2227. Основано на реальных событиях

– У меня тревожно-фобическое расстройство, – промямлил я. – Мне страшно начинать совместную жизнь, страшно делиться мыслями с кем-то. Это слишком непривычно.

– Да, этот факт есть в вашей медицинской карте. Но отчего вы отказываетесь сдавать свой биоматериал для поддержания популяции человечества? Объясните мне, почему? Вы ненавидите общество?

– Мне… мне страшно… А вдруг будут рождены дети с таким же синдромом, как у меня? Общество должно состоять из сильных личностей, я думаю о благе для всех.

Следователь не сводил с меня ледяного взгляда. Я ощущал себя препарированной лягушкой, которую вот-вот начнут скрупулёзно рассматривать. Мне словно уже разрезали живот, и из него показались кровоточащее нутро…

– Сэр, здесь что-то есть! – вдруг выкрикнул один из обследующих моё жилище. – Кажется, тут люк. Да, точно. Люк.

Взгляд следователя стал зловещим. Он уверенным движением завернул мне руку за спину и силой подвёл ближе к месту, где располагался вход в мой тайник.

– И теперь ничего не скажете, мистер Альберт? – грозно прошипел он. – Ну же, попробуйте объясниться. Что это за тайная комната?

– Это не совсем тайная комната, сэр, – бледнея ещё больше, пробормотал я.

– А что тогда? Для чего вам незаконно расширять своё жилище?

– У-у-у, – из-за того, что в горле внезапно пересохло, мне пришлось сделать вынужденную паузу. – Это у-убежище. На случай землетрясения. Я читал, что такое может произойти и испугался настолько, что решил… У меня много фобий, я боюсь…

Начать рыдать было не сложно, так как я действительно хотел плакать. Мне не хотелось верить, что кто-то сумел до меня докопаться. Я должен был избежать участи прочих, ведь это же я, я, а не кто-то там! Но настоящее твердило, что я такой же неудачник, как и многие до меня. Хватка следователя была таковой, что я её прекрасно чувствовал и, хотя держал он меня за руку, также он мог бы сжимать и мою шею. Я едва дышал от ужаса.

– Проверить помещение, – через звон в ушах донёсся до меня приказ следователя.

Я запаниковал. Пусть мне хватило смелости (или вернее страха), чтобы уничтожить всё своё тайное имущество, но ведь могли остаться некие следы. Некие следы, которые я не заприметил или просто-напросто не догадывался, что могу их оставить за собой. Я ведь был программистом, всего-то программистом, а не полицейским со стажем. Мне не были известны все уловки служителей порядка, а потому ноги мои дрожали…

– Всё чисто! – эти слова заставили меня мысленно возликовать. Я был готов радостно захохотать в голос, но хватка на моей руке напомнила мне о том, что ничего-то я не свободен, вот я и забормотал:

– Я ни в чём не виновен, правда. Не надо меня удерживать, мне страшно. Я ни в чём не виновен.

Скуля так, я в очередной раз почувствовал, как по щеке прочертила дорожку слеза. Мне действительно было себя жалко. И мне действительно было страшно за свою жизнь.

– Пока да, пока я не нашёл доказательств вашей вины. Но не думайте, что вы свободны от подозрений, мистер Альберт.

Следователь отпустил меня и приказал своим людям покинуть мою комнатку. Но никакого облегчения я не испытал. Этот мужчина был прав. И встретившийся мне в парке Никола Тесла тоже был прав. Единожды попав под подозрение, я утратил всю свою свободу. Теперь, если бы хоть при каком-то правонарушении, всплыло моё имя, под меня копали бы и копали. Я стал подозреваемым номер один. За мной даже время от времени следили бы просто так. В моей комнатке чисто для профилактики могли то и дело устраивать обыск.

«Я окончательно лишился права свободы», – аж похолодел я от ужаса. И в этот момент я действительно не знал, чего боюсь больше: лишиться жизни или превратить её в такую же серую унылость, какой жили тысячи других людей.

***

Свободным я больше не был. Не иначе, моему руководству поступило относительно меня какое-то распоряжение, раз больше я нигде и ни на сколько не оставался один. Вслед за мной в туалет даже заходил кто-либо из сотрудников, но при этом все делали вид, будто ничего такого в этом нет. Пожалуй, именно в эти дни я остро ощутил, насколько сильно мне не хватает друзей. Настоящий друг подошёл бы ко мне, постарался утешить. Он бы шепнул мне о том, какие тайные слухи относительно меня на работе витают. А так… так мне приходилось только догадываться по вскользь брошенным на меня взглядам, что там у этих людей в головах сидит.

Изменилось отношение ко мне и в магазинах.

– Простите, мистер, – в строгом тоне сказал кассир, – но вы должны выложить из своей корзины часть продуктов.

– Что? Почему? – округлил я глаза и невольно посмотрел на пару человек в очереди. Они стояли позади меня и после сказанного продавцом уставились на мою тележку с продуктами так, как будто бы я скинул в неё с полок магазина абсолютно всё.

– Ваш лимит ежедневных трат составляет двадцать единиц и семнадцать из них уже списаны.

«Три единицы? У меня осталось всего три единицы лимита?!» – округлил я глаза. Мой шок был таков, что я не смог даже произнести тоже самое вслух.

– Мистер, вам нужно выложить часть продуктов. В вашей корзине их лежит на двадцать семь единиц, а ваш суточный лимит составляет двадцать и…

– Я слышал! – в гневном тоне остановил я речь кассира.

Кровь во мне закипела ещё и потому, что именно с этим кассиром у меня была договорённость. Именно через покупки продуктов, которые я не совершал, мне удавалось получать свободные от контроля единицы лимита, что я тратил на собственные нужды. А теперь этот парень смотрел на меня, как на полное ничтожество.

– Пожалуйста, выложите часть продуктов, – уже более сурово потребовал он, и я с ненавистью уставился на него. Но он не опустил взгляда. Ему было прекрасно понятно, что не имею права на скандал. И в силу своей ситуации, и в силу личности, которую я сформировал перед обществом.

– Извините, – пришлось мне тихонечко буркнуть.

«Двадцать единиц. Почему у меня только двадцать единиц?» – при этом думал я.

Да такой лимит был только у нижайших слоёв общества, у самых, что ни на есть, неудачников! Тех, кто вообще никак не проявил себя за время учёбы и считался балластом. Тех, кого общество терпело только из соображений гуманности. И вот теперь я, человек имеющий сорок пять единиц лимита (при максимуме в восемьдесят) опустился до такого вот уровня.

Хотя я неистово злился, я всё же выложил из своей тележки практически всё, оставил только какие-то миниатюрные консервы. А там, оплатив их стоимость, я вышел из магазина. Находиться там мне больше было не по нутру. Моё желание побаловать себя едой, раз уж мне долгое время (а то и никогда больше) не придётся экономить ради покупки лишних вещей, не удалось воплотить в жизнь, и это всерьёз меня расстроило. Но ещё важнее было разобраться в сложившейся ситуации, поэтому я подошёл к полицейскому терминалу и, приложив карту идентификации личности, сделал запрос.

– Твари, – тишайше ругнулся я, едва получил информацию.

Оказывается, мне всё-таки влепили штраф за «убежище». Также, мне вменили в обязанность оплачивать работу полиции, за то, что эти негодяи рылись в моём собственном доме. И да, это было законно. Раз правонарушение всё же нашлось (речь шла про незаконное расширение жилплощади), то оплачивать труд этих людей в погонах обязан был именно я.

«Минус двадцать пять кредитов на последующие восемь лет», – угрюмо пялился я на экран и думал. Думал о том, а хочу ли я так просадить лучшие годы своей жизни. Двадцати кредитов, конечно, было достаточно, чтобы не умереть с голоду, но мне пришлось бы переехать из своей хорошенькой индивидуальной комнаты в общежитие. Мне пришлось бы на целых восемь лет забыть про то, что питьевую воду я могу взять просто из‑под крана, про то, что я смогу хотя бы ненадолго спрятаться от других людей. Я больше не смог бы жить так, как мне хотелось.

Нет, я и до этого не мог жить так, как хотел, но меня и вовсе решили превратить в какую‑то марионетку. В существо, абсолютно лишённое права на личность.