Тихие Ставенки

Глава 3. Учитель

– Павел Спиридоныч, очнись! Да очнись же ты, наконец!

Павел Спиридоныч с трудом открыл глаза и увидел над собой Дуську, тормошившую его за плечо.

– Эх, говорила тебе, не надо было ходить сюда!

– Где Ермил? – он еле разомкнул ставшие деревянными губы.

– Если ты не знаешь, откуда мне знать! Вы же вместе с ним ушли! Давай, подымайся! Сам живой, и слава богу! Как сердце моё чувствовало! Не могу дома сидеть, и всё!

У него ещё гудело в голове, а руки и ноги затекли так, что он застонал, когда хотел пошевелить ими. Вокруг была темнота, и только тусклая Луна пробивалась сквозь тучи, зловеще подсвеченные жёлтым лунным светом. Накрапывал мелкий дождь. Придя в себя, он рассказал, что Ермил убежал в болото, после того, как они услышали зов, и что к нему выходила Мария, ставшая потом его матушкой, а потом карликом с огненными глазами.

– Камень ему надо, этому карлику. Показал мне его. Принеси, говорит, мне его.

– Камень? – насторожилась Дуська. – Какой такой камень? Уж не тот ли, которым Иван Агапович с Ревуном расплатился? Зелёный камень-то?

– Вроде, да.

– Так Иван Агапыч из такого зелёного камня как раз подарок на свадьбе и вручил Марии! Он ещё четыре таких камня передал Ревуну. Для своих дочек по колечку чтобы сделал, да два в уплату за работу. Вон оно что! Откуда у него такие камни появились? Камень-то красивый, дорогой. Да, видать, чужое это добро, раз за ним сам хозяин пожаловал! Пошли-ка быстрее к Гришановым, про камни всё узнаем, откуда они у них появились, у Ревуна заберём эти проклятые камни, да пошлём народ на болото Ермила искать, если уже не поздно.

По пути домой Павел Спиридоныч рассказал про синяк у Ермила, который почти на глазах вырос в размерах. И Дуська посокрушалась:

– Надо было мне вначале Ермила расспросить, да как следует, а потом уж идти тебе с ним на болота. Эх, не догадалась!

В доме Гришановых никто не спал. Им открыла мать Василия, с заплаканными глазами, и Дуська без предисловия сразу сказала им о камнях, которые надо вернуть. И ещё о сгинувшем Ермиле, которому на руку был поставлен знак смерти, и о Марии, которая пострадала от свадебного подарка. Оправившись от услышанного, Иван Агапович, в свою очередь, рассказал, как попали камни к ним в дом, достал из-за икон четыре оставшихся камня, и отдал их Павлу Спиридонычу.

Павел Спиридоныч с Дуськой пошли сразу к Ревуну, забрать остальные камни, а Иван Агапович, позвав младшего сына и двух племянников, стал собираться на болота, искать Ермила.

Разбудив Натаху, дочь Ревуна, они узнали, что камни эти, скорее всего, в выгребной яме, так как хозяин, когда занемог, в сердцах выбросил все – и обработанные, и в породе. Павел Спиридоныч расстроился, представив, сколько времени займёт поиск небольших камней. И это ещё не принимая в расчёт того, в чём ему придётся копаться. Но в это время в дверях показался бледный, как смерть, Ревун, и сказал:

– Нет у меня камней тех. За ними сам хозяин ко мне приходил, я их ему отдал, все пять, – он опустился прямо на порог, и прислонился спиной к косяку. – После этого и остальные камни, в сердцах в уборную выкинул!

– Странно, к тебе сам пришёл, а у Гришановых камни не взял! – изумился Павел Спиридоныч.

– Он сказал, что остальные бы тоже давно вернул, да только они лежат в месте, куда он не может до них дотянуться, за святыми ликами.

– Давно приходил? – спросила Дуська.

– Так, аккурат, за две недели до свадьбы Васькиной. Утром я проснулся, Натаха на работу ушла, я дополз до печки, попил воды, поворачиваюсь – а с потолка, словно смола выперла, только чёрная, и тянет ко мне свой отросток. Я, как колода, замер, от страху ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, подумал, что блазнится мне. А смола пенится, клубится, на пол свалилась, и такой басурманин чёрный передо мной оказался, небольшого роста, говорит мне: « Ты что, Ревун, забыл, что тебе твой мастер Фома Гордеевич говорил? Нет, не забыл, вижу, что помнишь, да только жадность твоя укоротила тебе жизнь. За то, что чужой камень обрабатывать начал без согласия хозяина, сорок лет у тебя забираю». Вот так. Сказал, что к зиме помру.

– А что тебе мастер говорил такого? – спросил Павел Спиридоныч.

– Фома Гордеевич, царство ему небесное, говорил мне не раз: « Работай только с теми камнями, которые матушка-земля тебе сама отдала, никогда настоящий мастер не начнёт обрабатывать камень, пока не убедится, что он не украден или иным каким неправедным способом не взят».

– Как это проверить?

– Если не уверен, что камень праведно добыт, сразу его нельзя обрабатывать, а положить его на землю рядом с воротным столбом, пусть полежит с недельку-другую, отдохнёт. Если есть у него настоящий хозяин, то придёт и заявит на него права. И только потом, когда убедишься, что за камнем никто не пришёл, можно работать с ним.

– А кто хозяин этих зелёных камней?

– Народец древний, который живёт в недрах гор. Мне про них тоже Фома Гордеевич когда-то говорил. У них там на сотни вёрст проходы да выработки, они любят камни, всё о них знают. Не все камни предназначены для людей, не все должны в руки людей попадать. Сгубят они человека, разожгут в нём звериную жестокость. Они по этой причине и с людьми не торгуют.

– Разве такое может быть? – спросила Натаха. – Как камень может разжечь жестокость?

– В каждом камне есть душа. Они настолько долго живут, что для них тысяча лет, как для нас с вами одно мгновение. Поэтому нам и кажется, что они мёртвые, потому что не бегают, не суетятся, как мы. А они живые, в них другая мудрость, своя, не человеческая. Для них мы, люди, как мотыльки-однодневки. Даже не однодневки, а словно искры над костром – вспыхнули и тут же погасли.

– Так что получается, это камень заставил Марию убить Василия? – Дуська опустилась на крыльцо рядом с Ревуном. – Или тот, кто за ним пришёл?

– А кто его знает! Я вам про себя рассказал, что со мной было. Только мне почему-то показалось, что хозяин этих камней и сам страдает от них, что не от хорошей жизни за ними гоняется! – он вытер трясущимися руками лоб. – Недолго мне осталось, жаль только, что не только я один пострадаю за камни. Не отступит беда, с нами останется.

– Почему? – удивился Павел Спиридоныч. – Если мы все камни соберём и отдадим ему?

– Один камень мы обработали без их согласия, а другой подпортили.

– И что? Ты ведь за это уже пострадали! Вон, сорок лет с тебя содрали, да и Марию с Василием то проклятое кольцо свело в могилу. Это как же они камень тот оценили? Больно дорого!

– Цену не мы за свои поступки назначаем. Ты понесёшь ему камни? – спросил он Павла Спиридоныча, и тот кивнул. – Не боишься?

– А что мне бояться? Я камни не брал, не портил их.

– Ваську с Маней жалко – молодые и не пожили ещё толком! – покачал головой Ревун. – И что там с Ермилом, переживаю за него.

– А ты не переживай, всех не переживёшь! – оборвала его Дуська и повернулась к Павлу Спиридоновичу: – Пойдём-ка, Паша, ко мне, я тебя заговором защищу. Бережёного бог бережёт. Лишним не будет.

Дуська не только заговор над ним прочитала, да ещё и повесила на шею ему мешочек с заговорёнными травами. Павел Спиридоныч даже домой не зашёл, сразу на болота заторопился.

Болото было всё в дыму. Где-то в глубине были слышны крики людей и мелькали мутные огни факелов – это Иван Агапович со своими родственниками по болоту Ермила искали. Павел Спиридоныч нашёл палку покрепче и пошёл к Серой горке. Идёт, а сам оглядывается, кажется ему, что ещё кто рядом с ним идёт, след в след. Не выдержал, говорит:

– Принёс тебе камни, все принёс, отдай нам Ермила, и так двоих сгубил уже! Не знаю, какие там у вас законы, но у нас жизнь человеческая дороже всяких богатств!

– А брать чужое, значит, по вашим законам можно? – раздался возле самого его уха голос.

– Так ведь не Ермил с Васькой взяли! Им старатель принёс, они за камни деньги дали, не украли, а купили.

– Так и тот старатель не украл, а тоже купил. Только он хитрее вас оказался! Как понял, что за камнями настоящий хозяин их идёт, понял, что беды не избежать, и решил передать камни ещё кому, чтобы самому не пострадать. Видишь, какие вы! Один другому козни строите.

– Знаешь, уважаемый, не знаю как тебя по имени, возьми камни свои с нашими извинениями, и отпусти нас с миром. Неужто, сам ты никогда ошибок не совершал, да всё как по написанному жил?

Налетел ветер, траву пригнул чуть не до воды, и увидел Павел Спиридоныч перед собой невысокого крепкого старичка. Руки его висели ниже колен, голова крупная, без шеи на широких плечах сидит, плащ, словно железный, блестит, ветер его не колышет.

– Прав ты, все мы ошибки допускаем! – кивнул он головой. – Хорошо, что не побоялся и пришёл сюда. Молодец. Да только погибших ваших не вернуть, и не я так решил, нет моей вины за их смерть. За вашего резчика винюсь, в сердцах его проклял, да он сам нарушил горный закон! Камень-то этот, сам по себе, не велико богатство, да только несёт он очень важную службу. Это мерсперант – сторожевой камень, защищающий границу между моим домом и владением поганых лордов. Ещё в начале времён на мерсперант чудодей-рудознатец наложил охранные чары. Живые нити внутри мерсперанта – это запечатанное слово, которое вечно. Никакой другой камень не справился бы с такой службой, даже алмаз. Алмаз хоть и самый крепкий на земле камень, да капризный, и под действием сильного колдовства может помутнеть, можно сказать, умереть. А мерсперант тысячи лет стоял на страже, и ещё тысячи лет будет стоять. Для него каждый день – бой. Слишком велик соблазн у нашего неприятеля подчинить нас. Денно и нощно давит он на камень своей злобной силой. А сам взять камень не может, заклятие наложенное не позволяет, только чужими руками и действуют поганые. Они соблазняют людей, морочат их, обещают им богатство несметное, и показывают путь к камню. Доводят они тайно такого вора до камня, дав ему амулет невидимости, тот и делает своё чёрное дело, ослабляя границу. А того не ведает, что за поганую свою работу окромя горя, никаких богатств не получит. Но ты сам видишь, чем это заканчивается. Мерсперант, оказавшись на земле, перестаёт затворять злобу, нацепленную на него, и она расползается вокруг. Думаешь, мне легко справиться с этим? Нет, меня тоже всего ломает да скручивает.

– И что, вы всегда возвращаете камни обратно?

– Да. Всегда. Только пока камни по земле гуляют – братья мои гибнут на границе, став плечом к плечу против могущественного неприятеля. Сегодня я верну камни, и спокойствие моего дома будет восстановлено, но надолго ли? В этот раз два камня загублено – это как двух бойцов убили. Этого и добиваются тёмные лорды.

– Так что сразу камни не взял? Чего ждал?

– Черень возле камней затаилась, прятала их от меня. Я их увидел только тогда, когда они оморочили одного из вас.

– Да, плохо дело!

– Ещё как плохо! В какой-то момент стражей останется настолько мало, что они уже не смогут выстоять перед натиском нечисти, – старик протянул Павлу Спиридонычу сколотый камень. – А этот камень должен остаться у вас, до времени. Не бойся, черноту с него я очистил.

– Зачем нам он нужен?

– Видать, нужен, раз так распорядились.

– Кто?

Снова сильный порыв ветра налетел со всех сторон, принёс дым, заставив слезиться глаза, а когда дым рассеялся, никого уже не было рядом с Павлом Спиридонычем. На его ладони лежал небольшой камушек, в крохотном сколе которого сияла самая настоящая зелёная звезда, разгоняя тёмный морок болота.

* * *

– Интересная история, – Паша достал телефон, долго что-то искал в нём, потом улыбнулся и сказал: – Иван Макарович, мне пора уже идти, меня Тоня ждёт. Нет камня с таким названием. И никогда не было. Интернет всё знает.

– Протоптало зло к нам дорожку, – задумчиво проговорил Иван и внимательно посмотрел на Пашу.

– Что, тёмные лорды приходили?

– И приходили, и приходят! Рудокопы ведь только свою территорию охраняют с помощью мерсперантов, а нашу территорию никто не охраняет, кроме нас.

– Иван Макарович, не пойму, Вы тут шутите надо мной, или какой другой мотив у Вас меня одурачить?

– А зачем ты меня об этом спрашиваешь? Если я тебя хочу одурачить, так ведь тогда я тебе в этом не признаюсь.

– Ну да, – Паша пошёл к воротам, но на полпути остановился и спросил: – А Ермила всё-таки нашли? И что было дальше с тем камнем?

– Что дальше было? – Иван задумался и ответил: – А ты завтра ко мне приходи. Я к завтрему тебе как раз выправлю ножовку. С утра дождик зарядит до вечера, пилить в дождь ты не будешь, вот и посидим, поговорим!

На следующее утро, как и обещал Иван, заморосил дождь. Сначала несмело, словно проверяя, не прогонят ли его со двора, а потом так разошёлся, что по оконному стеклу потекли сплошные потоки, размывая контуры соседних домов и превращая их в творение импрессионистов. Волок уныло лежал на крыльце, глядя, как крупные капли молотят по его миске. Иван, накинув на плечи старый половик, прошёл до огорода, сорвал огурец, похрустел им и вернулся в дом.

Придёт Павел дослушивать историю, это Иван точно знал. Хоть и ерепенится, показывая, что не верит ни единому слову Ивана, а на самом деле верит, только боится. Боится признаться себе, что теперь это будет и его историей тоже. Иван вспомнил себя, когда тоже впервые узнал о мерсперанте.

Ивану было всего восемь лет, когда остался он круглым сиротой. Их с младшей сестрой Асей привез друг отца на железнодорожную станцию Камышево, к родному их дядьке Александру Тихоновичу Колмогорову, единственному родственнику, кого могли найти, и который тогда работал начальником этой станции. Они с сестрой раньше никогда и не видели его, так как всю свою жизнь прожили в городе, и никуда из него не уезжали. Семья у дядьки была большая, кроме троих родных его детей, жили у них ещё два приемыша – два племянника-погодки, тоже сироты. Приняли Ивана с Асей душевно, окружив вниманием и заботой. А время тогда было трудное – и бандиты распоясались, пользуясь неразберихой во власти, и года все сплошь неурожайные случались, толкая даже честных людей на воровство и грабёж. Но семья Колмогоровых не жаловались на жизнь, некогда им было жаловаться, работали они самого утра до позднего вечера. У каждого были свои обязанности, и никто не отлынивал от исполнения их. Иван, хоть и скучал по мамке с папкой, но понимал, что жизнь его уже никогда не будет прежней, а эта новая жизнь была не самой плохой, что могло ждать сирот в такое неспокойное время. Осенью они с Асей пошли в школу, организованную в старом купеческом доме. Учитель был в школе всего один – он преподавал и математику, и грамоту, и географию, и историю. Звали его Егор Михайлович. Всё взрослое население считало его странным, не от мира сего, так как, бывало, идёт он по дороге, и вдруг остановится, погладит берёзку, что-то пошепчет ей, да и пойдёт дальше. А вот ученики все поголовно были влюблены в него – он вкладывал всю свою душу в каждый урок, не считался со своим временем, старался сделать так, чтобы они полюбили ученье, как и он сам. Ивану из всех предметов больше всего нравилась история – он мог часами слушать о храбрых спартанцах, о великом Александре Невском, а уж о победе Петра Первого над шведами под Полтавой – мог слушать снова и снова. Рядом со школой был сад, и все ученики ухаживали за ним вместе с Егором Михайловичем, и он им не уставал повторять, что природа живая, надо относиться к ней с уважением, тогда и она откликнется на твою любовь, одарит тебя всем, что имеет. Так прошёл учебный год, и по его итогам Ивана назвали лучшим учеником школы. Как пела его душа, как радостно стучало его сердце, когда сам учитель пришёл к ним в дом и поблагодарил дядьку за хорошее воспитание. Летом начались тяжёлые крестьянские будни, так как ртов в семье было много, и их надо было чем-то кормить. Огород у Колмогоровых был такой, что если встанешь на одном его конце, то другого и не видать. Дядя Саша не делал разницы между своими детьми и приемышами, поэтому работали все радостно, дружно, помогали друг другу, да и отдыхать тоже умели – с песнями, играми, и со вкусными пирогами!

Летом сосватали Маню – старшую дочку дядьки. Маня была первой красавицей. А уж пела она как! Слушай – не наслушаешься! Жених её Василий был родом из соседней Ставенки, а на станции его семья держала свою мелочную лавку. Только он Ивану совсем не нравился – такой заносчивый, будто не из простого люду, а из бояр каких. Но Маня расцветала, когда он был рядом, взгляд её становился мечтательно – беззащитным, и щёчки её пылали маковым цветом. На последнюю субботу августа была назначена свадьба. Маня с сестрой и матерью всеми вечерами ткали, вышивали, готовили ей приданное. Василию тоже некогда было бегать на свидания к Мане за два километра – он с батей и с братьями строил на краю Ставенок дом.

Наступил долгожданный день свадьбы. Невеста была в красивом платье – голубом с синими цветами, а в русых волосах её были вплетены белоснежные восковые гроздья невиданных мелких цветов. Иван не мог отвести глаз от неё – она выглядела какой-то заморской принцессой, за которой вот-вот должен был явиться герой.

Жених с товарищами прибыли на двух тройках, с бубенцами, под переливы гармошек, и Иван засмеялся, увидев, как вырядился Василий. В картузе у него были воткнуты ромашки, волосы чем-то намазаны, и выглядели, как мокрая овечья шерсть. Зато рубашка была расшита красными узорами, и эту рубашку Иван узнал – её вышивала сама Маня.

После всяких шуток-прибауток, свадьба помчалась расписываться в поселковый совет, после чего должны были сразу ехать праздновать в деревню жениха, вернее, уже мужа Маниного, где и ждали их накрытые столы. Иван пошёл в лавку, которая находилась рядом со зданием вокзала, чтобы вместе с Ермилом идти в деревню на праздник. Они ещё накануне так договорились с ним.

Ермил был хорошим парнем, они с Иваном сдружились, хоть и был Ермил старше Ивана на целых пять лет. Почти каждый день Иван после школы забегал к нему в лавку, и выполнял небольшие поручения Ермила – то принести из кузни гвозди, то отнести на станцию костыли, то ещё какое дело. Иван помогал просто так, не прося никакой оплаты, но Ермил иногда подкидывал ему несколько монеток, и Иван бежал к Усольцевым и покупал на них сахарного петушка. Нет, не себе, он отдавал своей младшей сестрёнке Асе – сладкоежке, которая прыгала от радости, как только видела любой кусочек сахара.

Ермил закрыл лавку, проверил запор склада, и они зашагали в Ставенки. Обычно, когда у них было время пообщаться, Иван рассказывал Ермилу всё, что рассказывал им в школе учитель – Ермил тоже любил слушать про славные победы русских царей. Но в этот раз Ермил встревожено сказал:

– Вань, знаешь, мне сегодня сон приснился плохой. Да и к чёрту бы этот сон, да только я возле кровати видел … Чёрт те что я видел.

– Какое чёрте что? – не понял Иван.

– Если бы я знал! – Ермил потряс головой, словно прогоняя от себя ночное наваждение. – Я всё лето на сеновале спал, досками себе выгородил угол, а возле лесенки старый ящик поставил, куда вещи складывал. Вчера баню топили, ну, перед свадьбой все намылись, а меня самого последнего пустили. И я вещи в бане оставил, в одних трусах пришёл. Когда залез, тогда и вспомнил, да неохота возвращаться стало. А когда утром отец поднял нас всех ни свет, ни заря, ещё темненько было, открываю глаза – и показалось мне, что одежда моя на ящике лежит, я потянулся к ней, а она подскочила как-то и хвать меня за руку, вроде как обожгло даже меня. И соскользнула с ящика, и пропала. С меня враз сон слетел, я не помню, как с сеновала слетел!

– Так может, это только приснилось тебе?

– Если бы! – Ермил протянул Ивану правую ладонь. – Смотри, видишь, старый синяк чёрным стал? Когда в бане вчера мылся, он ещё не был таким.

– И кто это тогда был там, на сеновале?

– Да чёрт его знает! Последнее время и так у нас дома то одно, то другое! Сколько раз возле печки пол начинал гореть, не сосчитать! Сроду такого не было, а этим летом, так замучились! Батя поначалу бабку костерил, думал, что руки у неё не держат, и когда дрова шевелит в топке, то угольки вываливаются, а тут сам затопил с утра, только отвернулся – а пол уже вспыхнул! Чё к чему!

– Ничего, сейчас свадьбу отыграете, и всё нормально будет! – попробовал утешить его Иван. – Мы тоже замотались уж с Маниным приданным, устали все! Да ещё на два огорода работаем – и в своём, и возле нового их дома.

Ещё не дойдя до деревни, они уже услышали звонкие разливы гармошек, озорные песни, свадьба была в самом разгаре. Столы стояли вдоль дороги, а на самой дороге лихо отплясывали раскрасневшиеся гости. Сами молодые сидели притихшие за столом, время от времени вскакивая и целуясь под громкое «Горько». Домой Иван со своей семьёй возвращался уже за полночь, с ними пошёл и Ермил, он решил заночевать в лавке, чтобы с утра открыть её пораньше, так как завтра с утренним почтовым поездом должна была прийти им посылка из города – замки́ они с отцом заказали, да крючки для мешков для пекарни.

Утром рано дядька с тёткой снова ушли в Ставенки – продолжать праздновать, а домашних не стали будить, решили, когда выспятся, тогда и придут. Иван слышал, как хлопнули ворота, и сразу разбудил Дёмку, старшего сына дяди Саши и они, наскоро перекусив и натаскав воды в дом, пошли в деревню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.