Повесть о пережитом
- -
- 100%
- +
Отец
Харбин. 1922
Мама
Фотография для документов на выезд в Харбин.
Владивосток. Лето 1922
Я не боюсь высокопарных слов. Все, что я постиг в книгах, все, что прочитал и осмыслил, что сформировало меня как человека, пришлось на детство и закончилось к пятнадцати годам. Вместе с героями книг я скитался в прериях, одолевал ледяные пустыни, пробирался в джунглях с мечом в руках. Первые уроки добра, благородства, уважения к старикам, справедливости и чести преподали мне умные, добрые книги. С тех пор живет во мне трепетное уважение к книге: увидев перегнутую, заломленную страницу, я испытываю физическую боль. Самое удивительное, что это чувство не покидало меня в дни жестоких испытаний, когда, казалось, жизнь уходит от меня, и было совсем не до книг.
В неполных шесть лет отвел меня отец в престижную по тем понятиям гимназию Андерса. Пришлось показывать все, на что я был способен. Приняли безоговорочно в первый класс. Запомнились первые учителя. Вечная им благодарность и уважение. Трудилась над нами Зинаида Ивановна Баталова, делала из нас «человеков», вела все предметы, кроме Закона Божьего, на который специально приглашали батюшку. Был такой урок – чистописание – очень трудный для меня, потому что я увереннее держал в руке молоток, чем ручку с пером. Знала Зинаида Ивановна, что я неплохо рисую, однажды подошла и сказала: «Не мучайся напрасно, рисуй эти буквы, ты ведь можешь их нарисовать по этим линейкам». Потом похвалила мои первые опыты, и, представьте себе, вдруг я стал чисто писать. Весь класс и родители удивились. Великое дело – первые педагоги в жизни ребенка. Почему я оказался в гимназии? Дело в том, что школ для советских детей на Пристани не было, а ездить в Новый Город одному малышу было трудно. Водить за руку, ездить на автобусах с двумя пересадками было некому. Так начиналась полная забот школьная жизнь. И все равно каждую свободную минуту я использовал на то, чтобы понаблюдать за жизнью китайцев, толкался на свадьбах, шел вместе с похоронными процессиями, останавливался возле харчевен, смотрел, как работают уличные торговцы, мог часами наблюдать, как ведут себя китайцы, разгружая баржи или на земляных работах. С детства я проникся глубоким уважением к безответным труженикам, рядовым китайцам, дружил с китайчатами и до сих пор кляну себя за то, что не выучил китайский язык.
Борис
Харбин. 1929
Гимназия пошла мне на пользу. Когда переехали мы в Новый Город и пошел я в нормальную школу для детей советских граждан, оказался я в числе твердых «хорошистов», а то, что я на два года младше всех, никого не касалось. Страдал я по другой причине: был слишком раскормлен, ухожен, с абсолютно круглой рожицей и ниже среднего роста. Тут же мне приклеили прозвище «Христос», так оно за мной всю школьную жизнь до окончания техникума тянулось. И снова встреча с хорошим педагогом. Был у нас преподаватель математики Иван Самсонович Забелин – вечная ему память и благодарность. Он не просто помог нам полюбить математику, он заставил нас полюбить сам процесс обучения, узнавания нового, постоянного удивления окружающему. В какой школе нет баловства? Какие школьники могут в перемену спокойно выйти в коридор, чтобы никого не зацепить, не толкнуть? И каким нужно пользоваться авторитетом, чтобы, только показавшись в конце коридора, сразу установить в нем тишину и порядок? Такой фигурой, наводившей трепет почитания, мгновенно останавливающей любое «свободомыслие», был директор школы Иннокентий Ильич Башмаков. Как ему удавалось завоевать уважение ребят? В этом – глубокий секрет педагогического мастерства. Он никогда не повышал голоса, никогда не грозил кому-либо исключением, говорил подчеркнуто тихо и уважительно. К каждому ребенку обращался на «вы». Был в нем какой-то секрет обаяния, что заставлял затихать самых буйных. Можно было бы назвать еще многих, оставивших след в моей памяти своей безупречной выдержкой, великолепным изложением знаний, образцом отношений между преподавателем и учащимся. Все вместе наши педагоги создавали тот неповторимый климат, когда сквозь буйство детских чувств и эмоций, шалостей и вольности появляется главное – желание учиться.
О том, как важен общий базовый фундамент среднего образования, я мог убедиться на своем примере. Знаний, полученных в школе и техникуме, мне хватило для того, чтобы много лет спустя успешно справиться с заочным высшим техническим образованием и даже выйти на защиту кандидатской диссертации. В связи с этим вспомнилась роль преподавателя, который вел у нас в техникуме курс неорганической химии. Это был очень интересный, эрудированный педагог. Его рассказы (именно рассказы, а не лекции) запомнились на всю жизнь. В сложные формулы и уравнения химических соединений он вкладывал какое-то человеческое содержание: трудно запоминающиеся символы оживали, а латинские названия легко усваивались. Когда в работе над диссертацией мне понадобились знания химии – в это трудно поверить, я не обращался к новым источникам, – хватило того, что вложил в меня в свое время преподаватель химии Лундстрем. Да, это был старший брат знаменитого у нас в России организатора и дирижера джазового оркестра, недавно отметившего свое 80-летие, Олега Лундстрема.
Первая любовь
Пришлось мне испытать это чувство в двенадцать лет. Не было в ней, избраннице моего сердца, ничего удивительного. Нормальная девчонка. Звали ее Валентина Мельник. Была она, естественно, старше меня на два года, как все остальные в группе. Выделялась среди других, подражавших моде и коротко стриженных, огромной косой, красиво уложенной венцом вокруг головки. Особое волнение вызывали хорошо обозначившаяся грудь и тонкий запах духов, которыми она уже пользовалась. Мы в это время переехали в Новый Город, а она жила в Чен-ян-хэ. Довольно большое расстояние от дома преодолевала сама, то есть была относительно самостоятельная и достаточно серьезная. Это была тема нашего первого разговора: как им там живется в том пригороде? С разговора все и началось. Понравились независимость суждений, нестандартность мыслей и необычайная аккуратность в делах учебных. Надо сказать, что к этому времени я успел начитаться Шопенгауэра и разделял его невысокое мнение о женщинах. В применении к нашим девчонкам хватало убедительных примеров, подтверждающих правоту философа. И вдруг такая неожиданная встреча, когда все не так, все по-другому. Теперь мне уже не хватало встреч с Валей, я готов был часами слушать ее рассуждения о жизни, о поступках взрослых. А когда совершенно случайно я вдруг касался ее груди, меня пробивало током, я забывал, о чем говорил, умолкал, пока она не выводила меня из оцепенения простым:
– Ну, что ты замолчал?
На переменках старался встретиться с нею, чтобы перекинуться словом. Писал ей записки, так как времени между уроками на обмен накопившимися чувствами не хватало. Скоро между нами появилась связная. Девчонка из ее группы Женя Лисицына взялась быть моим душеприказчиком. Записки я писал вечерами и ночами, тайком от родителей, следивших, чтобы я выполнял заданные на дом уроки. Какие уроки? Какие задания? С каждым днем я все глубже погружался в какой-то сон, где одной мечтой, од-ним желанием было скорее проснуться, скорее снова встретить ее, говорить, читать ее ответные записки, любоваться ею.
Первой тревогу забила моя мама. Я перестал есть, задерживался после уроков, когда провожал Валентину домой. Задумывался так, что не слышал, когда ко мне обращались. Существование потеряло для меня смысл, если в этот день я не встречался с Валей. Казалось мне, что в ее душе тоже проснулось ответное чувство – ее записки были полны прекрасных слов, рассуждений о любви, преданности, высоких моральных принципах. Мама пыталась расспросить меня, хотя все понимала без слов, отец одобрительно усмехался, братишка был еще мал, чтобы участвовать в обсуждении случившегося со мной. Все понимали, что я по-настоящему «болен» и лучше меня не трогать.
Конечно, в группе нашей моя «болезнь» стала предметом насмешек и розыгрышей, особенно когда одному из ребят удалось перехватить мою записку к Вале. Как обидно надо мной смеялись, какие только прозвища в мой адрес не придумывали! Я должен был все вытерпеть, тем более что накануне Валя первый раз за все время знакомства разрешила себя поцеловать и ответила мне поцелуем, не очень жарким, но запоминающимся. Сколько лет прошло с тех пор! Через какие испытания, душевные и физические, прошла моя жизнь! А радость от того первого поцелуя, безмерное счастье, которым он меня поднял над землей, жива по сей день.
Суд чести
История с перехваченной запиской имела продолжение. Я потребовал, чтобы тот, кто ее перехватил, вернул мне ее. Часть ребят в группе считала этот поступок некрасивым, оскорбительным. Другие считали, что не произошло ничего особенного и возвращать записку не обязательно. Предстояло разбирательство, «суд чести». Об этом стоит рассказать. Как завелся такой порядок, никто толком не знает. Говорят, что таким образом решались споры в кадетских корпусах. Может быть. Если большинство считает, что задета чья-то честь, обиженный вызывает обидчика на поединок, называется такая процедура «вызвать на „сачка“». Обычный кулачный бой, обставленный соответствующим ритуалом. Сначала оговариваются условия: «до первого синяка», «до первой крови» или «кто первый сдается». Затем приглашаются секунданты с каждой стороны, выбирают скрытое от посторонних место, обступают противников кружком, и начинается обычная драка, где можно действовать только кулаками. Нельзя хвататься за одежду, без подножек и всяких фокусов. Принял я все эти условия, насажал мне мой друг синяков, но мне удалось зацепить ему нос, показалась кровь. «Сачка» я выиграл, вместе с тем мне вернули записку, и моя честь была восстановлена. Вдуматься, так неплохой обычай разрешать споры между пацанами. Во всяком случае, никому в голову не могло прийти организовать драку, в которой несколько человек избивали бы одного.
Предательство
Угар, в котором я пребывал в дни своих ухаживаний за Валентиной Мельник, вдруг ослабел, когда мне несколько раз встретилась моя любовь в сопровождении Сережки Мостового. Этот парень из нашей группы был старше меня, спортивнее и интереснее, хотя начитанностью не блистал и особенных успехов школьных не имел. Он был на голову выше меня (малый рост всегда меня мучил), развязнее и смелее. Там, где я вздыхал, он, не сомневаюсь, действовал руками. То, о чем я и думать не смел в отношениях с девчонками, для него был пройденный этап. Наверное, моя инфантильность и целомудрие надоели Валентине, захотелось чего-то более ощутимого, чувственного, на грани дозволенного. На мои страстные записки она по-прежнему отвечала регулярно. Все мои упреки и подозрения в измене отрицала. Заметно изменилось поведение связной Жени Лисицыной, постоянно присутствовала в ней какая-то ухмылка. Однажды она сказала такое:
– Долго ты будешь строить из себя рыцаря? Действуй смелее: Валя вся измучилась с тобой!
Что мне делать, как себя вести, что сделать для Вали? Умом, мне кажется, я понимал, но практически был беспомощен и нелеп.
Как я страдал, как плакал по ночам, уткнувшись в подушку! Казалось мне, что жизнь потеряла смысл и жить больше незачем. Мама видела мои мучения, понимала их и, как могла, успокаивала меня. Отцу о моих страданиях она не говорила, не хотела, чтобы он подшучивал надо мной. Берегла меня от лишних переживаний. Как долго могло продолжаться такое состояние? Трудно сказать. Все разрешилось самым неожиданным образом. Как-то подошел Сергей Мостовой и сказал:
– Что, будем «сачка» гонять или сам отстанешь?
Я послал его подальше, но он не отставал и в довершение всего вытащил из кармана записку, написанную Валентиной.
– Смотри сюда, узнаёшь почерк?
Конечно, я узнал бы этот почерк из тысячи других. В глазах заскребло, предательские слезы готовы были обнаружить мою растерянность. Каким все же нежным и уязвимым я был!
– Хочешь почитать? – Мостовой не унимался.
– Хочу. – Еле выдавил я из себя эти слова. Я читал подлую записку сквозь слезы, которые меня буквально душили. Тем же знакомым, дорогим для меня почерком были написаны почти такие же слова, которые убедили меня в ее чувствах, которым я бесконечно верил, из-за которых страдал. Что со мной произошло? Может быть, я поседел в эти минуты, явно что-то оборвалось внутри. А Мостовой ждал ответа:
– Ну, как?
– Отстану.
Русские школьницы в Харбине
1929
Прошло много лет, а боль той измены, того предательства никогда не уходила из моей груди. Такой урок, преподанный мне в детстве, надолго отгородил меня от чистых чувств. Никогда больше не увлекался я так искренне, не любил так сильно. Когда слышу разговоры о чьих-то переживаниях, страданиях, не верю ни одному слову.
Перед отъездом в Россию, став взрослыми, встретились мы с Женей Лисицыной, той связной, которой я доверял свои детские тайны. Вспомнили и эту историю. Лисицына рассказала, что они вместе с Мельник с самого начала взялись меня разыгрывать, все записки писали вместе, а над моими дружно хохотали.
С Мостовым у Вали ничего не получилось, записок он не писал, а на свиданиях только лез целоваться и лапаться. Удивительно, но Лисицына никакой своей вины в этом деле не признала. Так, обычные детские шалости. Вот и вся история.
Валентина Мельник к восемнадцати годам оформилась в смазливую и представительную молодую даму. Великолепный бюст и шикарная коса, уложенная кольцом вокруг головы, остались при ней. Я против нее выглядел мелко. Вышла замуж за какого-то преуспевающего предпринимателя. Рассталась, думаю, без сожаления с советским паспортом и в Россию не поехала. Ничего больше о судьбе девочки, сыгравшей заметную роль в моем взрослении, я не знаю.
На заработках
Первые материальные трудности в мире избытка, дешевизны и роскоши достались нам месяцев через шесть после увольнения отца с КВЖД. Правда, мама наша включила на полную мощность свой «Зингер», и серьезной нужды мы не чувствовали, но видеть ее день и ночь склоненной над швейной машинкой было очень тоскливо. В первый месяц школьных каникул решил я пойти «в люди» и попытаться что-нибудь заработать. Понимал, что дело это не такое простое, глядя на сотни ребятишек, детей эмигрантов, пытающихся решить ту же задачу. Но начинать с чего-нибудь надо же, тем более что исполнилось мне в то время целых десять лет. Толкнулся в кинотеатр «Модерн». После недолгих разговоров взяли меня на должность «сопровождающего». Наверное, понравилась моя ухоженность, так как, собирая меня в дорогу, мама выгладила мои рубашку и брюки. Обязанности несложные, но минимальная вежливость и обходительность необходимы. Киносеансы идут непрерывно, и вход на сеанс разрешается в любое время. Посетитель, оказавшись в темном зале, без моей помощи не обойдется. Я – сопровождающий, у меня в руках электрический фонарь, и я, зная расположение свободных мест, доставлю его туда без лишней суеты и неизбежных толчков в темноте. Нужно быть вежливым, непрерывно повторять «пожалуйста, вот сюда, осторожно, здесь занято». Быть готовым выслушать любой каприз привередливого посетителя, стараться ему угодить. Нудная и противная работа, все время «на полусогнутых» с фальшивой улыбкой на лице. А что делать? Работать нужно по десять часов в день с перерывом на два часа. Чтобы отлучиться на обед, такого времени не хватит, приходилось заполнять этот перерыв сухомяткой и просто балдением. Первую неделю нужно отработать бесплатно: считается, что тебя чему-то учат, а главное, «директор зала» присматривается к тебе, изучает. Если испытательный срок прошел благополучно, будут тебе платить 8 рублей в месяц. Первое знакомство с дискриминацией: взрослым за такие услуги положено 10 рублей. Мальчишке много не надо. Будем терпеть.
Харбин. Отель «Модерн» с кинотеатром
1930-е
Расчет выдавали каждую неделю. Первые 4 рубля за две недели каторжного труда я принес домой и вручил дорогой мамочке под ее причитания и слезы. Может быть, я работал бы еще, но хозяин распорядился отказать мне по той причине, что я… советский школьник. Вот, кроме дискриминации, еще одна несправедливость, которую ты испытаешь на собственной шкуре. Оказывается, специальные уполномоченные эмигрантских организаций следят за тем, чтобы ни одно рабочее место мимо них не прошло, иначе хозяину грозят неприятности. Обидно, конечно, но жаловаться некому, да и устал я с непривычки здорово. Что делать? Вместо желания зарабатывать деньги вдруг вспомнилась давнишняя мечта – определиться в яхт-клуб волонтером. Пошел туда – приняли, и я «забесплатно» отработал там и отгулял на реке последние дни каникул. Мало я заработал, мало принес в дом, зато начал разбираться в так называемых производственных и социальных отношениях. Неплохо. Следующего лета я ждал с нетерпением.
Еще во время работы в яхт-клубе присмотрелся я к работе лодочников на переправе через реку Сунгари, научился плавать, нырять и потерял страх перед водой. Кроме всего, за то трудовое лето я окреп физически. Казалось мне, что смогу не хуже взрослого мужика загрузить в «плоскодонку» трех-четырех пассажиров и «оттартать» их на ту сторону, на Крестовский остров. Если еще дождаться обратных пассажиров, чтобы не гнать лодку порожняком, – такая ходка обеспечит 40 копеек. Неужели не хватит меня, чтобы сделать три-четыре рейса за день? Не может такого быть! Еле дождался каникул и сразу – на набережную, на Пристань.
Как я уставал! Не то слово. Во мне не оставалось ничего живого. Старался проползти мимо мамы, чтобы не тревожить ее своим видом. Но разве маму можно обмануть! Она часто плакала и просила меня бросить лодочный бизнес. Вечером я соглашался с ней, а утром снова брел на Пристань. К концу сезона я осилил все-таки норму – три рейса в день и, рассчитавшись за аренду лодки, похлопывал себя по карману, где звенели монеты на целый рубль. Опять надо говорить о главном: все физические усилия и даже надрывы – ерунда по сравнению с той житейской мудростью, которая подпитывала меня каждый день.
Заполучить пассажиров можно было, лишь преодолев огромную конкуренцию старших по возрасту. Для этого нужно было выйти далеко вперед, ловить пассажиров у автобусной остановки и непрерывно уговаривать, расписывая преимущества моей лодки. Чем я брал? Во-первых, вежливостью манер, я не хватал несговорчивых за рукав, не употреблял крепких слов, а во-вторых, внешним видом. Загоревший до черноты, я аккуратно застегивал рубашку, выходил в наглаженных чистых брюках. Играл на контрастах. Многие взрослые лодочники были растрепаны, небриты, одеты в какую-то рванину, от большинства пахло водкой и по́том. Самым убедительным аргументом, безотказно действовавшим на пожилых женщин и бабушек (основной контингент среди отдыхающих), нагруженных кошелками и внуками, был комплект пробковых спасательных поясов, которыми, по старым связям в яхт-клубе, снабдил меня старик-сторож. Никогда и никому они не понадобились, но само их присутствие в кормовом ящике уже завораживало. Удивительно, но на всей лодочной переправе, кажется, только я позаботился о спасательных средствах.
Харбин. Берег Сунгари за яхт-клубом
1930-е
Вообще в пассажирах недостатка не было. Оставалось усвоить психологию человека, которому хочется отдохнуть на природе с максимумом удобств. Река Сунгари у города имеет ширину около километра, а посередине вас еще ожидает быстрое течение. Переплыть ее в лодке с грузом в четыре человека можно за час с небольшим. Только это не так просто. На всякий случай возил с собой запасную пару весел и очень радовался, когда кто-нибудь из пассажиров, «давил на слезу», если был уверен, что такой номер пройдет. Представьте себе барышню с кавалером. Здоровенный мужик занят только тем, как лучше ее обнять, а небольшой мальчишка, из последних сил надрываясь, работает веслами, чтобы перевезти их на ту сторону реки, где их ожидает куча удовольствий. Конечно, она первая не выдерживает и просит своего кавалера помочь мальчишке, чтобы скорее закончилось испытание ее нервов. А пара весел тут как тут. Большое дело – психология. Случались, правда редко, другие варианты, как правило, на рейсах в город, с той стороны реки. Человеку срочно нужно быть в городе, а лодок не так много, и каждый лодочник ждет, когда наберет комплект пассажиров. Человек мечется от одной лодки к другой, уговаривает каждого. Те – ни в какую. Здесь важно оценить возможности пассажира, степень срочности его возвращения в город и вовремя согласиться взять его на борт.
Харбин. На берегу Сунгари
1930-е
Чтобы твое решение выглядело как большое одолжение, принятое себе в убыток. Благодарный пассажир сразу же схватится за вторые весла и фактически перевезет тебя на твоей лодке, а при расставании может отвалить «на чай». Двойная выгода. Постепенно я втянулся в свое дело, весь лишний жирок сбросил, стал жилистым и упругим, но самое главное, за одно лето вырос на целую голову. Руки, привыкшие к веслам, стали как крюки. Взять ложку пальцами – проблема. Вернулся в школу после каникул, многие не узнают, а писать ручкой не мог еще целый месяц.
Все же о прелести тобой заработанных денег стоит поговорить. С каким огромным удовлетворением после трудного рабочего дня возвращался я домой! По дороге выходил на центральную улицу Китайскую, шел мимо магазинных витрин и мечтал, как смогу накопить несколько рублей, чтобы купить маме подарок, а братишке полфунта чайной колбасы у Гурченко (был такой шикарный гастрономический магазин). Заходил в чайную с названием «Биржа», заказывал тарелку борща, отбивную котлету и чашку чая, заправленного дешевым вином, – фирменное рекламное изобретение «Биржи». Вальяжно развалившись на скрипучем стуле, воображал себя кормильцем семьи, победителем, перед которым расступаются все препятствия. После обеда в «Бирже» должно оставаться чуть больше рубля. Если не получалось, проходил мимо, как бы ни хотелось есть. Считал, что не имею права на «кайф». Может быть, в таких небольших сражениях с собой закалял волю, самодисциплину. Все эти мелочи очень пригодились во взрослой жизни.
Тренировку своей силы воли проводил под любым предлогом – иногда в день несколько раз.
Харбин. Новая Торговая улица.
На заднем плане вывеска: паровая колбасная фабрика и винно-гастрономический магазин Гурченко и Кислова
1910-е
Делалось это просто. Едет повозка, а я иду по другой стороне улицы, ставлю себе задачу: пока повозка доедет до угла следующей улицы, я должен пройти этот квартал. Начинаю ускорять шаг, если не успеваю, бегу рысцой, опять не успеваю – срываюсь бегом, лишь бы успеть выполнить заданное. Придумываю себе более сложные упражнения и страшно переживаю, если не смог выполнить задуманное. Работать на лодке придумал раз в три дня, в том числе обязательно по воскресеньям. Выходил на Пристань больше месяца. Потом отдыхал. Все же не детский это труд. Зато как обогатилось мое понимание людей, объяснение их поведения и поступков! Иногда мне казалось: в разговоре с собеседником я знаю наперед, что он скажет и как себя поведет, хотя знал я его всего несколько минут. Наверное, это был главный итог моих попыток «выйти в люди» в летние каникулы, если не считать огромную пользу для физического развития, приобретения чувства уверенности в себе и самостоятельности.
Харбин. Здание, где располагался чайный трактир «Биржа»
1910-е
Предпринимались еще некоторые попытки заработать деньги. Например, брался я развозить киноленты между кинотеатрами вместе с владельцем легкового автомобиля. Задача вроде простая. Одна и та же кинокартина идет в двух кинотеатрах, один театр – на Пристани, другой – в Новом Городе, а лента всего одна. Сеансы начинаются с небольшим разрывом во времени. Как только несколько частей картины прокрутят на Пристани, нужно срочно перебросить их в Новый Город. Расстояние – будь здоров, счет идет на минуты, можно запросто сорвать сеанс. Платили мне гроши, основной заработок шел шоферу, хотя бегал как угорелый только я. Шофер не вылезал из машины. Стал возражать, считая это несправедливым, просил добавить мне в расчет. Кому-то это не понравилось, выгнали, даже не заплатив за последнюю неделю. Еще одна зарубка на сердце, еще одна обида на мир взрослых людей.