Меня разбудил кот

Тепло

«Димка, все-таки, козел, – думал он, стоя в толпе на платформе метро. – Сначала доверить такое дело раздолбаям, а потом говорить – где мои деньги?!»

Кольцевая вращалась, как ни в чем ни бывало, разбрасывала людей по окраинам, как гончарный круг – ошметки глины. Он протиснулся в скрежещущий, кряхтящий дверной проем и завис в полуметре над полом, зажатый, словно конфета в кулаке у ребенка. Жарко невыносимо, сейчас расплавится.

Мысли о работе все лезли и лезли в голову, этакие настырные муравьи на блюдце с вареньем. Надо что-то сделать, переключиться, отвлечься. С трудом просунул руку вверх, дотянулся до регулятора громкости. Pink Floyd затопил мозг, он всегда включал The Division Bell по пути домой. Осталось только закрыть глаза и отрешиться от толчеи, от пинков, от гримас.

Первая остановка, надо удержаться, чтобы не вынесли. Он на секунду поддержал общее движение, чтобы его развернуло боком, а затем вгрызся подошвами, уперся, сжался в комок.

«Чертов час-пик! – прорвалась мысль сквозь музыку. – Почему бы не задерживаться на час дольше? Всегда же найдется дело, зачем терпеть этот экстрим?»

Но тут на багровом мареве закрытых век проступило лицо дочки, карапузьи огромные глазищи. Конечно, надо успеть до укладки в постель. Отцовскую сказку может отменить только цунами. Но откуда в Москве цунами?

Его снова завертело, запрессовало, швырнуло на закрытую дверь – гончар хлопнул новый шмат глины на круг.

Легкий травяной запах вдруг пощекотал ноздри. Странно четко выделяющийся на фоне адской какофонии запахов толпы аромат настойчиво требовал внимания.

Он открыл глаза.

Совсем близко от его лица мерно покачивалось в такт движению личико невысокой девушки. Неподвижными, чуть отрешенными глазами она смотрела куда-то в самую сердцевину его головы, будто могла видеть сквозь нее, или даже что-то в самой голове, в мыслях. Девушка не замечала, что он смотрит на нее. Что-то приковало ее внимание, и он заподозрил, что это имеет к нему самое непосредственное отношение.

Он тоже всегда любил наблюдать. Смотреть, но не говорить, изучать, но не объяснять. Используя момент, он решил рассмотреть ее лицо. Оно показалось ему не совсем обычным, но почему – с первого раза было не ясно.

Она не пользовалась косметикой. И не потому, что забыла, не успела, или еще по какой другой дурацкой причине. Нет, просто это было ей совершенно не нужно. Он подумал, что, возможно, косметика даже испортила бы эффект. Крупные, ясные, голубые глаза живо блестели, и не было в них даже намека на вечернюю измученность. Нос с еле заметной горбинкой, крупный рот, мягкий овал лица. Волосы длинные, коричневые, с рыжиной ближе к концам, просто и без затей спускались ровной гладью на плечи и дальше – на грудь.

Тут не было какой-то особой утонченности, глянцевости, которая требует к себе постоянного внимания. Скорее, это была красота, предоставленная самой себе. Просто потому, что любое специальное вмешательство все испортит. И было в ее лице нечто, что он назвал бы «давней знакомостью» или «теплой узнанностью». Сложное ощущение – он впервые столкнулся с ним и немного растерялся, оттого что не смог четко определить для себя суть.

Вдруг она моргнула и сфокусировалась на его глазах. Словно что-то теплое коснулось лица. Он вздрогнул, тоже моргнул, и – не смог отвести взгляда.

Несколько бесконечных секунд они изучали друг друга. Странное это было изучение – словно притворное, потому что они давно знали все, что можно было узнать, но нужно было сделать вид, ради приличия.

Пространство начало раздвигаться. Теснота исчезла, час-пик превратился в полночь, пропали запахи, шумы, выражения лиц. Точно глухим колпаком накрыло, но он воспринял это как должное и продолжал смотреть. Пока она не отводила глаз, говорить ничего не хотелось. А отводить глаза она совсем не спешила.

«Надо же и сказать что-нибудь, – опомнился он. – А то что это за гляделки?!»

Открыл было рот, чуть шевельнул губами только, а она опередила:

– Все будет хорошо, – тихо сказала, почти шепотом.

– Почему? – изобразил он вершину глупости.

– Потому что я так сказала, – спокойно ответила она.

Его стало затягивать в ее глаза, неумолимо потащило навстречу. Сдерживаясь изо всех сил, он остановился в опасной близости, когда глаза еще могли видеть четко, и попробовал понять причину случившегося. Ее лицо заслоняло теперь весь мир, он даже не мог сказать с уверенностью, есть ли еще кто-нибудь рядом.

Тонкие струйки тепла прошли по щекам, заставили зардеться уши. Это было почти прикосновение – настолько незначительное «почти», что, будь его глаза закрытыми, он поверил бы в его реальность.

«Черт побери, – опешил он, – это же какой-то секс уже, а не гляделки. Нельзя же, в самом деле, делать это глазами!»

– И что же делать? – спросил он. Это уже было не так глупо, даже разумно.

– Просто живи. – Ее губы тронула легкая улыбка.

– Без тебя? – вырвалось у него. Нет, разумность тут все-таки совсем ни при чем.

Ответа не последовало. Только чуть более медленное моргание, как будто она легонько гладила ресницами что-то невидимое.

Тут он сообразил, что до сих пор слушает музыку. Но как же он услышал ее слова? Не по губам же, в самом деле, прочитал? Никогда не умел он этого. Торопливым движением дернул за провод, наушники выпали и повисли на шее. Лишь только тишина стала еще более плотной, и вокруг все замерло, будто поезд давно стоит в депо.

«Что я делаю?! – прорвалась мысль. – Дочка, сказка, жена, в конце концов, – вот о чем надо думать! Это какой-то гипноз, не иначе».

Он попробовал отстраниться, и это неожиданно получилось. Но только даже отодвинувшись насколько смог, он был все равно слишком близко от этих голубых окон в мир тепла и тишины.

«Какое я имею право вообще смотреть ей в глаза?»

И тут он почувствовал, как знакомые уже теплые волны пробежали по пальцам. Невольно попытался ухватить частичку, но удивился еще больше – это были не волны, а ее рука. Точнее – кончики ее пальцев едва ощутимо прикоснулись к ладони. Он замер, боясь вздохнуть. А внутренний голос орал: «Бежать!»

– Не волнуйся, – сказал она, и этот голос затопил его сознание.

В этот миг его карман начал вибрировать. Не отрывая глаз от лица девушки, он вытащил телефон и только тогда испугался – ведь чтобы посмотреть на него, надо будет отвернуться. Однако несколько горячих точек еще пылали на его ладони, и он выдержал. Экранчик засветился голубым, появились белые буквы.

«Пупса лихорадит. Где ты?»

Сердце стукнуло и зависло на середине толчка. В глазах заплясали красные круги. Он спешно пытался осмыслить послание. Совсем недавно они говорили, не прошло и часа. И все было в порядке. Это что-то внезапное, и от этого – непонятное, страшное, как любая неизвестность. «Где ты» – значит, она пыталась искать, но не смогла дозвониться. Значит, она в панике, значит – считает, что дело серьезное.

«Бегу, я скоро» – набрал он за пятнадцать нажатий и возблагодарил Бога за Т9. Теперь каждое попусту потраченное мгновение казалось ему смертоносным. Нет ничего ужаснее, чем быть где-то в другом месте, когда твоему ребенку плохо.

«Расстояние – это время, – стучало в голове. – И оно теперь убивает».

Он зажмурился и попытался унять волнение.

– Что я сказала? – спокойно, но настойчиво спросила девушка.

– М-м? – он разлепил веки и поднял глаза. Он не понял, что она говорит.

– Что я сказала? – повторила она. Голубые глаза чуть прищурились, как бывает, когда человек не вполне верит, что его могли не понять.

– Все будет хорошо? – вдруг сорвалось с языка. Сейчас он совсем не владел собой. Он хотел остановить поезд и бежать сам, лишь бы сильнее контролировать ситуацию.

– Ага, – кивнула она. Волосы легко колыхнулись, и его обдало волной травяного запаха.

Этот короткий кивок и еще более короткий звук оказали необычное действие. Тревога сразу пошла на убыль, начала стираться, как запотевшее пятнышко на холодном стекле. Вновь вернулось осязание, и он даже не удивился, когда обнаружил, что ее пальцы по-прежнему касаются его руки.

«Какая сейчас остановка? – он завертел головой, будто в темном туннеле можно было что-то узнать. – Надо выходить, надо бежать. Как они там?»

– Тебе выходить, – сказала девушка.

Он сделал шаг к двери, поезд уже останавливался. Повернулся, но руке было все еще тепло. «Неужели, она пойдет за мной? – удивился он. И вдруг подумал: – Как это было бы чудесно!» Он не ожидал от себя такого поворота. Оглянувшись, он увидел ее лицо, светящееся спокойствием, теплом и заботой. И снова его потянуло к ней. Душа рвалась напополам, словно ветер дул сразу в две противоположные стороны, а он стоял в месте пересечения воздушных потоков, беспомощный и растерянный.

Она чуть нагнула голову и посмотрела исподлобья:

– Иди, – и руке стало холоднее, прикосновение исчезло.

Навалилась тяжесть, снова откуда-то обрушился шум, грудь сдавило, и мощный поток вынес его из вагона. В стремительном движении он даже не сумел обернуться. Только перед мысленным взором все еще покачивалось в такт движению ее лицо. А из ноздрей улетучивался последний клочок аромата травы.

Он продирался сквозь толпу, как танк через орешник. Бежал по эскалатору вверх, и все, кто бежали впереди, уступали дорогу – он был быстрее. В голове вертелась безумная смесь обрывков мыслей – и буквы тревожного сообщения, и странно бьющие в самую глубину слова девушки, и отголоски паники и удивления своими же поступками.

В спешке он даже не тратил время на телефон. Ему показалось, что если он наберет номер жены, то услышит что-то еще более страшное, чем слова о внезапной лихорадке. И если он будет говорить на ходу, то это замедлит его.

Ключи звякнули в руке, не желали попадать в замочную скважину. Дверь щелкнула, провалилась внутрь – не была заперта. Жена открыла, услышав, как он завозился на площадке. Он посмотрел на нее с тревогой, но увидел совсем не то, что ожидал. Ни мокрых ручьев по щекам, ни растрепанных волос, ни дрожащих губ. Она была спокойна, но это спокойствие было каким-то растерянным, удивленным, словно она сама от себя не ожидала такого состояния.

– Что? – спросил он с порога, вкладывая в это слово все возможные вопросы.

– Все хорошо, – с некоторым сомнением в голосе ответила жена.

– То есть? – он уронил куртку на пол.

– Все прошло.

– Когда? – он яростно содрал с ног кроссовки.

– Да вот несколько минут назад. Странно как-то. Как рукой сняло.

– Где она? – спросил, и сразу стало стыдно.

– Спит, – ничуть не удивившись, ответила жена.

Он подошел к плотно закрытой двери в детскую. Прохладная ручка обожгла разгоряченную ладонь. Чуть толкнул, мягко приоткрыл щелочку. В сумраке темнела головка на подушке. Он прошел осторожно, приблизился, наклонился. Медленное, чуть слышное сопение яснее слов говорило о крепком и здоровом сне малышки. Он потянул руку, легонько коснулся лба, шевельнул пушистую челку. Лоб был сухой и совсем не жаркий.

Чутьё

В жаркий майский день все норовят сбежать из школы как можно быстрее. Едва успокоится эхо звонка в коридорах, а из главного входа уже вырывается на волю лавина галдящей ребятни. Вот и сейчас, спустя всего пять минут, в школьном дворе уже почти никого не осталось.

Назар стоит на крыльце школы, глаза зажмурены, крепко сжатые кулаки прячутся в карманах джинсов. Солнце бьет в лицо, горячит щеки. Назар изо всех сил делает вид, что стоять вот так, загорать и никуда не тропиться после занятий – самое важное дело в его жизни. Однако это не так, и мелкий влажный бисер, покрывающий лоб, вызван вовсе не жарой.

Назар напуган. Напуган настолько, что еще чуть-чуть, и кулаки брызнут кровью – так сильно врезались ногти в ладони.

Он мог бы найти рукам применение. Например, заткнуть уши. Или зажать нос. Вот только выглядеть это будет, прямо скажем, непонятно для окружающих, да и смысла особенного нет. Прошлые попытки ослабить ощущения ни к чему не привели, а возможности усмирить осязание и вкус у Назара сейчас нет. Так что все равно получилась бы полумера. Лучше уж постараться не привлекать к себе внимание и просто перетерпеть.

А терпеть ой как трудно! Если бы так было в первый раз, Назар сам позвонил бы и сдался санитарам, но весь фокус в том и заключается, что дошел он до такой жизни постепенно и заподозрил неладное далеко не сразу. А теперь, похоже, он влип уже так, что никакие санитары не помогут.

Если мы спросим его, он затруднится ответить, когда это случилось с ним в первый раз. Но можно предположить, что случай с сигаретой был одним из первых.

Когда Колян, явно желая выпендриться перед другом, деловито вытащил сигарету и сунул в рот, Назар сразу понял, что за этим последует. А последует его, Назара, жгучее желание непременно доказать, что и он не просто так землю топчет, а очень даже что-то такое тоже может.

Назар прекрасно себя знал, да и Колян совершал подобные провокации не впервой. Взять, хотя бы, то катание на велике, после которого оба ходили в гипсе, как братья-близнецы. Поэтому Назар отнесся к появлению сигареты в зубах приятеля гораздо спокойнее, чем тот рассчитывал. Он просто протянул руку, требуя вторую.

Результат, правда, оказался несколько неожиданным. Едва оранжевая в крапинку поверхность фильтра коснулась назаровой губы, язык ошпарило таким мерзостным вкусом, что чуть не стошнило. С перекошенным ртом Назар выпучил глаза на Коляна и принялся вертеть пальцем у виска. Сказать что-либо вслух он не мог. Колян нахмурился, проводил взглядом упавшее в мартовскую слякоть добро, а затем поинтересовался:

– Ты чо?

Назар помотал головой, словно вкус можно было так просто вытряхнуть. Дар речи вернулся, и он ответил:

– Да ну нафиг! И тебе не советую. – И еще ногой на сигарету наступил, для пущей убедительности.

Колян больше претензий не предъявлял – в одиночку быть крутым ему показалось приятнее.

А дальше было еще хлеще. В следующий раз Колян раздобыл где-то банку пива. Назар так и не понял, как ему удалось. Вроде совсем еще пацан, такому не продадут, старших приятелей нет, а стащить из дома – так хватятся сразу, у них с этим строго. Колян хранил тайну, как Кощей свою смерть, а Назар поудивлялся для порядка, да бросил.

Опасаясь очередного вкусового выкрутаса, Назар только слегка пригубил, язык обмакнул. Катастрофы не случилось, он уже было собрался облегченно вздохнуть, но беда пришла, откуда не ждал – пена хлынула из теплой банки, уделался весь, хоть выжимай. А запах-то сами знаете какой. И еще холодно, весна только-только занялась. Метнулся Назар домой, благо рядом, да только войдя в квартиру и допетрил, что мать дома.

Давненько он себя так мерзко не чувствовал: вроде и в рот-то не взял ни капли, – ну почти, конечно, – а вид как у бомжа последнего, и вонища. Мать молча стояла и смотрела, а Назар глаз отвести не мог, словно его на копье насадили. И стало ему вдруг жутко холодно, аж волосы дыбом и кожа пупырками. И чем сильнее мать хмурилась, тем сильнее холод пробирал.

Так и раскололся Назар, все как есть выложил. Коляна заложил, происшествие посекундно расписал.

– Раздевайся, чего уж теперь, – сказала мать, и улыбнулась. Кривенько так, но без злости.

Озноб как рукой сняло, Назар даже момент не уловил. Просто вдруг стало все как обычно – теплый дом, заботливая мать, замызганный, но прощенный сын.

Потом, конечно, начал понимать, что все эти ощущения возникали не просто так. И до того не просто, что как только он это понял, сразу зарекся пытаться кому-нибудь объяснять.

Причем, одно из этих ощущений как раз и убедило его, что не стоит пытаться.

Проснулся он как-то несколько дней спустя, а из кухни уже завтраком пахнет – хлебом из тостера, кофе. Кое-как умылся, прыгнул за стол и давай бутерброд сооружать. Мать какао предлагает, а когда он отказывался-то? Поставила перед ним кружку. Ароматная, паром исходит, тепло так и струится. Назар чуть отвлекся, уж больно бутерброд многоэтажный выходил, а когда руку к кружке наконец протянул, чуть со стула не слетел.

Молочная пенка уже успела затянуть поверхность, и все бы ничего, да вот только видит Назар, что она синего цвета. Он глазами-то стрельнул – мать улыбается, ждет, когда сын лакомство любимое пить будет. А у него рука будто упёрлась во что-то, не может взять, хоть ты тресни. И во рту привкус нехороший. И пониже спины – чешется. И надо бы сказать что-то, а слова не идут.

Кое-как выдавил:

– Мам, а чего это с молоком?

– Нормально все, – говорит, – а в чем дело?

И тут словно надоумил кто:

– Плохое молоко, – отвечает Назар.

Мать, не долго думая, взяла, да и проверила дату на пакете – точно, просроченное. Вылила в раковину тут же, конечно. Смотрит на Назара, недоумевает:

– А как ты догадался?

Назар рот открыл, а сказать и нечего. Не про синюю же пленку, не про зуд в заднице? Это же полный бред, если подумать.

– Почувствовал просто что-то, – ляпнул он.

Мать только хмыкнула, а что тут скажешь?

С тех пор и пошло по нескольку раз в день. Чуть что не ладно, у Назара что-то начинает бунтовать внутри. И никакой системы, что удивительно.

Спросил он у матери, купила ли она уже подарок ему на день рождения. А она отвечает с серьезным видом:

– Рано еще, куда ты торопишься?

А Назар чувствует вдруг, что воздух будто карамелью пропитан, сладкий туман так в ноздри и тычется. И ведь нечему так пахнуть в доме, а запах жутко настойчивый, самый что ни на есть реальный. Тут и догадался Назар, что это ее слова так пахнут.

Сначала догадался, а потом опомнился: что за ерунда в голову лезет? Не могут же слова пахнуть! Но если пахнут, да еще приятно, то что это значит? А то, что скрывает она что-то, но это что-то – хорошее.

«Значит, купила», – решил Назар и хитренько улыбнулся. Мать, конечно, не проговорилась, ну да и не больно-то теперь ему это было нужно. Он ведь уже знал ответ.

А вот сейчас Назару страшно. Стоит он, якобы греется на крыльце, но точно гигантская жаба лапой его лицо ощупывает. Мерзкое, скользкое, холодное прикосновение. И слабость в ногах – еле удается стоять прямо. А глаза закрыты, потому что видеть мутный фиолетовый туман как раз там, куда ему нужно бы сейчас идти, уже совсем нет никакой мочи. Нос уже чешется от запаха перегретого машинного масла, но это терпимо, а противный, ехидный смех, назойливо лезущий в уши, иначе как издевательством не назвать.

«Атака по всем фронтам», – думает Назар и еще сильнее зажмуривается, кулаки сжимает до хруста.

«Прихожу домой, звоню в психушку», – мелькает мысль, но Назар старается ее отогнать.

«Сейчас все пройдет», – убеждает он себя, но лучше не становится.

«Нужно что-то делать, – взывает его разум. – Не могу же я тут стоять до вечера?»

«Дома всяко спокойнее, – заманивает он себя. – Идти недалеко. Запереться, голову под подушку, одеяло сверху, плеер в уши, жевачку в рот, и не шелохнуться».

Сценарий кажется ему неплохим, Назар даже замечает, что дрожь в коленях слегка ослабла.

Он приоткрывает один глаз и максимально непринужденной походкой спускается с крыльца. Фиолетовая муть будто тянется к нему, хочет заглотить разом. Он погружается в туманные разводы, идет медленно, как ночью по темной улице, ловит очертания домов, силуэты людей и машин.

Справа проплывает черное жерло подворотни, веет сыростью. Из тумана высовывается рука, хватает Назара за плечо и тащит в темноту. От неожиданности он открывает и второй глаз, руки выпархивают из карманов, чтобы удержать равновесие. Его тащат дальше, на ватных ногах он чуть держится, едва не падает, но его хватают за ворот и прижимают к холодной каменной стене. Из сумрака выдвигается ухмыляющееся лицо:

– Что тут забыл, ты, мелочь? – судя по голосу, старшеклассник. Что-то знакомое слышится Назару в его речи, даже сквозь шелест ехидного смеха в ушах.

– Где я? – срывается с языка, и только потом Назар понимает, что вопрос самый дурацкий из всех, что могли прийти ему в голову.

Мрак подворотни взрывается смехом в несколько глоток – тут явно прячется целая банда.

– Уже не важно, – хамским тоном заявляет тот, первый.

– Ты не бойся, мы тебя не больно зарежем, – говорит кто-то справа, и следует очередной взрыв хохота.

Назар начинает медленно сползать по стене, его тянет, будто магнитом. Его вздергивают за ворот, затылок больно прикладывается о битую штукатурку. Это приводит к неожиданному эффекту – туман рассеивается, но лица хулиганов вдруг наливаются глубоким красным светом, как уголья, Назар чувствует жар на лице.

Ближайшее пылающее пятно дергается навстречу, в правую скулу врезается кулак. Затылок бьется о стену, двойной заряд боли застилает белой пеленой глаза. Уши забивает нестройный гогот. У кого-то из них ломается голос, он пускает петуха – не настолько-то они его и старше. Назару становится еще противнее, он так беззащитен, что готов растечься в кисель.

Неожиданно он чувствует щекотку на кончике носа, словно муха села. Дергает головой, чтобы прогнать. Тут же левую щеку обдувает ветерком, в стену около уха бьет кулак. Подворотня оглашается диким криком пострадавшего хулигана. Назара снова хватают и валят на землю, навстречу ботинкам и кроссовкам. После первого удара он теряет сознание.

Кто может понять, что мы чувствуем? Можем ли мы вообще быть уверенными, что другие люди чувствуют то же самое, что и мы? Мы не телепаты, чтобы передавать эмоции во всей их незамутненной четкости. Нет, нам надо сформулировать фразу, слепить корявые слова из звуков, сделать так, чтобы их кто-то услышал. И мы никогда не можем быть уверенными, что услышанное будет понято именно так, как мы хотели. Что в голове слушателя родится тот же самый смысл, который мы старались вложить в произносимые слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.