Обыкновенная любовь

Предисловие[12]

Родился и вырос я в большом казачьем хуторе[13] на Верхнем Дону. В этих местах на памяти моих дедов и прадедов произошло много неоднозначных исторических событий. Я любил в детстве и юношестве слушать рассказы стариков о прошлом нашего края и зачастую сам подталкивал их к беседе простыми вопросами.

Наслушавшись долгими зимними вечерами былей и баек, я пытался на другой день заводить об этом разговоры со сверстниками, но им это было неинтересно. И тогда, уже повзрослев, я поставил себе цель: написать для земляков литературное произведение о бурных и весьма трагичных событиях, происходивших на нашей исторической родине, у истоков двух издавна казачьих рек – Чира и Ольховой. Что это будет за произведение – очерк, рассказ, повесть – я тогда ещё не знал. Вышел большой фольклорно-исторический роман в пяти частях, который получил несколько литературных и казачьих наград. Черновой вариант романа так и назывался: «В верховьях Чира и Ольховой». Но серьёзный материал я начал собирать поздновато, когда оказался вдали от родины – в Литве. Жил я в то время в Каунасе, учился заочно в Вильнюсе, а работал в городке Кибартай. Такое положение дел заставляло меня по несколько часов в день проводить в пути.

Осенью 1988 года я приступил к первым литературным пробам в электричке, на дипломате, служившем мне столиком. Первые строки романа получились не совсем убедительными – это и неудивительно, я тогда ещё не имел писательского опыта. И я решил пробовать силы в фантастике, а попутно продолжал собирать материал для романа и с этой целью в октябре побывал с коротким визитом в родных краях.

На родину я летел самолётом – экономя время, а обратно добирался поездом – экономя деньги.

На железнодорожной станции Миллерово я сел в плацкартный вагон скорого поезда «Тихий Дон». Людей по какой-то непонятной и удивительной для тех времён причине почти не было в вагоне. Это меня обрадовало, я поспешно открыл общую тетрадь и мгновенно ушёл мыслями в события только что начатой фантастической повести «Контакт с параллельным миром».

Когда поезд тронулся, рядом со мной неожиданно появилась скромная женщина неопределённых лет. Она присела на нижнюю полку напротив и тайком наблюдала за мной. Я спешил записать новую, только что прорезавшуюся мысль и никак не отреагировал на её внимание. Попутчица улыбнулась краешками губ, достала из сумки какой-то журнал и стала внимательно рассматривать его. А когда рассмотрела, вкрадчиво спросила:

– Письмо невесте, небось, строчишь?

Я сбился с мысли и с неохотой, не поднимая головы, коротко бросил:

– Нет.

– А что же тогда?

– Повесть, – сказал я правду, надеясь, что это избавит меня от дальнейших расспросов.

Я ошибся. Глаза моей попутчицы вспыхнули неподдельным интересом, и из её уст вырвался извечный женский вопрос:

– Про любовь?

– Фантастика, – уныло буркнул я.

– А-а-а… – сразу исчез из её выразительных васильковых глаз всякий интерес к моей писанине. – Несерьёзное это дело. Надо писать про жизнь.

– Я хочу написать и про жизнь, и про любовь, и про войну… Да только опыта ещё не имею, учусь вот на фантастике, – честно признался я и отложил тетрадь в сторону.

Попутчица моя оказалась вопреки первому впечатлению удивительно обаятельной и с необычной судьбой. Она так умело и ненавязчиво рассказывала весь вечер о себе, что даже заставила меня воскликнуть:

– Да про это можно написать книгу!

– Вот и напиши, я буду ждать, – повелительно сказала она, как будто речь шла про обыкновенное дружеское письмо.

В этот момент поезд остановился на станции Воронеж-2.

– Сейчас мешочников[14] налезет полный вагон, – с сожалением вздохнула попутчица.

– Каких мешочников? – удивился я.

– Которые едут в Москву за сливочным маслом и колбасой.

– С какой стати? – удивился я ещё больше. – Разве нельзя купить в своём городе?

– Да ты будто с луны свалился! – осуждающе покачала головой женщина. – Никогда в магазин не ходил, что ли?

– В детстве я жил в деревне. Потом армия, загранфлот. А теперь вот женился, жена любит ходить по магазинам, – виновато пробурчал я.

– И что?.. Она всегда приносит свежие продукты?

– Всегда.

– А живёшь ты где?

– В Литве. Вот уже несколько лет.

– Конечно! – осуждающе воскликнула она. – В Прибалтике всё есть, лишь бы не рыпались против советской власти! И мясцо, и колбаска, и сливочное маслице. И всякие вещи. Это у нас шаром покати. Люди с вечера очередь занимают у магазинов и всю ночь дежурят, сменяя друг друга, чтобы косточек купить на суп, а на них и мяса, считай, нет. В Москве только и выбрасывают ещё что-то на прилавки, чтобы запылить глаза иностранцам.

– Да этого не может быть! – воскликнул теперь уже я.

– А вот увидишь сейчас.

И я увидел. По вагону спешили люди с огромными сумками и чемоданами. Двое из них бесцеремонно бросили нам под ноги свои вещи и полезли на верхние полки.

– Василь, ты на этот раз сграбастал торбы поздоровее от себя! На весь подъезд будешь закупаться, что ли?.. – засмеялся мешочник, который взгромоздился на полку выше меня.

– На весь, а ты как думал! А вообще-то мы по двое ездим, да напарник мой, Аркашка, прихворал малость, – весело ответил Василь, шумно умащиваясь над головой моей попутчицы.

Возвратиться к прерванному разговору мы с ней больше не смогли, но утром, когда пассажиры дружно вывалили из вагонов поезда на платформу Казанского вокзала и, гомоня на разные голоса, разъединили нас, унесли потоками движения в разные стороны, она успела крикнуть:

– Напиши про обыкновенную любовь!..

А я успел расслышать, теряясь в массе кричавшего и толкавшегося со всех сторон народа, и, когда вернулся в Литву, написал на чемоданчике-дипломате под монотонный стук колёс пригородных поездов повесть «Обыкновенная любовь».

Написал и положил, от греха, «в стол», а точнее – в дипломат. И прошло несколько лет, прежде чем я решил вернуться к этой повести. Я открыл дипломат, в котором хранил всякие ценные бумаги, взял местами затёртый черновик, напрягая зрение, прочитал и опять положил на прежнее место. Но тут в дело вмешалась мистика. Хотите – верьте, хотите – нет, дорогие читатели, мне приснился сон: скорый поезд «Тихий Дон», я что-то быстро и самозабвенно записываю в общую тетрадь, напротив сидит та самая женщина и критически смотрит на меня. Наконец опять не выдерживает, спрашивает: «Ну и где же “Обыкновенная любовь?” Я ведь семнадцать лет жду её!..» И так несколько ночей подряд. Я перекрестился, достал рукопись из дипломата, занёс текст в компьютер и принялся за работу. И повесть снова получилась, по моему мнению, слегка шероховатой. Тем не менее я намереваюсь выставить её, как принято говорить, на строгий суд читателей. Только выражение это не совсем верное: читатели – добрые люди. Вот критики – это да-а! Серьёзные товарищи! Сами никогда ничего толкового не напишут, а другого растерзают в два счёта. Но тут как раз всё верно, как бы то ни было обидно литераторам – не будь критиков, всякий писал бы невесть что. С «Обыкновенной любовью» ситуация несколько иная: боюсь я критиков или нет, но повесть опубликовать должен. А как иначе? Мистика! Да и слово дал женщине. Она ведь ждёт именно такое произведение – про обыкновенную жизнь и про обыкновенную любовь. Была бы моя воля, честно признаюсь, натворил бы я тут!.. Да не могу. Обещал писать так, как было. Пусть последующие поколения достоверно узнают, без прикрас, – хочется верить, что захотят узнать, – как жили их сельские предки в третьей четверти двадцатого века: чему радовались, от чего страдали, как любили, на каком наречии говорили[15].

Глава 1

– Ульяна, ты нынче зорюешь, как городская. Вставай скорее, твоя очередь растапливать печку, – шутливо напустился на жену Фёдор Ткачёв, едва только забрезжил за окном поздний сырой и туманный ноябрьский рассвет.

– Уймись, Федя, – перебила его Ульяна. – Я, кажется, помираю…

– Да будет тебе притворяться, – недоверчиво фыркнул Фёдор и соскочил с кровати.

– Мне правда плохо… – застонала Ульяна и скрутилась калачиком.

– А ты встань, походи. Глядишь, пройдёт, – посоветовал Фёдор, ловко запихивая в печку дрова.

– Не пройдёт, как ножом режет в правом боку.

– Если как ножом, то помрёшь – это точно. По себе знаю, – продолжал подшучивать Фёдор, помня об отменном здоровье жены, ни разу за годы их совместной жизни не подводившем её.

– Эх, Федя, Федя, – ласково улыбнулась Ульяна, превозмогая боль. – Ты и шутить-то иначе как грубо не умеешь.

Фёдор сконфузился и замолчал: он действительно не умел шутить по-другому. Жизнь так научила – с малолетства не знал он ни материнской ласки, ни отцовской заботы. И в его сознании тотчас скоротечно пролетело его невесёлое, холодное и голодное детство…

Отца, мелкопоместного нэпмана[16] из небольшого провинциального городка, убили конкуренты – убили зверски, на глазах у жены и сына, когда тому едва минул второй годок. А мать, не пережив горя, запила и, потеряв достаток, связалась с каким-то случайным, заезжим пройдохой. И когда Федя подрос и стал помехой в её непотребных утехах, она прогнала его в пьяном угаре со двора по требованию очередного собутыльника, продала дом и укатила в неизвестном направлении. Да так и сгинула где-то.

Босоногого, оборванного семилетнего мальчугана приютила у себя в деревне отцова тётка – немолодая уже, скупая, нервозно-грубая, но всё ещё привлекательная и любвеобильная женщина, прикормившая в своём доме моложавого любовника-дармоеда. Содержала она до чрезмерности худенького Федю в строгости: ходил в обносках, спал на полу, ел, как собачонка, что останется со стола после её бесталанного дармоеда – и если ещё останется. Единственное, чем не был обделён Федя в ту пору, так это тяжёлой сельской работой. Чудом уцелел он в дико голодном тридцать третьем году. Оттого и огрубел душой: говорил скупо, шутил угрюмо, смеялся редко, песен не пел, близкой дружбы ни с кем не водил. И только благодаря Ульяне не очерствел окончательно.

Ульяна в юности была статной и необычайно резвой девушкой. Везде первая – и в работе, и в веселье. Во всём колхозе не было лучше невесты. Кто только не сватался к ней! А она, поди ж ты, его выбрала – угрюмого и бездомного. Кто же их поймёт, этих чудных, загадочных женщин?.. Кто до конца разузнает, что им нужно в этой нелёгкой земной жизни?..

Фёдор с Ульяной оказались хорошей, практичной парой. Работали много и тяжко и добились чего хотели: построили просторный дом в четыре комнаты, родили четверых детей, завели большое хозяйство. И ничего другого не желали. «Им теперь жить да на детей радоваться», – так говорили о них в народе.

Но жизнь распорядилась иначе. К вечеру Ульяне стало совсем плохо. Она закрыла глаза и попросила икону. И только тогда меланхоличный Фёдор не на шутку встревожился и опрометью помчался за фельдшером.

– Эй, Федя, погоди! – окликнула его соседка Раиса, судачившая у плетня[17] с кумой своей Марусей. – Куда это ты летишь как угорелый?

– За фельдшером! – нервно выкрикнул Фёдор, пробегая мимо.

– А что стряслось-то? – не отставала любопытная соседка.

– Отстань! – отмахнулся от неё Фёдор. – Потом расскажу.

– Вредный какой, сроду не дождёшься от него нормального ответа! – искренне возмутилась Раиса и обратилась к куме: – Маруся, вот скажи, чем только этот обормот завлёк Ульяну?

– Взглядом своим жутким! Бывало, как глянет исподлобья, так аж спина вся похолодеет. И не поймёшь толком, отчего, то ли от страха, то ли от услады.

– Да ты что?! Он и на тебя заглядывался?

– Заглядывался иной раз на игрищах[18]. Да больше таращился на Ульяну.

– А ты, небось, с него не сводила глаз! – озорно засмеялась Раиса.

– Больно нужен был, – смутилась Маруся, – кобель хмурый!

– Знать, не хмурый, раз две самые лучшие девки колхоза хотели за него замуж.

– Так он же красивый был, – всхлипнула Маруся, – и работящий как вол.

– Что работящий, то работящий, – охотно согласилась Раиса. – Вон какой дом отгрохал! И двор полон всякой живности. И огород ухожен как ни у кого. Тебе такой был бы в самый раз.

– Ничё, – стёрла Маруся с глаз слёзы рукавом и успокоилась, – рано или поздно всё равно приберу его к своим рукам. Или даже к ногам!.. – с ехидцей засмеялась она.

– Вряд ли получится, – засомневалась Раиса.

– Получится. Я уж погрелась с ним разок в копне сена.

– Да не может быть, брешешь!

– Не брешу. В пух и прах растоптали копну. Сенокосы-то наши по соседству.

– Это же что случилось, что он решился на такое? – с недоверием посмотрела на Марусю подруга. – Он же ни на шаг не отходит от юбки жены!

– Да кто там решился? – хихикнула Маруся. – Сама залезла к нему в штаны.

– Ах вот в чём дело! А я-то думаю, чё это он стал обходить тебя стороной. Не-е-ет, ничего у тебя не выйдет, бабонька.

– Ещё как выйдет! – упорствовала Маруся. – Лиха беда начало.

Фёдор вернулся домой вперёд фельдшера и, задыхаясь от быстрого бега и забыв про свою обычную меланхолию, зачастил:

– Потерпи, Ульянушка. Потерпи чуток. Скоро придёт Матвеич, он вмиг поставит тебя на ноги. Он уже не одну душу вытащил с того света, добре знает своё дело.

Сельский фельдшер Евгений Матвеевич приехал в Павловку следом за местной красавицей Надюшей Барбашовой, с которой они вместе прошли всю войну во фронтовом госпитале и хотели вместе прожить всю оставшуюся, как им казалось, долгую жизнь. К своей работе фельдшер относился с любовью. Он бежал по зову больных на быстрых нестареющих ногах, словно автомобиль скорой помощи – на любые расстояния и в любое время, будь то день или ночь, зной или холод, дождь или снег, здоров ли он был сам или нет. В деревне его за это все искренне любили и по-свойски звали Матвеичем.

Фёдор ещё не успел раздеться, когда вслед за ним в комнату заскочил разгорячённый фельдшер и скомандовал прямо с порога:

– Ульяна, раздевайся, готовься к осмотру.

– Не стану я обнажаться перед чужим мужчиной! Уйди от меня! – возмущённо замахала на него руками Ульяна.

– Прости, Ульяночка, дурака старого. Прости. Это я брякнул с горячки, – спохватился Матвеич, стыдясь за свою случайную бестактность. – Я осмотрю тебя и через одежду.

– Не надо! Мне полегчает к утру! – продолжала противиться Ульяна, никоим образом не желавшая ощутить на себе чужие мужские руки.

– Ульяночка, дорогая, я обязан сделать это. От тебя так и несёт жаром, – стал уговаривать её фельдшер вкрадчивым голосом. – Наверно, придётся ехать в районную больницу.

– В больницу? Ни за что на свете! Дома помирать буду!.. – в полуобмороке заметалась по постели Ульяна.

– Придержи её маленько за плечи, – шепнул фельдшер Фёдору. – Кажется, начинается истерика.

Фёдор крепко схватил жену за плечи и, неловко себя чувствуя из-за этого, виновато буркнул:

– Ульянушка, дорогая, а кто будет девок отдавать замуж? Не спеши помирать.

Матвеич тем временем засуетился около больной. Он то и дело прикладывал к её телу трубочку и то и дело что-то тихонько и невнятно бурчал себе под нос.

– Ну, как там? Как? – в свою очередь спрашивал Фёдор, ревниво следя за быстрыми движениями фельдшера, но тот всё продолжал и продолжал колдовать, не обращая внимания на его нетерпеливые возгласы.

– Аппендицит, – сказал он наконец и стал складывать инструменты в старинный, изрядно потёртый чемоданчик.

– Вот те на!.. – удивился Фёдор. – И чё теперь делать?

– Ищи транспорт. Операцию нельзя откладывать ни на минуту.