Нет повести печальнее на свете...

Не зная, с чего начать, отец долго рассказывал Рому о своих служебных заботах и даже стал советоваться, как ему вести себя в некой щекотливой ситуации. Проявив таким образом необходимую деликатность, он стал затем расспрашивать сына об учебе и новостях университетской жизни, пока не подобрался к интересовавшему его предмету.

– Скажи, Ром, это правда, что ты увлекся математикой?

– Да, отец. Кто тебе доложил?

– Неважно. И виновата в этом девушка, которую вы встретили летом на берегу, не так ли?

Ром кивнул, дав себе слово при первом же подходящем случае отплатить Гелю за предательство.

– Она тебе понравилась?

Ром опять кивнул.

– Ты влюбился?

– Не знаю, отец.

– Да, конечно, никому это не ведомо, пока не приходится идти на жертвы ради своего чувства.

– Ты считаешь, что любовь – это готовность чем-то пожертвовать?

– По-моему, лучше не скажешь.

Ром с вызовом встретил обеспокоенный отцовский взгляд:

– Тогда признаюсь: я готов ради Улы на все.

Они вели беседу в саду, окружавшем со всех сторон семейный коттедж. Заботливо взращенный руками нескольких поколений семейства Монтекки и поддерживаемый в образцовом порядке, сад содержал десятки видов гермеситской флоры, декоративных и плодоносящих. Ром обвел глазами этот благоухающий уголок, где каждое дерево, куст, цветок были знакомы ему до мельчайших, скрытых от постороннего взора деталей. Вместе с отцом, матерью, Гелем он поил и кормил их, выхаживал от болезней, укрывал от редкого, но грозного в здешних краях града. Сад несравненно больше, чем дом, был для него обителью детства и юности, в нем он впервые осознал себя агром, художником природы, чье искусство способно извлечь из земли и плоды, насущные для жизни, и цветы, радующие своей красотой. Внезапно Рома обожгло предчувствие, что скоро ему придется расстаться с садом, что жизнь круто развернула его, толкая на путь риска и надежды.

Отец, долго искавший нужные слова, поднялся из шезлонга, подошел к Рому, положил руку ему на плечо.

– Подумай, сынок, ты вступаешь на рискованный путь. – Истолковав улыбку сына как мальчишеское нежелание прислушаться к доводам разума, он продолжал настойчиво: – Да, да, не смейся, ты даже не представляешь, сколь трагичны могут быть последствия твоего увлечения.

– Сердцу не прикажешь, – буркнул Ром.

– Вели себе забыть ее, выкинь из головы. Я знаю: для тебя пришла пора любви, но разве трудно найти спутницу жизни среди многих миллионов девушек нашего клана, близких тебе по профессии, по духу?

– Я уже сделал выбор, – просто сказал Ром.

– Оставь, это все блажь! – возразил отец, раздражаясь. – Отдай себе отчет, наконец, что человек не волен распоряжаться собой, как ему вздумается, он обязан соблюдать традицию. Уже пятьсот лет никто из нашего клана не женился и не вышел замуж на стороне. Мы, агры, не просто социальный слой. Мы – профессия. У нас свой, отличный от других язык, свои нравы и обычаи. Что случится, если люди начнут перемешиваться? Не станет хороших знатоков своего дела, все придет в упадок и запустение. Ведь мастерство, сноровка, умение, все то, без чего труд и не в радость, и не в пользу, передаются не столько в вашем университете, сколько в семье, от отца к сыну. Только так можно сберечь их, не расплескать, копить и шлифовать дальше.

– А что было раньше? – спросил Ром.

– Когда раньше?

– Ну, пятьсот лет назад.

– Не могу сказать тебе точно, я ведь не ист. Кажется, тогда было иначе. Какое это имеет значение? Кстати, именно поэтому род людской не развивался достаточно быстро, ему угрожало вырождение. Профессиональный клан дал мощное ускорение прогресса.

– Может быть, ты и прав, – сказал Ром задумчиво.

– Конечно же! – воскликнул отец с ноткой удовлетворения. – Не сомневался, что ты разберешься во всем этом, ты у меня умница. – И потрепал сына по щеке. Рому была приятна эта непривычная ласка. Он впервые видел своего родителя по-настоящему взволнованным, и ему очень не хотелось его огорчать. Но он не смог удержаться от реплики:

– Видишь, если б ты хоть немного знал историю, то смог бы привести дополнительные доводы во славу кланов.

– Твоя ирония неуместна, – сухо сказал отец, возвращаясь в обычное для себя состояние. – Если бы я лучше знал историю, я бы хуже знал агрономию… Что ж, я пытался тебя вразумить, теперь же вынужден просто воспользоваться родительской властью. Я запрещаю тебе, слышишь, запрещаю заниматься математикой и встречаться с этой матой. – В голосе его прозвучала откровенная неприязнь к чужачке, которая грозит навлечь беду на сына.

– На этот счет можешь не беспокоиться, – так же сухо ответил Ром. – Она сама не желает со мной встречаться.

– И отлично, видно, у нее побольше разума и чувства ответственности.

Отец с сыном, крайне недовольные друг другом, насупились, избегая встречаться взглядами. Тут как нельзя более кстати в сад ввалился Сторти, заполнив собой добрую половину свободного пространства. Со своей обычной бесцеремонностью он сперва плюхнулся в кресло, а затем уже спросил:

– Надеюсь, я не помешал? – И, не ожидая ответа, пустился в рассуждения: – Смотрю я на вас и думаю о вреде родственных отношений. Посторонние люди поспорят, поругаются и разойдутся, все на том кончилось. Что мне, в конце концов, до него, в следующий раз я с ним и разговаривать не стану, за милю обойду. А тут ведь никуда не денешься, хочешь не хочешь, надо сосуществовать. И обида острее. От чужого я не жду особого сочувствия и пощады, если что не так брякну. От своего всякое возражение уже принимаю за предательство: как мог он, которого я люблю, так низко и неделикатно со мной обойтись!

Выслушав эту тираду, Ром уже не сомневался, что Сторти с отцом сговорились взяться за него вдвоем, и то, что наставник явился с опозданием, тоже, очевидно, было заранее условлено. Сейчас навалятся, подумал он с раздражением, начнут поучать, как надо жить, да почему следует блюсти традицию, да на чем Гермес держится… Бежать бы отсюда куда глаза глядят!

– А ячменкой у вас гостей потчуют? – спросил Сторти. – Очень уж жарко.

– Даже непрошеных, – ответил отец и крикнул в дом, чтобы приготовили напиток. В саду появилось механическое существо, смахивающее на кухонный шкаф. Лихо подкатив к ним на маленьких колесиках, робот с помощью пластиковых рук извлек из своего чрева кружку с ячменкой и поставил ее перед Сторти. У того вытянулась физиономия.

– Я-то надеялся отведать нектара, изготовленного искусницей Монтекки, – сказал он со вздохом.

– Жена сейчас в отъезде, у них какие-то нелады на селекционной станции.

– Ничего не поделаешь, придется глотать это варево.

– Напиток изготовлен из лучших сортов ячменя и по самой передовой технологии, – заявил робот с достоинством. Голос у него был звучный, как у диктора.

– Знаем мы вашу технологию, – проворчал Сторти.

– Вы сначала попробуйте, – вежливо отпарировал робот. – Нельзя же судить заранее.

– Логично. Беру свои слова назад и прошу извинения. – Сторти привстал и сделал шутливый полупоклон.

Робот принял это как должное.

– Не сомневаюсь, – невозмутимо заявил он, – что напиток придется вам по вкусу. – И, откатившись, исчез из виду так же внезапно, как появился.

Эта сценка несколько разрядила обстановку, что и входило в расчеты Сторти. Отхлебнув ячменки, он приступил к делу.

– Судя по сердитому выражению вашего лица, Монтекки, у вас есть какие-то претензии к моему воспитаннику. Не сочтете ли возможным ввести меня в курс событий?

– А я полагаю, вам по долгу службы следовало бы первому знать, что происходит с моим сыном, – отрезал отец.

Кровь бросилась в лицо Рому, он вскочил.

– Зачем ломать комедию, я ведь давно догадался, что вы сговорились. По горло сыт вашими поучениями, можете заниматься этим без меня!

– Не впадай в истерику, – холодно сказал отец, а Сторти цепко ухватил Рома за плечо и усадил на место.

– Что ты, дружок, какой заговор, клянусь, ты ошибаешься.

Он откашлялся, выразительным жестом дал оценку поварскому искусству робота и продолжал:

– Не скрою, до меня дошли некоторые слухи о твоем неожиданном увлечении математикой и о его, скажем так, побудительном стимуле. Но я не вижу во всем этом ровно ничего предосудительного.

– То есть как, – спросил отец с нескрываемым удивлением, – вы хотите сказать, что подобная нелепость в порядке вещей?

– Именно так я выразился.

Старший Монтекки побелел от злости; казалось, вот-вот его хватит удар. Ром испугался за отца и на секунду ощутил даже неприязнь к Сторти, который между тем продолжал как ни в чем не бывало излагать свою точку зрения. Говорил он громко и внятно, как бы желая подчеркнуть, что это не какие-то случайно пришедшие в голову мысли, от которых можно и отступиться, а глубоко продуманное и годами выношенное убеждение.

– Я вообще полагаю, олдермен, – отец Рома входил в совет старейшин общины агров, – что успех благословенной клановой системы основывается на ее добровольности. Мы становимся аграми не потому, что так повелели наши предки, а потому, что каждый из нас с детства влюбляется в свою профессию. Также и люди других кланов. Ром любит землю и никогда ей не изменит, за это я готов поручиться. Вы можете себя поздравить с тем, что сумели дать сыновьям классическое воспитание. Чего говорить, ваше маленькое семейное чудо, – Сторти обвел рукой сад, – вот где заложено пристрастие Рома и Геля к нашей профессии.

Польщенный Монтекки смягчился.

– Так и я думал до недавнего времени.

– И были правы, – подхватил Сторти. – Верно, Ром, ты не собираешься изменять нашему делу?

– Никогда!

– Ну вот и отлично. – Сторти хитро взглянул на него своими маленькими глазками. – Пусть уж Ула переучивается. Когда гермеситы вступают в брак, женщина оставляет свою семью и входит в дом мужа. Не так ли должно быть, коль скоро вы из разных кланов?

Сторти задел больное место в душе Рома. Его мужская гордость восставала при мысли, что это он рвется навстречу мате, не питая надежды на взаимность.

– Как ты считаешь, способна Ула на такой подвиг? Если нет – она тебя не стоит.

– Позвольте… – начал было Монтекки, но Сторти перебил его:

– Ром, будь другом, посмотри, нет ли у вас в рефрижераторе стандартной баночной ячменки. Заодно поколоти вашего робота: более гнусного пойла я в жизни не пробовал. – С гримасой отвращения он выплеснул из кружки на грядку с редисом остатки напитка. – Надеюсь, редис не погибнет от этой отравы.

Ром взял кружку и пошел в дом, догадываясь, что Сторти таким способом отсылает его, чтобы посекретничать с отцом. Он не успел исчезнуть в дверях, как тот набросился на Сторти:

– Ваше поведение возмутительно! Неужели вы не понимаете, что эта мальчишеская страсть может погубить всю его жизнь? И вместо того чтобы помочь мне остановить Рома, вы своими дурацкими рассуждениями только поощряете его на новые безумства!

– Тише, олдермен, не то он нас услышит. Теперь разрешите мне сказать, что вы никогда ничего не понимали в своих сыновьях, даже не пытались понять. Что вы знаете о Роме? Только то, что он добрый и умный юноша, послушный сын, способный студент? А ведь это – тонкая мечтательная натура, характер сложный и своенравный. Вам, например, приходило в голову, что Ром сочетает в себе такие, казалось бы, несовместимые черты, как сентиментальную расслабленность и буйство нрава, что он, застенчивый и молчаливый в кругу сверстников, меньше всего претендующий на роль вожака, при встрече с опасностью рвется вперед, что он свирепеет и может наделать глупостей всякий раз, когда, по его мнению, совершается несправедливость?

– Конечно, я догадывался…

– Оставьте, – грубо оборвал его Сторти, – ничего вы не догадывались. Силой от него ничего не добьешься, здесь нужен деликатный подход. И я как раз его нашел, – заявил наставник самодовольно.

– Я не против деликатности, – возразил Монтекки, несколько растерянный этим наступлением, – но как бы она не привела к обратным результатам. Вот вы задели его мужское достоинство…

– Заметили, как он покраснел?

– Да, видимо, его самого мучает эта мысль. Но представьте, если эта Ула, черт бы ее побрал, в самом деле кинется ему в объятия, что останется нам с вами – соглашаться на их союз? Вы понимаете, какой это вселенский скандал. Вот уже пятьсот лет…

– Глупости, никогда, ни при каких обстоятельствах мата не опустится до того, чтобы влюбиться в агра, да еще изменить своей профессии. Ром будет биться головой об стену, будет страдать, а потом клановая гордость возьмет свое, он отвернется от нее и утешится с какой-нибудь симпатичной агрянкой. Кстати, у меня есть на примете одна такая, совершенство во всех отношениях. – Сторти поднял большой палец и причмокнул своими толстыми губами. – Я пораскину мозгами, как их свести.

Монтекки кивнул, как бы говоря: «Вот это другой разговор». Сторти воодушевился.

– Доверьтесь мне, я знаю, как взяться за дело. А вам мой добрый совет: не торопите событий, позвольте им идти своим чередом, все уладится само собой.

– Если бы так! – сказал полуубежденный Монтекки. – Если бы так! И все же, раз Ром мог увлечься Улой, почему она не может увлечься им? Ведь он парень что надо, – добавил он с гордостью.

– Конечно, – улыбнулся Сторти, – и будь я этой самой Улой, ни минуту не задумываясь, втюрился бы в вашего сына. Однако не забывайте, что она мата, а люди этого клана большие задавалы, они ставят себя выше всех прочих.

– Без всяких на то оснований! – возмутился Монтекки.

– Разумеется. Но в данном случае это нам с вами на руку… Где ты пропадал так долго, бездельник? – вскричал он, завидев появившегося на веранде Рома. – У твоего наставника горло пересохло!

4

– Ах, Ула, Ула, – укоризненно сказала мать, – опять ты не сдала зачета. Без конца вертишься перед зеркалом. Боюсь, Пер слишком вскружил тебе голову.

– Вот уж ерунда, – фыркнула Ула. – Я невысокого мнения о его умственных способностях.

Мать уставилась на нее с подозрением.

– Тогда кто-то другой. Не увлекайся, девочка. Ты не должна забывать, что Пер – твой нареченный. Он способный юноша. Чуточку шалопай, правда, но с годами это проходит.

– Что ж, прикажешь ждать, пока этот шалопай, которого вы без моего согласия нарекли мне в женихи, возьмется за ум?

– Мы не могли с тобой советоваться, тебе тогда исполнилось два года. Прекрасно знаешь, что такова традиция. Конечно, никто не будет вас неволить, но Пер – хорошая для тебя партия. Он происходит из старинного профессионального рода, выдвинувшего плеяду знаменитых математиков.

– Мне жить не с плеядой.

– Очень уж ты строптивая. – Мать обняла дочь за плечи и усадила рядом с собой. В просторной, с изыском обставленной гостиной им было покойно и уютно. Хрустальная люстра бросала цветные блики на портреты знатных предков Улы, последним в ряду был ее дед, прославившийся открытием суперисчисления. На телеэкране, занимавшем полстены, шла хроника гермеситской жизни, мелькали, сопровождаемые хвалебным комментарием, новинки робототехники, бытовые приборы, домашняя утварь, модная одежда и кулинарные рецепты. Приглушенный звук не мешал беседовать.

– Давай поговорим серьезно, Ула. Ты знаешь, что в отличие от отца я не любительница читать нотации…

– Только этим и занимаешься.

– Придержи язычок. Я по-матерински предостерегаю тебя. Ты хороша собой…

– Не просто хороша, а красива. Так твердит твой Пер.

– Тем более надо беречь свое достоинство. Дурнушке опасаться нечего, если она и оступится – никто не поверит. Злословье липнет к таким, как ты. А вокруг тебя, я давно заметила, вьется рой ухажеров.

– Фи, как ты вульгарно выражаешься, ма. Не ухажеров, а поклонников.

– Ладно, поклонников.

– Еще точнее – обожателей.

– Так вот, будь с ними осторожна, не давай повода для сплетен.

– Примерно в таких же выражениях поучал меня отец. Только он добавил: не запятнай славный род Капулетти. Можете не беспокоиться, не такая уж я дура. И замуж выйду за вашего любимчика Пера. Сказать тебе честно, мне вообще все равно, за кого выходить. Все они в нашей компании на одно лицо – самовлюбленные, холеные, как пироги слоеные.

– При чем тут пироги?

– Слоеный пирог возьмешь в руки, он и рассыпается.

Мать покачала головой.

– Ты у нас с детства любила мудрствовать.

– Ничего не поделаешь, вы же меня объявили вундеркиндом, вот я и напрягла свой умишко. От меня все вечно ждали какой-нибудь выдумки, чтобы можно было восхититься: ах-ах, какая девочка, вы только послушайте, что она говорит.

– Ты и была вундеркиндом. В шесть лет решала уравнения, как орешки щелкала. А в пятнадцать дед ухитрился втолковать тебе свое суперисчисление, которое и взрослым-то нелегко уразуметь.

– Видишь, а ты сетуешь, что я не сдала зачета.

– Так то было в детстве, теперь ты, признайся, ходишь в середнячках. Впрочем, не всем Капулетти быть гениями. Я хочу, чтобы ты разумно устроила свое будущее. И Тибор будет рад, он души не чает в Пере.

– Сделаем приятное и моему братику, чего нам стоит! – с ехидством сказала Ула. Мать погрозила ей пальцем.

В наступившей тишине четко прозвучало очередное сообщение телекомментатора. Он рассказывал о достижениях экспериментальной агролаборатории в Северном нагорье. Впервые удалось вырастить в этом суровом климате, в зоне мерзлоты теплолюбивые маки. Камера показала горный склон, усеянный нежными пурпурными цветками с черными крапинками. Это пламенеющее колышущееся полотно эффектно контрастировало с убеленными снегом вершинами, видневшимися на заднем плане. Благодаря скраденному расстоянию красное и белое, символы полярных ликов природы, мирно соседствовали на экране, создавая ощущение внутренне напряженной гармонии.

– Как ты думаешь, мама, – неожиданно спросила Ула, – может мата полюбить агра?

– Безумная мысль! Почему она пришла тебе в голову? – Мать пытливо заглянула в глаза дочери.

– Сама не знаю. Эти маки так восхитительны!

– Даже не знаю, что тебе сказать. Агры тоже, конечно, люди, но между нами пропасть. О чем ты могла бы говорить с агром, как объясняться в любви – с помощью апа?

– Я не о себе, мама.

– Разумеется. Ты спросила, я и рассуждаю. Кроме того, есть ведь и такое понятие, как профессиональная гордость. Мы, Капулетти, никогда не были снобами, но не забывай, что матам сама природа судила быть первыми среди равных. Мы делаем самое важное, на что никакой другой клан неспособен. Пятьсот лет…

Ула взглянула на экран. Маки исчезли, теперь там мчались всадники, и все они, стройные, широкоплечие, с широкими скулами и синими глазами, походили на Рома. Она встряхнула головой, отгоняя наваждение.

– Ладно, мама, забудь об этом.

Из передней донеслось хлопанье дверей, громкие голоса, в комнату шумно ввалился Тибор с приятелями.

– Послушай, сестренка, – закричал он с порога, – Пер не может без тебя и дня прожить. У нас была блестящая перспектива на вечер. Но этот влюбленный красавчик до того надоел своим нытьем, что пришлось воротиться. Приголубь его, не то он совсем раскиснет!

– Что за лексикон, Тибор! – возмутилась мать.

– Прошу прощения, синьора Капулетти, это все пагубное влияние улицы. – Он сделал шутовской поклон, а затем подхватил мать на руки и стал кружиться по гостиной, не обращая внимания на ее протесты. Все привыкли к сумасбродствам Тибора. Ула скомандовала роботам подать ужин, и началось веселое застолье.

Пер глаз не сводил с Улы и был окрылен тем, что на этот раз она держала себя с ним не с обычным своим капризным кокетством, а отзывчиво и ласково. За полночь разгоряченные молодые люди отправились гулять в соседний парк. Тибор заявил, что он не намерен терять даром оставшееся до утра время, и торжественно поручил Перу проводить сестру домой. Они долго ходили по пустынным аллеям, опавшие листья шуршали под ногами, в лунном свете лицо Пера приобрело особую одухотворенность, он вдохновенно говорил о своих чувствах, Ула была заворожена его изящными и отточенными формулами; повинуясь порыву, она поцеловала своего нареченного.

А потом, когда после долгого прощания у подъезда Пер ушел, из темноты навстречу ей шагнул Ром. Ула не видела его лица, но сразу узнала по фигуре.

– А, это ты, – сказала она устало, не удивляясь, словно ждала этого позднего посещения.

Заверещал ап, и сердце Рома дрогнуло. Тысячу раз на протяжении томительного караула у ее дома он переворачивал на губах те единственно верные слова, которые должен был сказать Уле. Не надеясь встретить мгновенный отклик, он и не ждал такого холодного безразличия. А тут еще проклятие разноязычности. Ром совсем растерялся.

– Я проходил мимо твоего дома… – начал он неуклюже.

– И решил заглянуть на огонек, – закончила она за него язвительно. – Ты всегда прогуливаешься в нашем районе в предрассветный час?

Ром вспыхнул от стыда.

– Ладно, – сказал он грубо, – не задавайся. Конечно, я здесь не случайно. Мне хотелось с тобой поговорить.

– О чем?

– Обо всем на свете.

– Что ж, говори, я слушаю.

– Как-нибудь в другой раз. Уже поздно.

– Вот именно. Ты давно сторожишь меня?

Он кивнул.

– И видел, как мы выходили?

– Да. Кто эти парни?

– Мой брат Тибор и его приятели.

– А тот развязный херувим?

– Не смей отзываться так о моих друзьях!

– Извини.

– Его зовут Пер.

– Пер, – повторил Ром, – и имя у него приторно-красивое. Мне он не понравился.

Она надменно усмехнулась.

– Важно, что он нравится мне.

– Это невозможно, – возразил Ром нарочито безапелляционным тоном. – Такая девушка, как ты, не может быть благосклонна к этому лощеному субъекту. – Не отдавая себе отчета, он пытался вывести ее из состояния оскорбительного равнодушия. И достиг цели. Улу передернуло. Она шагнула вперед, так что они оказались лицом к лицу, и, в упор глядя на него злыми глазами, выговорила звенящим от напряжения голосом:

– Уж не ты ли будешь указывать, с кем мне водиться?

– Я! – ответил Ром и прикоснулся губами к ее губам. В тот же миг Ула с силой ударила его по щеке. Переполненная негодованием, она секунду искала слова, чтобы ущемить его побольнее, и нашла их:

– Наглый агр!

Ром и бровью не повел. Он улыбался. Тогда Ула еще раз его ударила.

– Уходи отсюда и не смей преследовать меня!

Ром отрицательно покачал головой.

– Я расскажу Тибору, и тебе не поздоровится.

Он пожал плечами.

Ула ударила его в третий раз.

Ром продолжал улыбаться.

Плача от бессилия и досады, она повернулась и пошла к дому. И опять Ром испытал то ощущение невозвратимой потери, с каким глядел ей вслед в бухточке.

– Еще секунду. – Надлом, прозвучавший в его голосе, заставил ее остановиться.

– Слушай, Ула, я несколько раз объясниться… что-то понимание… жизнь в переломе… Меня ослепили… Могу не без тебя…

Ей стало страшно от этого бессвязного лепета. Страшно и безумно жаль его. Уж не свихнулся ли окончательно этот странный парень, и не она ли тому виной? Кляня себя за бессердечие, Ула пыталась вникнуть в смысл этого бреда, если в нем вообще был какой-то смысл. И вдруг осознала, что происходит: ап молчал, Ром изъяснялся на ее родном языке.

Это открытие безмерно ее поразило. Ула ощутила, как волна сочувствия, сострадания, симпатии заливает все ее существо. А Ром, исчерпав запас выученных им формул, повторял самую важную, венчающую его признание:

– Люблю тебя! Люблю тебя! Люблю тебя!

Ула не могла выговорить ни слова из-за душивших ее слез. Она взяла Рома за руку и его ладонью ударила себя по щеке так сильно, как только смогла. Ром, застигнутый врасплох, не сумел помешать ей. Он отдернул руку, приложил ладонь к сердцу и замер, потрясенный.

А Улы уже не было. Скрипнули двери, в последний раз мелькнуло ее белое платье.

«Какой смешной, – думала Ула, пробираясь в свою комнату, – он выучил формулы, которые каждый мат знает с годовалого возраста!»

«Как хорошо жить на свете, – думал Ром, – и какая это замечательная штука – знать математику!»