Журнал «Парус» №87, 2021 г.

Георгий КУЛИШКИН. Топа, сын Даши. Короткая повесть

Перво-наперво, переоборудовав приватизированное на ваучеры коллектива ателье в магазин, Вадимыч отказался от услуг пультовой милицейской охраны. В печенках уже сидели ночные побудки после срабатывания сигнализации, вояжи на милицейском «бобике» из дому в ателье, открывание никем не тронутого помещения и контрольные обходы, во время которых патрульные совали нос к полкам готовой продукции, намереваясь выцыганить, в благодарность за неусыпную службу, что-нибудь из дефицитного. Ни разу за многие годы побудка не соответствовала реальной краже либо покушению на оную — и невольно закрадывалась мысль: а не корыстные ли это проделки самой охраны?

Пока ателье принадлежало государственной конторе, договоры с милицией заключались дирекцией на обязательной основе, без участия заведующего. Но вот он, Вадимыч, сделался собственником, и запрос о сотрудничестве на бланке МВД поступил конкретно к нему. «О, ребята, кого-кого, а уж вас-то мы знаем!» — мелькнуло у Вадимыча в голове. И он вежливо отказался.

Потом еще дважды приходили новые бумаги, со всё более настоятельным предложением услуг. Затем явился и уполномоченный — прозрачно намекал на возможные неприятности. Но Вадимыч остался непреклонным.

Звать его так, по отчеству, — уважительно и как-то по-домашнему, — девчата-сотрудницы стали чуть ли не с первого появления в ателье. Был тогда он совсем еще молодым парнем, не умел командовать — просто хмурился, будучи чем-то недоволен, и брался исправлять напортаченное кем-нибудь из вязальщиц своими руками.

Словцо «хозяин» в отношении тех, кто формально всего лишь заведовал, бытовало в народе неспроста. Ведь такой человек, «шеф» и «балабус», делал, по сути, всё основное — «слева» доставал сырье и туда же, «налево» сбывал неучтенную продукцию. При этом каждый из задействованных в деле получал свою долю. А вот рисковал свободой и нажитым добром он один. Наверное, поэтому все в ателье, не возразив ни словом и не торгуясь, уступили Вадимычу однажды свои ваучеры, сделав хозяина названного — владельцем. И никто не ушел.

Товар, который с руками отрывали на сторону, им куда как выгоднее было продавать самим. Вот и решили из ателье, расположенного на центральной улице, сделать магазин, а производство — несколько вязальных машин — переместить на базу строителей. Те в накатившей экономической неразберихе первыми остались без заказов и сдали в аренду помещение — то, которое раньше всех прочих оказалось ненужным. А именно — зал собраний.

Вадимыч молча отдирал пришпандоренные намертво к паркетным полам ряды кресел. Нанятая бригада, следуя его примеру, тоже упиралась на совесть. Затем они выдолбали пробоину в стене, через которую краном подали с улицы на второй этаж тяжеленные машины. Закладывая пробоину, Вадимыч опять же первым взялся за мастерок. Так, никем не помыкая и почти не делая распоряжений, трудяга-шеф в считанные дни перебазировал и заново запустил производство.

Пошла работа. Первым открытием для Вадимыча стало то, что, оказывается, самым дорогостоящим в процессе организации магазина станет товар, представленный на полках и стойках с плечиками. Ведь там, под рукой у продавщиц, должны находиться все выпускаемые модели всех расцветок и отнюдь не по одной штуке в каждом размере. А еще его неприятно удивило, что деньги, истраченные на товарный резерв, становятся, по сути, навсегда замороженным вкладом. Ибо, продав что-то нынче, шеф и его команда завтра же с утра пораньше должны были заполнить точно таким же, как то, что ушло, все опустевшие ячейки.

Без малого год, подзатянув пояса, экономили на всем ради накопления магазинных запасов. А те, за счет появления новых моделей, разрастались и разрастались. Но вот в одно недоброй памяти утро хозяину позвонила Виктория, открывавшая магазин, и срывающимся голосом сообщила о краже.

Вынесли, а точнее сказать — вывезли (в руках такого количества не утащишь) всё подчистую. Решетку из арматурин, толстых, как большой палец Вадимыча, вырезали в оконце тыльной стены чем-то наподобие ножниц с электроприводом — таких, какие бывают у спасателей, что разбирают завалы. Стало быть, приложил руку народец умелый и оснащенный. Спокойно орудовали хлопцы, как у себя дома. И не захочешь, а вспомнишь прозрачные намеки уполномоченного из органов.

— Я без вас не решилась, — сказала Вика, с появлением Вадимыча немного пришедшая в себя, — но надо бы скорее в милицию!

— Тебе мало того, что уперли? Хочешь, чтобы мы еще и с ментами поделились?

— В смысле? — не поняла она.

— В том самом, — невесело ухмыльнулся хозяин, — что они не за этими, — указал на зияющее оконце, — помчатся, а полезут к нам на производство. С переучетом. А там у нас, сама знаешь, грехов, как на собаке блох. Скажем спасибо, если откупимся, отдав столько же, сколько здесь ухнуло…

Он никогда не умел облегчать душу, жалуясь кому-то на невезуху. Поэтому и супруге не сказал о неурядицах. В первую очередь — супруге. Зачем? Помочь она ничем не поможет, огорчишь попусту — и ничего больше. Уходил на пустырь, выкроенный у города большим треугольником железнодорожных путей, пустырь его детства, — и там бродил, выдыхая, изгоняя из себя, как похмелье, тяготы неудач.

Там же, вышагивая вдоль лысой супесной колеи, наезженной неведомо какими машинами (их никогда и никто тут не видывал), мараковал он, как станет выкарабкиваться из ямы, в которую только что угодил. И что предпримет, чтобы не подставиться еще раз. Для начала, конечно, замурует наглухо тыльное оконце. А к решеткам, глядящим на красную линию, добавит вязь из сваренных раскройных резаков, оставшихся после снятых с производства моделей. Шведскую резачную сталь, вязкую, тягучую, не перекусишь, как арматуру. Да и ячейки в дополнительной стальной завесе подгадать следует помельче — черта с два к ним тогда подберешься массивным клювом эмчеэсовских кусачек! Остаются уязвимыми только двери. Да, они из добрячего железного листа. И с шипами, под которые высверлены отверстия в стальной раме — не взломаешь, даже срезав шарниры петель. Но вот замки — замков, с которыми не справились бы умельцы, не существует. Если не перенять что-то из старинных уловок. Таких, к примеру, как засов, передвигаемый ключом с западающим клювиком…

Горечь от потери исподволь притухала, скрадывалась, уступая планам необходимых действий, а вместе с ними к Вадимычу возвращались привычное равновесие и бодрый настрой. Само собой пришло в голову, что обезопасить от возможных посягательств следовало бы и производственные площади. И подумалось, что, когда он управится там, самой незащищенной останется генеральная денежная заначка.

Сбывая партию продукции кому-то из оптовиков, он получал битком набитый пачками купюр пластиковый пакет, который привозил вечером домой, вываливая содержимое в картонный короб из-под купленного недавно кухонного комбайна. Скапливалось иногда столько, что короб переполнялся. Но бывало, что и полностью пустел — когда проводились закупки расходных материалов или когда раздавались конверты с зарплатой.

При всем при этом забраться в квартиру было куда как проще, чем в магазин или рабочий цех. «Слона-то я и не приметил!» — воскликнул про себя Вадимыч.

Нужно было без промедлений что-нибудь придумать. Но что? Городить и здесь решетки с засовами? И тем самым оповестить всю округу, что в доме завелось нечто ценное? Нет, он давно уже и твердо знал, что безопаснее всего носить большие деньги в самой затасканной сумке, а того лучше — в открытой авоське, завернутыми в старую газету.

Он бродил вдоль колеи — и думал, думал… Как на грех, днем дома никого нет: они с женой работают, сын то в школе, то на тренировке. А что, если… И тут к нему пришла мысль о собаке. О надежном, способном постоять и за себя, и за хозяйскую кубышку псе.

Тут, конечно же, ему не мог не вспомниться Гарик, бывший одноклассник и завзятый собачей, который обитал неподалеку, в частном секторе, приторговывая щенками. Разводил Гарик всё больше волкодавов.

— Себе планировал оставить. Еще одну пару планировал завести. Но если ты просишь…

Гарька не лукавил. Он со школьных лет отличался наивной, чем-то смахивающей на собачью, простотой. И одевался всегда во что-то ношеное, застиранное, — в чем было не жаль ходить за зверьем и обниматься с ним же.

Двор, истоптанный тяжелыми лапами, пустовал. Порознь, в отдельных вольерах сидели взаперти, недружелюбно поглядывая на визитеров, песьи папа и мама. Желая вывести идеального охранника — а на них как раз таки небывало разохотился тогда спрос — Гарька экспериментировал, следуя собственному замыслу и сводя породу с породой. Сейчас от алабая с родословной в полтора десятка колен и ничуть не менее родовитой сенбернарши у собачея из всего распроданного выводка оставалась одна-единственная девочка, которой, правда, в отличие от именитых родителей, не полагалось никакого паспорта. Ибо помесь, составившая ее кровь, не соответствовала ни одной из пород, признаваемых людьми. Будь ее отец кавказцем, она с гордостью звалась бы московской сторожевой, а так…

Однако формальная беспородность ничуть не уменьшала долгий перечень исключительных собачьих качеств.

— Психика — просто редкостная! — с чистосердечным сожалением — жаль отдавать! — делился Гарик. — Да, девка! А ты, как и все чайники, хотел бы пацана? Да, пацанов можно надраконить против всех соблазнов. Но на запах девчачьей течки он уйдет, как под гипнозом. И — кранты… Эх, чего не сделает девка! Они, девчонки, и умней, и верней! Дашка, ты где? — кликнул Гарька.

Вадимыч повертел головой. А собачей позвал уже ласково:

— Дашуня!

Из дальней части двора, находившейся за домом, выскочила, уже успев разбежаться, яркая рыже-коричнево-белая собачья особь — юная и красивая, как игрушка. В ее внешности не было ничего от родителя-среднеазиата. Расцветкой, висячими клапанами ушей, разношенным ботинком мордахи она была стопроцентной сенбернаршей. Только короткошерстной, из-за чего все мышцы ее крепкого длинного тела играли, словно напоказ, делая собаку похожей на маленькую львицу.

— Сколько ей?

— Четвертый месяц пошел. Учить почти уже ничему не надо — от старших всё перенять успела, такая умница!

Умница сидела — выжидательно и собранно. И взгляд ее привлекал внимание двойственностью: он был одновременно влюбленным в хозяина и холодно-равнодушным к чужим.

— Ничего не боится! — утверждал Гарька. — Но и никого первой не обидит. И не бойтесь ласкать, не заласкаете. Наследственность в ней правильная. Правильная наследственность! Хотя и беспаспортная. На родителей все документы дам, а ей — не положено…

До машины Антон, десятилетний сын Вадимыча, отдуваясь, волок Дашуню на руках. И дома не отходил от нее ни на шаг. Супруга к новому члену семьи тоже отнеслась с симпатией.

Все они в этот вечер только тем и были заняты, что старались развлечь и поуютнее устроить новую жилицу. А ночью, когда разошлись по комнатам, она поднялась со своей подстилки в прихожей и какое-то время бесцельно бродила по коридору, то останавливаясь, а то вдруг снова неуверенно или торопливо цокая по паркету. И вдруг скульнула — робко, будто пробуя голос. А потом расплакалась, по-собачьи разрыдалась, перейдя на вой.

Никто не спал. Мальчишка первым выбежал из своей комнаты и, забрав Дашку в охапку, понес на место. Гладил, а она всё плакала. Потом утянул к себе в постель. И там всё успокаивал, пока они не уснули в обнимку.

Прижилась она очень быстро, за день, в чем-то — денька за два-три. Кушала с отменным аппетитом, который ничуть не портили разные «мынтусы», выпрашиваемые ею на кухне в период готовки и за общим завтраком и ужином. Она всего лишь скромненько сидела у стеночки — клянчили только ее глаза и длинные, сосульками, слюни, свисавшие из-под чемоданных губ. Мощь и обилие сосулек говорили о Дашкиных вкусовых пристрастиях. Здесь вне всякой конкуренции были оладьи — желательно погорячее (этого ей, конечно же, не давали) и посвежей.

Питанию соответствовал и рост. В холке она тоже подрастала, однако не столь заметно, как увеличивалась в объемах и в длину. Пребывая в движении только на прогулках с мальчиком и нечастых — с Вадимычем, она постепенно обретала мускулистость фанатичного качка и с каждым месяцем всё больше становилась похожей на львицу.

Свое детство Дашенция проживала быстрее, чем взрослел Антон, вследствие чего стала считать себя в их тесной семейной стае главнее ребенка и по-своему начала прилагать усилия к его воспитанию. С отроческим азартом он командирствовал над ней, а она, хитрюга, безропотно подчинялась. На прогулках. Зная, что, если там она не станет его слушаться, ее некому будет так часто водить на улицу. Но дома, в особенности при взрослых, она нарочито игнорировала Антошкины команды, ожидая распоряжений, сделанных старшими, и с показным прилежанием следуя указаниям Вадимыча или кормилицы-хозяйки.

Она насупленно поглядывала на мальчишку, когда его при ней поругивали либо делали ему замечания, — тем самым посылая упрек неслуху еще и от ее, собачьего имени. Последнее проделывалось ею с каждым разом всё выразительнее и всё чаще сопровождалось негодующими телодвижениями. «Да что ж это такое! — вещало всё Дашино возмущенное обличье. — Ну как же так можно себя вести!»

При этом она любила мальчика больше, чем всех других, играла с ним больше, чем с кем бы то ни было и, заступаясь за него на улице, не задумываясь, отдала бы жизнь.

И все-таки никуда не уходило и соперничество за место в общей стае.

Однажды, когда Антон, надутый, сидел на диване с низко опущенной головой и настырно огрызался в ответ на замечания матери, собака с миной благородного возмущения приблизилась к нему и, разинув пасть, вдруг оказавшуюся непомерно огромной, забрала в нее всю его голову. Правда, это было проделано с такой влюбленной мордой, что даже мама, сидевшая рядом, не испугалась — было понятно, что Дашка намеревалась лишь вразумить, ничуть при этом не причинив вреда.

Но отрок проникся. И впредь воздерживался от слишком явных «выбрыков».

С удивляющей регулярностью собаку проведывал Гарик. Поначалу словно бы инспектировал — достаточно ли комфортно ее устроили. И всегда в качестве своеобразного гостинца приносил ей порцию ласки. А потом все члены семьи стали замечать, что он и сам скучает по тому же самому. Встретив их на улице, он, в затрапезном своем одеянии, плюхался на колени, чтобы обнять свою бывшую львицу, и с выражением счастья на лице принимал облизывания.

Когда Дашке исполнился год, в самый день ее рождения Гарик привел к ним в дом, по предварительной договоренности с Вадимычем, некоего Мазохиста, который подрабатывал ролью «чужого» при обучении собачек охранным навыкам.

— Странная какая-то кликуха, — покачал головой хозяин.

— А он любит, — посмеиваясь, пояснил Гарька, — чтобы его кусали побольней!

Дашку оставили одну в квартире, к чему, собственно, ей было не привыкать. Затем, — на достаточном отдалении от дома, чтобы она не слышала, — Мазохисту вручили ключи. Оставаясь в своей обычной одежде, он лишь натянул на левую руку муфту из ватного, в три слоя, рукава.

— Хотя бы еще куртец защитный накинь, — посоветовал ему Гарька. — И штаны бы не помешали. Не куда-нибудь идешь, а к моей любимице!

— Напугал! — надменно парировал профессиональный «нехороший человек».

— Ну, сам смотри, — не стал спорить собачей. — Только потом, чур, без разговоров!

«Чужой» крадучись поднялся по лестнице. За ним, на цыпочках, прошли поближе к лестничной площадке Гарик и Вадимыч. Изображающий роль домушника повозился, орудуя незнакомыми ключами, открыл замок. Потом, настороженно озираясь, приотворил дверь и скрылся в квартире.

Секунды тянулись томительно. «Что там происходит?» — гадал Вадимыч. И тут послышались звуки молчаливой возни. Затем рухнуло что-то из мебели, и с топотом, кряхтеньем, сапом незримая куча мала покатилась к выходу. Дверь турнули так, что та, распахнувшись, оглушительно бабахнула по углу проема. Пятясь, с удивительным проворством вылетел на площадку Мазохист и в мгновение ока пересек ее, врезавшись спиной в стену. На нем висела… нет!.. над ним нависала невообразимых размеров лютая зверюга, казавшаяся выше Мазохиста на две головы.

— Что тут у вас такое?! — начальственно шумнул было, выглянув из соседней квартиры, дядь Петя, но тут же мигом запахнул дверь и пришибился за ней, любопытствуя уже в щелочку.

Гарик, а за ним и Вадимыч бросились к собаке.

— Назад! Сидеть! — гаркнул Гарька и властно рванул Дашку за ошейник.

На удивление легко она подчинилась и, отступив от нарушителя границ порученного ее присмотру места, послушно уселась. И сразу, будто в сказке, уменьшилась до обычных своих размеров.

— Погладь, похвали… — шепнул Гарька.

Вадимыч присел, стал гладить охранницу, приговаривая ласкательные слова. Спустя какую-нибудь минуту недавняя вздыбленность улеглась, словно Дашку всю прогладили утюжком, и она уже окончательно обрела вновь свое человеколюбивое и безобидное сенбернарское обличье.

— Кости целы? — участливо поинтересовался Гарик у Мазохиста, имея в виду руку под защитной муфтой, побывавшую в Дашкиной пасти.

— Пошел ты знаешь куда!.. — с ненавистью прошипел тот.

— Я же говорил — оденься!

— Она бы тогда меня, неповоротливого — еще быстрей… Предупреждать надо! Знал бы, что тут такая натасканная псина, так в дом этот ни за что бы не полез! А то — как в клетку…

— Натасканная? Да ты глянь: ей годик всего-то! Сегодня как раз стукнуло!

— Да ну вас! — разобиженно отмахнулся Мазохист и двинулся вниз по лестнице, придерживая здоровой рукой пострадавшее предплечье.

Для вечно захлопотанного Вадимыча лето — как и прошлое, и позапрошлое — наступило нежданно-негаданно. Но лето — это еще бы ладно, а вот как быть с обещанной домашним поездкой к морю? Он так привык за всем в работе присматривать сам, что и представить себе не мог, как в этом случае управятся без него. И вдруг, смекнув, чем можно отговориться, с притворным сожалением объявил, что поехать и на этот раз у него вряд ли получится.

— Это почему еще?! — с места в карьер завелась супруга.

— А Дашка? Куда ее-то?

— Для Дашки, — победно ухмыльнувшись, парировала жена, — есть Гарик. Пускай она поживет у папы с мамой пару недель, проведает родственничков!

Гарик с воодушевлением согласился принять свою любимицу на постой. Даже денег не взял, предложенных ему на покрытие расходов по кормежке. Но когда, вернувшись с югов, Вадимыч и исскучавшийся по Дашке сынишка подъехали к собачею на машине, чтобы забрать свою сенбернаршу, Гарик торопливо, виноватым голосом поддакнул:

— Да, да, поехали, заберем! Это за городом, у предков моих на даче.

По дороге стал рассказывать:

— Веришь — никогда с таким не сталкивался, даже подумать не мог…