- -
- 100%
- +
– Вася… Вася! – непроизвольно вырвалось у Кузьминичны, и котик подбежал к ней.
Что-то защемило от жалости в душе у Кузьминичны и она, погладив котика, сказала:
– Пойдём, милый… Пойдём со мной, Вася!
И котик, изредка мяукая, отправился за ней следом; сначала шел до самого дома, а у подъезда остановился в нерешительности.
«Что про людей говорить?!.. Коты и те разные: один вежливый – никому дорогу не перебежит, другой вроде ноль внимания, а близко подойдёшь, так и норовит, как назло, перед носом твоим проскочить!.. И неприятно, если он чёрный, – рассуждала Кузьминична, стоя у двери. – А этот котик воспитанный!.. Вася… Василёк!»
Кузьминична ласково поманила котика. Он юркнул в подъезд за старухой следом и с того дня стал у неё жить.
Младшая дочь, услышав впервые, как мать кличет котика, с удивлением взглянула на Кузьминичну и спросила:
– А ты чего так его назвала?
– Что – плохо?! – ответила она, поглаживая котика.
– Да как-то… не очень… – неуверенно произнесла дочь – ей вдруг показалось, что имя умершего брата не совсем подходит для домашнего кота. Кузьминична догадалась, о чём могла сейчас думать её дочь и, тяжело вздохнув, выпустила котика из рук, приговаривая:
– Иди, Вася… гуляй, милый!
После этого она замолчала, будто задумалась о чем-то своем, а затем произнесла тихим, чуть виноватым голосом:
– Для меня сызмальства все коты Васьками были… А этого я на улице… нечаянно так кликнула – он отозвался… И приглянулся мне. Что ж делать, видно, судьба так теперь его кликать.
– Да ничего… – ободрила Кузьминичну дочь. – Всё нормально, мама. Если откликается, так и называй!
Кузьминична продолжала звать дымчатого кота Васькой, а он стал у неё настоящим любимцем и скрашивал ей не слишком радостную жизнь.
Васька оказался самостоятельным котом. Кузьминична выпускала его с весны по осень на улицу, иногда даже на ночь. Утром или в полдень она выходила на балкон, медленно и протяжно его окликая:
– Ва-ся… Ва-ся… Ва-ся…
Дисциплинированный кот появлялся чаще из подвала. Тогда Кузьминична спускалась во двор и там, рядышком с Васькой, отдыхала на скамеечке, а после возвращалась с ним домой.
В одну ночь шёл дождь. Гулко постукивали капли по карнизам и отливам, где-то рядом жалобно мяукал котёнок, часто и настойчиво. Послышались соседские шаги над головой. Кузьминична ещё не спала, поэтому заволновалась, но вспомнив, что Васька остался дома, успокоилась.
Дождь стучал монотонно, а котёнок продолжал мяучить, почти без пауз.
С верхнего балкона раздался грубый мужской голос:
– Пошел на хер!.. Будешь мне мя́укать!
Ругань соседа Кузьминичну не удивила, зато последнее слово, произнесённое с ударением на первом слоге, прозвучало для неё непривычно.
Ночной дождь не утихал и старухе не спалось. Поблизости, с резким шумом от тормозов, остановились автомобили; захлопали двери, загалдели молодые голоса и в них потонули все прежние звуки, включая монотонный перестук дождя и мяуканье котёнка. Галдели долго и непонятно о чем, мешая ругань с придурковатым смехом. Звучащие в ночи голоса казались Кузьминичне громкими и неприятными.
«Когда-то люди здесь по ночам пели, – вспоминала старуха, – а сейчас один мат да визг стоит…»
Незаметно стало стихать и Кузьминична заснула.
Погасли ночные фонари – приближался рассвет; где-то прошла пьяная компания, пытаясь затянуть какую-то песенку, однако сил на неё уже, видимо, не оставалось – она у них заглохла и вскоре настала предрассветная тишина, которая успокоила улицы, бродячих пьяных и бездомного, продрогшего от дождя котёнка.
Проснулась Кузьминична от шума. Сверху доносилось топанье ног от беготни по комнатам и раздавались голоса. Она быстро смекнула, что там происходит: сосед громко домогался пастушки, а та ему не давалась.
– Тьфу, вас к бесу!.. Спать старухи не дают!.. Уж не знаю, куда от вас скрыться… – ворчала она, вынужденная выслушивать сумеречные приставания соседа к жене.
И Кузьминична вдруг вспомнила как сосед, ещё не так давно, громко беседуя по телефону с мамашей-торговкой, упрашивал её с мольбой в голосе прихватить с собой что-нибудь вкусненького: «Мам, колбаски хочу… Колбаски!.. Привези хорошей колбаски, мамуля!»
«Паскудник!.. Колбасу у мамаши с лаской просил, – подумала Кузьминична, – а с женой, как с потаскухой обращается…»
– Дай… дай сиську!.. Так не хочешь?! – слышался голос соседа. – Дай, кому говорю… Сиську хочу!.. В грудь, сука!
Соседская парочка ещё некоторое время бегала по квартире и шумно возилась, а затем всё-таки утихомирилась на брачном ложе. Кузьминична вздохнула с облегчением, но сон расстроился, и она бормотала, ворочаясь в постели:
– Истинное слово – распутник… скотина…
Так Кузьминична и жила, слыша надоедливый топот соседских ног, брань и ссоры, где водка и интим были главными катализаторами бурных семейных процессов.
– Весь в папу пошёл… – обычно говорила в таких случаях Кузьминична, вспоминая слова своего сына. – Одно на уме – нажраться, а с похмелья над пастушкой поизмываться да понасильничать.
Иногда становилось тихо – соседи, словно куда-то исчезали, но таких дней, когда она могла отдохнуть от шума, было не так много.
Телевизор Кузьминичне разонравился, а когда-то любимые сериалы давно её не привлекали.
– Одни хихоньки да хаханьки кругом, – недовольно замечала она. – Только глаза устают и душа стынет от убийств этих… и срамоты одной!
Теперь она больше любила своего Ваську и радовалась, что у неё есть такой умный и ласковый кот. Но однажды весной, после прогулки, кот не вернулся домой и Кузьминична забеспокоилась: «Неужто сбёг?!.. Не может быть – Васька у меня ни такой!.. А, может, кака сладка кошечка его к себе приманила, а?»
Прошёл ещё день, но кот всё не появлялся. И Кузьминична уже устала звать его, уныло повторяя с балкона:
– Ва-ся… Ва-ся… Ва-ся…
А ближе к вечеру, выйдя во двор, узнала от знакомой тётки, что в соседнем дворе лежит мёртвый котик. Кузьминична тут же отправилась на то место и обнаружила там своего пропавшего Ваську с пробитой головой.
Погоревала она по погибшему котика, а затем положила его в пакет и отнесла к себе домой. Там Кузьминична нашла большую картонную коробку из-под обуви, уложила в неё Ваську, перевязала коробку лентой и собралась хоронить любимого кота.
Она позвонила младшей дочери и попросила внучка занести ей небольшую лопатку.
Внук принёс детскую металлическую лопатку, которая хранилась у них дома со времен его недалёкого и беззаботного детства.
– Бабуля, ты, что в детский сад собралась?! – пытался подшутить над ней внучок. – В песочнице поиграть захотелось?
У дочерей Кузьминичны были только сыновья. Этот, самый молодой её внук, вниманием бабушку не баловал, впрочем, как и остальные. Навещал бабушку редко и ей бы радоваться, что он к ней заглянул, но старуха выглядела насупленной.
– Кота собралась хоронить, – сурово проговорила Кузьминична.
– Какого кота?! – с улыбкой спросил внучок.
– Кота моего – Ваську… Забыл, что ль?! – пробурчала старуха. – Вон, в коробке лежит!
– Сдох?!
– Убили, убили котика… радость мою… Негодники! – жалостливо и одновременно с недовольством произнесла Кузьминична, а затем спросила внучка: – Пойдёшь со мной котика хоронить?
– А чего его хоронить?! – удивился внучок. – Взяла да отнесла на мусорку… Хочешь, я коробку прихвачу?
Кузьминична обиделась на внучка, но вида не показала, лишь проговорив:
– Ладно, иди уж… Без вас справлюсь.
– А лопата зачем? – непонимающе спросил внучок.
– Зачем… зачем, – продолжала бурчать Кузьминична с серьёзным выражением на лице. – Червей копать… На рыбалку собралась – вот зачем!
Внучок юмор понял, но только скривил губы и ушёл.
– Правильно старики говорили – дай, Бог, детей да в них толк!.. А толку нет – не жди ничего хорошего! – произнесла она, когда внучок удалился.
После этих слов Кузьминична умолкла. Она присела и о чем-то задумалась, но размышляла недолго. Перед тем как встать с кресла, усмехаясь, сказала невесело:
– Разболталась ты сегодня, старуха… Разошлась… разошлась, будто молодуха!
5
Когда Кузьминична только перебралась на другую квартиру в их же доме, то не предполагала, что там будет более шумно, чем на старом месте.
Под окнами у неё располагался тенистый палисадник из уже разросшихся деревьев и кустов. А жильцы дома хотели больше солнца, поэтому по их требованию оградку у палисадника снесли, кусты выстригли, деревья спилили, оставив для красоты лишь одну сиротливую берёзку.
Стало светлей, зато шум теперь проникал не только из своего, но ещё из ближних дворов. И Кузьминична очутилась, таким образом, в эпицентре дворового шума, где слышались громкие людские голоса, непотребные выкрики, надоедливое чавканье проезжающих автомашин и прочие раздражающие звуки.
Когда всю скамеечку у подъезда занимали пожилые тётки и старухи, то Кузьминична во двор не выходила, а сидела на балконе и до неё доносились их разговоры.
Через двор, мимо женщин, прошли две молоденькие особы, и тётки, провожая девушек заинтересованными взглядами, сейчас их обсуждали.
– А эти… прынцессы… откуда? – спросила одна из них, самая молодая.
– С нашего дому… с крайнего подъезда, – проговорила старуха из соседнего дома, – студенточки, кажись…
Она хихикнула – усталые от жизни глаза у неё ожили, и старуха, улыбаясь, заговорила слегка приглушённым голосом:
– Видала этих девок… недавно в аптеке. Плизервативы покупали… ароматные… с душком банана и клубники – цельными пачками… Всё скупили, что там было!
– А куда им столь?
– Как куда?! – не стирать же их…
– Всю стипендию на них, чай, потратили… Да, нынче жизнь другая!.. А жить-то сладко хочется, вот и прихватывают, чем могут!
– Ишь, вырядились… соски! Всё задрали… До самых пупков – прости, господи!
– У них там притон, что ли? – спросила та, что помоложе.
– Изба-читальня, – засмеялась старуха, стыдливо прикрывая рот, – кажду ночь почитатели на машинах приезжают – шум-гам один… Спать не дают!
– Да… дела, – строго произнесла молодая тетка, видимо, самая авторитетная, а остальные, разом умолкнув, приуныли.
В глубине двора, вокруг стола, где раньше забивали «козла» мужики, нынче уже усопшие, собралась весёлая компания далеко не юных жителей из ближних домов, похоже, безработные.
«Алкаши, кажись…» – вглядываясь в ту сторону, подумала Кузьминична.
Компашка что-то шумно обсуждала, иногда взрываясь смехом.
Старухе было непонятно, чему они радуются. Редкие, человеческие слова тонули в мате, и среди этого гвалта она уловила лишь упоминание о каком-то Андрюхи. Потом послышалось что-то более членораздельное, и Кузьминична догадалась, что они выясняют, у кого из них высшее образование – оказалось, что у половины.
Особенно громко, с каким-то радостным надрывом, словно желая известить об этом всю округу, кричала молодая на вид особа – единственная женщина в этой странной компании.
«И сколько их… вот таких… в эти часы? – со вздохом подумала Кузьминична. – И не только здесь, а у нас – повсюду!»
И ей почему-то стало страшно… Кузьминичне почудилось, что когда-нибудь такие вот люди неожиданно нагрянут со всех сторон, ворвутся не только в её квартиру, их дом, но заполонят собой всё вокруг… И начнут что-то требовать, и угрожать!.. Кузьминична перепугалась от этих мыслей и убралась с балкона, чтоб ничего больше не видеть и успокоиться.
На балкон она вернулась, когда противная компашка куда-то исчезла; пожилые тётки у подъезда разошлись, и на скамеечке расположился старичок. Однако в одиночестве он прибывал недолго. Скоро к нему подсел бритоголовый, подпитой парень хулиганистого вида. Он, испытывая потребность в собеседнике, начал что-то рассказывать старичку про свою жизнь, размахивая руками и беспрестанно при этом ругаясь.
Благообразный старичок, который годился ему в дедушки, молчал и внимательно слушал матерщинника. Кузьминична, напротив, не могла разобраться в потоке брани, но по выражению лица старика ей показалось, что тот, не в пример ей, всё прекрасно понимает и даже сочувствует бритоголовому. Она удивилась этому, как некому нелепому видению, и замахала руками, будто отгоняя что-то нехорошее от себя.
– Небось, такой же… страшилище бритоголовое… убил моего Ваську, а я тут их ещё слушаю, – проговорила Кузьминична.
Обозлившись, она удалилась с балкона и не выходила на него целую неделю, пока не позабыла про всё увиденное.
Соседи сверху вроде бы успокоились, хотя топот не переставал раздаваться над головой Кузьминичны, но ссоры поутихли, и она стала замечать, что жизнь в соседской квартире временами замирала, будто соседи исчезали из неё на несколько дней.
«Может, где работают… посменно? – посчитала старуха, обнаружив перемены. – И где же?!.. Интересно… Наверное, торгашами, а, может, охранниками. Сейчас все такие в них подались!»
В том, что сосед сверху годится только в сторожа или охранники, Кузьминична не сомневалась, а вот пастушка, по её мнению, на эти роли не подходила. Но после непривычного затишья, наверху опять начинали шуметь. Иногда там раздавался весёлый голос пастушки и её смех. Чуткой Кузьминичне неожиданный смех показался каким-то нарочитым и даже немного дурашливым.
«Чу́дно как-то – неужто у них любовь такая?!» – подумала Кузьминична про повеселевшую пастушку и, сравнивая свою жизнь с чужой, неожиданно произнесла: – А что у меня было весёлого?
Она размышляла, но быстрого ответа не находила.
«Разное бывало… – вспоминала она свою молодость. – Любила ли я?.. Наверное… И дети у меня всё-таки, а дети… дети и есть любовь… А у них?!.. А у них пусто – вот всё и бесятся, никак не перебесятся…»
На днях она случайно встретилась с пастушкой в подъезде. Соседка прошла, не поздоровавшись, но Кузьминична этому не удивилась. Её лишь поразило, что мимо неё снова промелькнуло какое-то бесформенное, безглазое существо с пухловато-красным лицом, лишённым всякого выражения.
Кузьминична, вновь озадаченная увиденным, неспешно поднималась и рассеянно бормотала себе под нос:
– Молочка с булочкой, а дурачок с дурочкой… а дурачок с дурочкой…
Дома старуха призадумалась.
«Кто они мне? – да никто! – удивлялась она и мысленно себя ругала. – А я о них всё раскумекалась – дура старая!.. Мне о своих внуках полагается думать, об их жизни…»
Кузьминичну часто посещали разные мысли о жизни, но были они не слишком радостными. Утром, просыпаясь, она испытывала необъяснимое, тягостное ощущение от одиночества и безысходности, словно старуху придавило тяжелым камнем, не давая ей вздохнуть и наполнить душу хотя бы маленькой радостью.
Старшая дочь, что жила в другом конце города, заглядывала редко. Младшая, проживавшая рядышком, не оставляла её без внимания и Кузьминична это ценила. Внуки мужского пола, бабушки не сторонились, общались с ней от случая к случаю, но тяги к себе она в них не замечала. Оставалась, правда, ещё внучка Люба от неудачного брака умершего сына.
Раньше, когда она была совсем маленькой, Кузьминична общалась с девочкой и не чаяла в ней души, но внучка уже давно уехала с матерью в дальние края и отношения их прервались.
Кузьминична изредка корила сына за то, что тот совсем забыл про свою дочь, а сама, надеясь на лучшее в будущем, даже пыталась что-то предпринять, но у неё ничего не получалось – сын умер, а родители бывшей снохи куда-то переехали и последняя ниточка оборвалась.
На днях, прогуливаясь по улице, она обратила внимание на моложавую женщину в джинсах и кожаной куртке, которая шла с девочкой, возможно, внучкой. У девчушки забавно, как ро́жки, торчали вверх короткие косички, и она, не умолкая, что-то щебетала.
Кузьминичне не нравились женщины в джинсах, особенно, немолодые, но у стройной дамы были тёмные, некрашенные волосы, а джинсы красиво облегали не толстую и ещё упругую на вид попку.
Кузьминична решила, что, наверное, ошиблась и ей повстречались не бабушка с внучкой, а, скорее, мама с дочкой. Но девочка, которая недавно встала на ноги и сейчас училась говорить, вдруг громко произнесла:
– Баба, ты кака!
– Сама ты кака… – равнодушно проговорила уже теперь очевидная бабушка.
Девочка задумалась, а затем всё так же громко и без обиды сказала ей в ответ:
– Нет!.. Ты, баба, большая кака!
– Меня не трогает, что ты говоришь!.. И что ты думаешь… – безразличным тоном ответила бабушка в джинсах.
Привычная и чем-то однообразная одежда делала её безликой, и Кузьминична решила разглядеть женщину поближе. С этой целью она обогнала еле плетущуюся парочку и попыталась взглянуть на молодую бабушку, но та неожиданно отвернулась от неё, и Кузьминична, словно спохватившись, подумала в эту секунду про свою внучку: «Что с Любаней?.. Как она?!»
И только от этой мысли у старухи радостно вспыхнула душа о далёкой, но всё-таки любимой внучке, названной её именем. Однако радость быстро погасла, сменившись тревожной тоскливостью, и она, вспомнив про свои прежние, неудачные попытки увидеть внучку, загрустила.
6
Когда был жив сын, Кузьминична говорила ему: «Съездил бы к дочке – проведал, а потом погостить к нам пригласил или привёз с собой, что ли…»
Она, дожидаясь ответа, смотрела на сына, а тот застывал с мученическим выражением на лице, морщился, скрежетал зубами, затем отмахивался от неё руками и начинал орать: «Да, ты знаешь, сколько надо денег… Знаешь?!.. Уйма!.. Куча денег!»
Времена настали тяжёлые, а пьющий сын хотя и работал, но заработки имел неважные, и Кузьминична умолкала, будто соглашаясь с ним. Нынче, когда после смерти сына прошло немало времени, а связи с родственниками его бывшей жены оборвались, Кузьминична всё ещё сохраняла надежду увидеть внучку Любу.
Школу Любаня закончила через два года после смерти отчима и теперь часто слышала от матери:
– Тебе, Люба, жизнь надо устраивать, а у нас на отшибе ни учёбы, ни работы, ни женихов путёвых – так что поезжай к бабушке с дедушкой… Там хоть не столица, зато с этим делом всё лучше… И не одна будешь – родня под боком!
Дочка послушалась её и отправилась туда, где родилась и жила в раннем детстве. Оказавшись в родном городе, поселилась у родителей матери, чему те, поначалу, были несказанно рады. Но когда общительная внучка перезнакомилась с немногочисленными дворовыми сверстниками, стала гулять допоздна, а ещё и покуривать в подъезде с соседским парнишкой со второго этажа, в чём старики случайно убедились собственными глазами, то после увиденного несколько приуныли.
«Курит, значит, может выпить винца или водочки… А выпьет – там, глядишь, и до греха недалеко!» – просто рассуждали бабушка с дедушкой, умудрённые жизнью.
Учиться Люба не торопилась, чем ещё больше озадачила стариков, а вот с работой определилась легко – спустя месяц отправилась на кондитерскую фабрику.
– Сладких мест у нас сейчас нет, – сразу же предупредила её полноватая, суровая на вид тётка в отделе кадров и, бесцеремонно разглядывая юную посетительницу, добавила: – Требуются подсобные работники в цеха и уборщицы в административный корпус, – тут она замолчала и, заметив, нерешительность на лице Любы, внешне чуть смягчилась и сказала слегка подобревшим голосом: – Для начала лучше в цех – в подсобные… А потом проще в фасовщицы, например, или конфетчики перейти, если понравится.
Люба долго не размышляла. Тётка-кадровик, ещё недавно не слишком ласковая, внушала ей доверие, поэтому она согласилась с её предложением и через две недели вышла на работу.
С нехитрыми своими обязанностями она освоилась быстро, но в цеху по производству печенья, где работала Люба, к ней стал приставать один ещё молодой и, как выяснилось, женатый мужчина, избалованный в чисто женском коллективе чрезмерным к себе вниманием, и, видимо, уже окончательно им испорченный.
Похотливый слесарь-механик пытался при случае за что-нибудь её ухватить… И всё время звал Любу в раздевалку, за шкафы, где обещал дать что-то ей пососать, при этом странно и глупо улыбался, как ненормальный.
«Что я ему, прошмандовка какая? – удивлялась она. – А, может, он просто маньяк?!»
Время шло, слесарь-механик не унимался и девушка призадумалась: «И чего он ко мне прилип?.. Вон, технолог в цеху, совсем молоденькая, только после института – он же к ней не пристает?!.. А если я из подсобных, значит, можно?.. Можно лапать… гадости разные говорить – так, что ль?!»
Люба терпела, думая, как ей лучше отвадить от себя этого наглого, противного типа, и устав от приставаний, пожаловалась ребятам со двора:
– Достал один женатый придурок – проходу от него нет!
Ребята пообещали ей уладить этот вопрос и как-то после смены, подкараулив приставалу, поговорили с ним по душам, но бить слесаря-механика на первый раз не стали, решив, что пока хватит словесного внушения.
После разговора с приятелями Любы, приставала уже обходил её стороной и всё реже попадался девушке на глаза. А вскоре она перешла работать фасовщицей в конфеточный цех и позабыла про эту неприятную историю.
Однако на этом Любины злоключения не прекратились. И на новом месте у неё возникли проблемы со старшим мастером, которую многие звали за глаза стервой в мармеладе. Уж чем она не угодила ей и за что та невзлюбила Любу, разбираться девушке не хотелось, как, впрочем, и прибегать к помощи знакомых ребят из своего двора в непростых женских отношениях… Она просто уволилась с фабрики, когда ей всё это надоело.
Однажды, в поисках новой работы, неуживчивая Люба оказалась в малознакомой части города и, бросив случайно взгляд на старую женщину, стоящую около овощной палатки, признала в ней отцовскую мать – ту самую любимую бабушку из уже далёкого детства. Она приблизилась к ней и с удивлением спросила:
– Баба Люба?!.. Вы, баба Люба, да?.. Вы, меня узнаете… узнаете?!
Женщина вздрогнула и, обернувшись, посмотрела на неё с чуть испуганным видом, а затем, вглядевшись в девушку, вдруг вся засияла, причитая:
– Батюшки мои!.. Неужто Любаня?!.. Люба, внучка моя… Любаня, милая!
Радостная Кузьминична бросилась обнимать и целовать свою единственную внучку.
Уже потом, в квартире Кузьминичны, они пили чай и вели неторопливую беседу. Бабушка расспрашивала Любу обо всем. Ей, после стольких лет разлуки, очень хотелось знать про внучку всё. И дошла очередь поговорить о том, как она очутилась здесь.
– Мать отправила, чтоб кавалеров у неё не отбивала, – не то шутя, не то серьёзно сказала Люба, лукаво улыбаясь, но заметив непонимание на лице бабушки, уже через мгновение заговорила рассудительно: – Я же не маленькая – всё вижу… Ей свою жизнь устраивать надо, замуж выходить, а тут я рядом – одна забота да помеха!.. Я на неё не в обиде… В нашем городке всё равно делать нечего, особенно, молодым!
– Как же нечего?! – удивлялась Кузьминична, глядя на внучку. – Люди везде живут… Россия-матушка большая, потому-то со всем разом не справляется… А где родился, там, говорят, и пригодился!
– А я здесь родилась, – вздёрнув носик, задорно отвечала Люба, – разве ты забыла?
– Как забыть, Любаня?! – всплеснула руками Кузьминична. – С Васькой… тоись отцом твоим, в роддом за тобой ездила… Как же такое забыть – ещё как помню!
Радостная, полудетская улыбка неожиданно исчезла с лица девушки, и Люба, став задумчивой, негромко и с грустью произнесла:
– Родилась-то, родилась да не слишком, видно, пригодилась…
Они на время умолкли, и Кузьминична, ласкова заглядывая в лицо внучки, подбадривала её:
– А ты, милая, не робей… Сказывай, Любаня, сказывай!
И Люба рассказала ей, как поступила на кондитерскую фабрику, про свою подсобную должность и работу в цеху, и даже про приставания к ней со стороны, как выразилась она, женатого и похотливого слесаря.
– Только этот придурок отстал, как другие неприятности начались, – говорила обиженно Люба. – Я в фасовщицы перевелась, а там мастерица придираться стала… Тоже проходу не давала. Даже не знаю, на что ей сдалось это?!.. Разок с ней повздорила, так она потом на меня так взъелась, что из цеха пришлось уйти!.. Вот теперь с фабрики уволилась – другую работу ищу…
Бабушка с внучкой замолчали и призадумались.
– Учиться тебе надо, Люба – успеешь ещё наработаться, – первой заговорила Кузьминична, нежно коснувшись внучкиного плеча.
– Учиться?!.. Учиться всю жизнь можно, а личную жизнь надо щас устраивать, – произнесла Люба уверенным голосом, а затем, будто размышляя вслух, добавила: – А для чего учиться, чтоб потом с дипломом безработной стать?!.. Да ещё за свои деньги!.. Такие нынче в супермаркете на кассах сидят или в конторе на клаве стучат… Не хочу!
– Смотри, Любаня, думай – тебе жить, – поучала Кузьминична внучку, – а знания – это не камни за пазухой носить – они не в тягость… А потом, глядишь, и пригодятся!