных траулеров. По пути следования строится сеть холодильных терминалов, где контейнеры, не снимая с судна, подзаряжают холодом. По времени это занимает не больше часа. По расчётам, что бы не прерывать цепочку, один из таких терминалов должен быть на Камчатке, но тогда никто не хотел иметь дела с Советами. Сейчас все грузы идут до Японии в морозильных траулерах, а там перегружаются в контейнеры. Это же миллионы тонн, на которых владельцы рефрижераторов делают миллиарды долларов. – На лице Крафта старшего ничего не отразилось. – Судя по информации – строительством камчатского терминала в ближайшее время никто заниматься не планирует. Все кинулись, как всегда, на пока никем не охраняемые рыбные ресурсы России.
– Ты думаешь это просто получить контракт на строительство такого крупного объекта?
– Думаю не просто, отец, но у меня появилась мысль. Я верну Пеликена русским, и получу возможность встретиться с их президентом.
Роберт Крафт умер спустя шесть дней.
Глава 1. ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ
1
Тот, кому в своё время довелось учиться в высшем или среднем учебном заведении на правах иногороднего студента знает, с чего начинается утро в студенческом общежитии.
Если вы со снисходительной улыбкой думаете сейчас о будильнике, поставленном в металлический эмалированный таз тёмно-зелёного цвета, то вы глубоко заблуждаетесь, и я сейчас объясню почему.
Каждая общага знаменита своими придурками. И абсолютно в каждой общаге всегда имеется придурок, которому не лень проснуться ровно на десять, а то и на двадцать минут раньше всех, только для того, что бы тихо выйдя в одних трусах и шлёпанцах из комнаты, прокрасться в центр коридора, и уже оттуда заорать на весь этаж.
Так вот, утро в студенческом общежитии (во всяком случае, в мужском) всегда начинается с вопля этого самого придурка.
Что они там кричат?: «Рота, подъём!!», – или – «Торпеды!!», – или ещё что ни будь – это вопрос второй. Но поверьте мне на слово, делают они это так, что в первые секунды пробуждения, вы твёрдо уверены, что началась война. За годы учёбы, это так врезается в подсознание, что некоторые люди всю оставшуюся жизнь потом просыпаются ровно на десять, а то и на двадцать минут раньше времени установленного на будильнике.
Но сегодня Максим проснулся не от вопля. Всё его тело и сознание, как обычно напряглись, сжались, свернулись подобно спиральной пружине, какие бывают в механических часах, готовые принять неизбежное, и… ничего не произошло. Ничего не произошло, и потому Максим открыл глаза. Он долго лежал на спине и смотрел в потолок, не понимая, что же случилось.
А случилось вот, что. Закончилась сессия, и наступила пора летних каникул. Все разъехались, разлетелись по домам, и общага замерла, ещё не веря в своё счастье.
Вот от этой тишины Максим и проснулся.
Наспех окатившись под душем чуть тёплой водой и десять минут повертев в руках единственную гантель, Максим смахнул со стола всё оставшееся печенье, запил горячим кофе и начал одеваться.
Максим Протасов – простой Российский студент Камчатского Технологического Университета, один из немногих, кому выпало счастье учиться очно, в это нелёгкое время. Помимо ежегодного перевода чувствительной суммы на университетский расчётный счёт за обучение, родители присылали ему каждый месяц ещё немного, чего только-только хватало на питание и оплату общежития. На всё остальное Максим должен был заработать себе сам.
Но это обстоятельство его не пугало.
Ещё со школы Максим привык к самостоятельной жизни. Его родители, по профессии геологи, ежегодно отправлялись в так называемую партию, длившуюся примерно полгода. И эти полгода Максим оставался под присмотром бабушки, которая жила в соседнем подъезде девяти этажного дома номер восемь по улице Ворошилова, в Южном микрорайоне города Хабаровска. Весь присмотр сводился к тому, что бы накормить внука после школы и раз в неделю выстирать ему одежду и постельное бельё. На большее у бабушки просто не хватило бы сил.
Всё остальное время Максим был предоставлен сам себе. Распорядок его дня выглядел примерно так:
До обеда школа.
После обеда поход в магазин со списком продуктов составленным бабушкой, потом уроки, три раза в неделю самбо, потом друзья, велосипед.
Вечером книги.
Читал Максим много – Лондон, Купер, Дефо, Твен, Арсеньев, Беляев…. В домашней библиотеке кроме художественной литературы с избытком хватало книг по геологии, туризму, спортивному ориентированию, выживанию в экстремальных условиях и т. д. Всё это интересовало Максима, и всё это он глотал огромными порциями, как мороженное. Он жаждал приключений и тайн. В мечтах и снах к нему являлись необитаемые острова, пиратские клады, заброшенные каменоломни, неведомые земли, кишащие племенами людоедов.
Однажды, когда Максиму исполнилось пятнадцать лет, в период зимних каникул, родители взяли его с собой на Камчатку. Отца в гости пригласил приятель, с которым они были знакомы ещё с той поры, когда вместе учились в Ленинградском Горном Институте. Приятель работал в Институте Вулканологии и сейсмологии ДВО РАН, находившемся в городе Петропавловске-Камчатском.
За полмесяца они излетали, исплавали, изъездили, исходили, казалось, всю Камчатку вдоль и поперёк. Где они только не побывали и чего они только не видели. Долина Гейзеров, Командоры, Тигиль, Эссе, побережье Охотского и Берингова морей, Ключевская сопка, мыс Лопатка. Бубны шаманок, танцы коряков, алеутов, ительменов. Собачьи и оленьи упряжки, стада сивучей, чёрные спины касаток, быстрые, полные рыбой камчатские реки, белый-белый камчатский снег и вулканы. А вечерами у костра, дядя Игорь (так звали папиного приятеля) рассказывал истории о коряках, о шаманках и духах.
Максиму больше всего понравился Пеликен. Этот никогда не унывающий, хитроватый, но добрый пузатый человечек – божок, приносящий всем удачу и счастье. А легенда о золотом Пеликене, о пещере полной золотых самородков, о священном стойбище, в котором живут духи и призраки ушедших в нижний мир шаманок, хранящие это золото только для коряков, просто заворожила его.
И не удивительно, что Максим влюбился в этот чудесный, полный тайн и загадок край. Он поклялся вернуться сюда, чего бы ему это ни стоило и, к удивлению родителей, исполнил свою клятву.
И вот он здесь, в Петропавловске-Камчатском, не спеша надевает китайские голубые джинсы, китайскую красную футболку, китайские белые кеды, китайскую джинсовую куртку то же голубого цвета и китайскую красную бейсболку с надписью PANASLONIK. Забросив рюкзак на плечо (нужно сдать книги в библиотеку), Максим на секунду задержался у двери, окинув комнату взглядом.
Высокий – метр восемьдесят пять росту. Гибкое жилистое тело. Скуластое лицо. Быстрые, всё замечающие чуть раскосые голубые глаза. Вечно не прибранная светло-русая шевелюра. Оттопыренные уши, широкая наивная улыбка и прямой, немного великоватый для римского, нос, который Максим любил совать во всё, что происходило вокруг.
Солнечный свет уже до половины залил двухместную комнату и бросал золотые лучи на не прибранную до сих пор постель. Максим, глядя на измятые простыни, наморщил нос, бросил короткий взгляд на часы и покинул комнату.
На вахте, разгоняя гулкое эхо по пустым этажам, вовсю орал телевизор. Диктор сообщал, что на Камчатку с деловым визитом приезжает известный американский предприниматель, владелец крупной компании. В планы американца входит создание совместного предприятия и ещё чего-то.
Глуховатая и подслеповатая вахтёрша тётя Маша в новеньком тёмно-синем халате и белой косынке, в трико с лампасами и тапочках на босу ногу протирала влажной тряпкой полы в холле. Изображая хоккеиста, она опиралась на швабру, как на клюшку и глиссировала между кадками с фикусами, напевая: «Трус не играет в хоккей». На самом деле её звали Максимилиана Игнатьевна, но она соглашалась, для простоты восприятия, на тётю Машу.
Уловив краем глаза движение, тётя Маша прекратила работу и глянула на Максима поверх очков, сдувая при этом прядь волос, выбившуюся из-под косынки.
– А-а, Протасов? – Её голос был звонким, до неприятности резким и дребезжащим. – Ты чё тут торчишь? Чё домой не едешь? Родители заждались, а он торчит тут.
Максим облокотился на вертушку, перекрывающую вход:
– А я не поеду домой, тёть Маш.
– Чего это?!
– Родители на полгода в партию уехали. Дома никого.
– Куда-а?
– В партию. Геологи они, родители мои.
– А-а. Надо же. – Тётя Маша снова взялась за швабру. – Тоже всё ищут. Вот и ты, Протасов, весь в их пошёл. Тоже вот суёшь свой нос, куда не просят. Мало тебе старшие наподдали, на втором курсе, так не-ет ты уже за преподавателей взялся. Всё не успокоишься.
– Да не слушайте вы никого, тёть Маш. Всё было совсем не так, а человеку свойственно всё преувеличивать.
Вдруг тётя Маша бросила работу и расхохоталась.
– А здорово ты тогда отвадил старшекурсников рулончики из туалета на вашем этаже воровать. – Она вновь залилась смехом. – Эт надо ж, догадаться, туалетную бумагу перцем натереть. Они там, небось, сутки елозили, беспокойные сердца.
Случай действительно имел место. После этого как-то вечером парни с четвёртого курса вчетвером пришли разбираться с «оборзевшим» первокурсником. Двое ушли, держась, один за живот, другой за спину, третий хромал, четвёртый не мог шевелить правой рукой. И всё это под хохот и улюлюканье всего первого курса, вывалившего на шум из комнат. Максим отделался разбитой губой и опухшим ухом.
С улицы донёсся звук автомобильного сигнала.
– О! Тёть Маш, отворяйте вертушку. За мной уже приехали.
– Кто это, тебя тут раскатывает? Такси, что ли?
– Не такси. Это Лёшка приехал.
– А-а. Олигарх этот твой. А чё в такую рань? Куда собрались?
– Да в аэропорт, Нину провожать.
– Колду эту вашу? Ох и компания у тя, Протасов.
Максим рассмеялся:
– Она не колдунья, тёть Маш, она будущая шаманка.
– Всё едино. Чёрная значит колда. И глаза у неё не русские, ведьмячьи.
– Тёть Маш, вы ничего не понимаете.
– Ладно! – Тётя Маша бросила швабру, прошаркала тапочками и выдернула фиксатор, удерживающий вертушку в закрытом положении. – Тёть Маш, тёть Маш. Иди уже, Протасов! – Она поправила косынку, сбившуюся на бок, и вновь хихикнула.
2
Алёша сидел, облокотившись на руль своей Тойоты, хмурился и часто вздыхал. Пиджак его серого костюма расстёгнут на все пуговицы, широкий серебристый галстук слегка распущен, ворот голубой сорочки распахнут. По сути, он был хорошим парнем, но на всём белом свете имелись только два человека, которые знали об этом – его однокурсники и друзья Максим и Нина. Для остальных Алёша был мажором.
Отец Алёши – известный на Камчатке предприниматель Заварзин Андрей Сергеевич, владел целой флотилией рыбацких судов, потому к Алёше так и относились. Даже его желание поступить в Технологический институт без помощи отца, было воспринято как: «С жиру бесится!». Никто не хотел с ним дружить. Кто считал его занудой, кто просто завидовал, а подхалимов Алёшка отваживал сам. Хотя и были в Алёше некоторая медлительная уверенность, эдакая вдумчивая рассудительность в разговоре, которые при первом знакомстве можно было принять за чванство и желание обозначить своё превосходство над другими, но всё это скорее от уверенности в будущем, а не от презрения к «низшим». На самом же деле, Алёша, был настоящим другом и отличным парнем.
Познакомились они, став членами так называемого «Общества», организованного профессором Шкуранским, на базе Камчатской Краевой библиотеки, для популяризации этнологии среди молодёжи. Но молодёжь приобщиться к местному этносу желанием не горела, и потому, кроме профессора в обществе состояли только трое – это:
Нина – бывшая представительницей коренного народа Камчатки,
Алёша – потому, что по уши влюбился в Нину ещё с первого курса и
Максим – потому, что: во первых – подрабатывал в Краевой библиотеке уборщиком, во вторых – в объявлении говорилось, что для членов «Общества» будет открыт доступ к Фонду редкой книги, а мимо этого Максим просто не мог пройти. Учились они все на одном потоке, но подружились только в «Обществе».
Из членства каждый извлекал свою пользу.
Шкуранский писал научный труд по корякам, и ему, для работы с материалом, нужны были, мягко говоря, помощники, а по сути – негры, задача которых состояла в отыскивании в недрах библиотеки нужной литературы и систематизации её по разделам монографии Шкуранского.
Нина, готовилась стать шаманкой и, как она сама выражалась, изучала историю своего народа.
Алёше членство в «Обществе» давало возможность чаще видеться с Ниной.
Максима интересовали старинные книги.
Каждый, в итоге, оставался при своих интересах.
– Чего такой невесёлый? – Максим забросил рюкзак на заднее сидение. – Не хочешь на всё лето с Нинкой расставаться?
Алёша состроил кислую гримасу:
– Да, дело не в Нине, хотя и в Нине тоже. Меня вчера отец опять со своей Англией доставал. – Алёша развернулся к Максиму. – Он меня похоронить хочет под этим своим бизнесом. С утра до ночи одно и то же – «Дело… Надо делать дело… Ты должен заменить меня… Нужно учиться…»
– А может, ты зря брыкаешься? – Максим осмотрел себя в зеркало заднего вида. – Тебе ведь в принципе деваться-то некуда.
– Да это я понимаю, но не сейчас же. – Он смотрел на Максима сквозь тёмные стёкла солнцезащитных очков. – Ну, как же ты, Максим, не поймёшь? Я не хочу. Вы все себе просто не представляете, какая это рутина бизнес. Это полный нафталин. Ничего интересного. Никакой романтики. Сплошные совещания, отчёты, анализ, командировки деньги, деньги, деньги. Сутками-и. Вот лет в тридцать, тогда уже да. А сейчас пока не-ет.
Во время разговора Алёша плавно жестикулировал руками, как ученики студии бальных танцев, и постоянно поправлял очки.
– Короче, богач-бедняк, заводи да поехали, до регистрации полтора часа осталось.
– А, ну да. Поехали. Только, прошу тебя, не называй меня так при Нине.
Через двадцать минут они выбрались из города, и, взвыв двигателем, Тойота рванула на Елизово по Северо-Восточному шоссе.
3
Нину заметили сразу. Она стояла у входа в здание аэровокзала и рассматривала бетонную плитку у себя под ногами.
– Нина, мы здесь! – Алёша окликнул её, выбираясь из машины.
Она, как кошка, стремительно и мягко сбежала по ступенькам, и остановилась в конце лестницы, сверкая глазами.
Высокая. Стройная. Лицо холодно и пугающе красиво, будто его вырезали из белой кости, отполировали, а за тем отдали в руки художнику, который расписал его, используя всего две краски – чёрную и красную.
Чёрные, отливающие синевой волосы, заплетены в толстые косы, перевитые тонкими нитями синего бисера. Высокий открытый лоб. Густые чёрные брови. Раскосые глаза, как два чёрных озера, манят своей страшной глубиной. Чуть приплюснутый прямой нос. Алый маленький рот. Округлый заострённый книзу подбородок. Широкие скулы. Изящная шея.
Красивая и сильная, как сама природа, она была одета в обыкновенную футболку и джинсы. На ногах белели кроссовки. Зелёный свитер завязан узлом на плечах. В руках оранжевый рюкзак.
На самом деле завали её Нинвитнэ, что на корякском языке означало «принадлежащая духам». Нина являлась представительницей древнего рода, в котором через поколение рождался эньеньялан, дословно «человек вдохновлённый духами». Ей предстояло стать шаманкой, как когда-то многим женщинам из её рода.
Алёша, закрыв автомобиль, бросился к ней, опережая Максима. Подбежал. Взял за обе руки.
– Здравствуй Нина!
– Здравствуй Алёшка! – В её глазах заиграли озорные искры.
– Нина! Оставайся! Мы будем гулять по ночному Петропавловску.
– Ещё чего, – Нина звонко рассмеялась и чмокнула Алёшу в щёку. Тот незамедлительно покраснел. – Мне в стойбище надо. Скоро я стану настоящей шаманкой и тогда, Алёшка-а… – Она сделала страшное лицо.
– Да, я серьёзно.
– Я тоже.
– Привет! – Максим подошёл и положил руку на плечо Алёши. – Не пугай его, а то он в Англию сбежит учиться. – Ты чего на улице?
– Да там, – Нина махнула рукой в сторону центрального входа в здание аэропорта. – Там какой-то американец прилетел. Толкучка. Я ушла.
– Американец?!
– Про него по телеку с утра трендят.
– Судя по вопросам, которые ему задавали – решил баксы в Камчатку вложить. Кстати. – Нина легонько щёлкнула Алёшу по носу. – Несколько раз прозвучало имя твоего отца.