Верхосолье

Он смотрел, как она ест, с тем спокойным вниманием, с каким смотрят на огонь.

— Я ей мясное вожу, — сказал Кожин. — Мне соседка отдаёт, у неё кот привередливый, не ест это. А эта ест. Ей же в её положении надо, у неё нагрузка на три лапы вместо четырёх, суставы посадит.

— Давно она так?

— С девятого года. Под лесовоз попала на переезде. Ей ветеринар из Березников оперировал, скидывались всем автовокзалом. — Кожин помолчал. — Она, знаете, не жалуется совсем. Вот что удивительно. Другая бы скулила.

2

Собака доела и легла на бок, ближе к ногам Кожина, но не вплотную.

Кожин свернул газету, вытер банку изнутри бумажкой и убрал в пакет.

— Вы всё ходите, спрашиваете, — сказал он. — Я вам, может, скажу одну вещь, а вы уж сами решайте, надо оно вам или нет.

— Говорите.

— Только я вам сразу: я никого не обвиняю. Человека нет, он себя сам наказал, и говорить о нём плохо я не буду.

— Я слушаю.

Кожин посмотрел на дорогу. По дороге ехал автобус, пустой.

— Был у нас Толя Шульгин, — сказал он. — Анатолий Петрович. Мы с ним с восьмого класса. Он в четвёртой панели был, со мной, двенадцатого. Мы вместе выходили.

— Он умер в девяносто четвёртом.

— В девяносто четвёртом, в октябре. — Кожин кивнул. — Сам.

Он сказал «сам» и подождал, будто проверяя, надо ли пояснять. Лапин молчал.

— Так вот, — сказал Кожин. — Толя после аварии стал не тот. Мы все стали не те, но он особенно. Он в лес начал ходить.

— В какой лес?

— К двухбисовому. Это вентиляционный ствол, в Суши стоит, за сухостоем. Он туда ходил постоянно. Не как мы, а именно постоянно — и зимой, и в дождь, и ночью. Жена его, Нина, ко мне приходила: Петь, говорит, он опять ушёл, третий час нет.

— Зачем он туда ходил?

— А вот. — Кожин поднял палец, и в этом жесте не было торжества, а была печаль. — Он говорил, что там кто-то есть.

Собака у его ног вздохнула и вытянула лапы.

— Он говорил это трезвый, — сказал Кожин. — Вот в чём беда была бы, если бы пьяный. Пьяный — ну мало ли. А он трезвый говорил, спокойно так: там внизу человек. Я, говорит, слышу.

— Вы ему верили?

— Я? — Кожин отвернулся. — Марк Витальевич, там сто метров воды. Там гермодверь на клине и бетонная пробка в стволе. Я туда за смену ходил одиннадцать лет, я эту панель знаю, как эту вот скамейку. Там ничего быть не может.

— И что вы ему говорили?

— Что вы, Пётр Ильич, ему говорили.

— А что я мог сказать? Я говорил: Толя, тебе к врачу. Он говорил: я был у врача.

Кожин пожал плечами.

— А в девяносто третьем он захотел с журналистом поговорить. Приезжал такой, из Перми, молодой, по расселению собирал материал. И Толя к нему пошёл.

— Поговорил?

— Не знаю. — Кожин сказал это твёрдо, глядя прямо. — Честно вам: не знаю. Я при этом не был. Журналист уехал, статья не вышла. А через год Толи не стало.

Автобус на дороге остановился, постоял, поехал дальше.

— Я к чему это всё, — сказал Кожин. — Вы теперь нашли там человека. И у меня, знаете, как заноза. Толя ведь один туда ходил тридцать лет. Один. Он там всё знал: где решётка, где лаз, где скобы. И если кто в этом городе мог там что-то… устроить, то это он. Больше некому.

— Устроить что?

Кожин наклонился, поднял с земли щепку и стал ковырять ею шов между плитами.

— Вот вам две вещи, — сказал он, — и я после этого замолчу.

— Говорите.

— Первое. Замок на решётке всегда был. Всегда, сколько я помню. И ключ был у Толи. Он его в девяносто первом менял, сам, свой купил, потому что старый заело. Он мне тогда сказал: пусть у меня будет, я всё равно чаще всех хожу.

Он выбросил щепку.

— Второе. Он батарейки покупал.

— Батарейки?

— Ну да. — Кожин посмотрел на него. — Я в хозяйственном работал, после комбината, с девяносто шестого по две тысячи второй, за прилавком стоял. Так вот, при мне он не покупал, он уже умер. А до этого, мне Валя-продавщица рассказывала, он брал упаковками. Она смеялась: Шульгин у нас на батарейках помешался. Приёмник, говорит, у него, что ли, вечный.

Лапин записал.

Он записал это в блокнот, чувствуя, как записывает, и чувствуя при этом то, что чувствует любой человек, у которого сходится: небольшое, тёплое, приятное движение под ложечкой. Он знал это ощущение и знал, что оно ничего не стоит, и всё равно записал.

— И что вы думаете? — спросил он.

— Ну не знаю. — Кожин посмотрел на него почти жалобно. — Я в этом не понимаю. Вы понимаете, вы и скажите. Я вам только говорю, кто там был. А что он там делал — я не знаю и знать не хочу.

Он наклонился и потрепал собаку между ушами, и она подставилась.

— Мне это, конечно, тяжело говорить, — сказал он. — Мы с ним с восьмого класса.

3

Версия продержалась сутки, и это были хорошие сутки.

Лапин работал с одиннадцати утра до половины третьего ночи и за это время собрал следующее.

Шульгин Анатолий Петрович, 1948 года рождения, уроженец Верхосолья. Проходчик пятого разряда. На комбинате с 1966 года с перерывом на армию. Двенадцатого апреля 1986 года — в смене, в четвёртой панели, вышел через сбойку, в списке девяти. Женат, Шульгина Нина Павловна. Сын Олег, 1971 года рождения.

Характеристика 1988 года: дисциплинирован, технически грамотен, в общественной жизни участвует слабо.

С 1989 года — переводы. Из проходчиков в стволовые, из стволовых на поверхность, с поверхности в ремонтную бригаду. Ни одного взыскания.

С 1991 года — больничные. Не длинные, но частые: по три-четыре дня, восемь-девять раз в год.

Медицинская карта в поликлинике сохранилась. Записи в ней шли двумя почерками: разборчивым женским — терапевт, и мелким, ровным, с наклоном влево — фельдшер здравпункта комбината.

Записи фельдшера были короткие и почти все об одном: давление, сон, «беседа проведена».

Далее — материал о смерти. Двадцать второе октября тысяча девятьсот девяносто четвёртого года, гараж кооператива «Автомобилист», бокс сорок один, принадлежащий Шульгину А. П. Обнаружен в двадцать один тридцать. Записки нет. Возбуждение уголовного дела отказано.

Лапин прочитал материал трижды.

Потом позвонил Тюрину, хотя было поздно, и Тюрин взял на седьмом гудке.

— Ну?

— Есть направление.

— Какое?

— Один из девяти. Умер в девяносто четвёртом, до этого двадцать лет ходил к вентиляционному стволу и говорил, что там кто-то есть.

Тюрин помолчал.

— И?

— И, возможно, там кто-то был.

— Марк, — сказал Тюрин, — покойник тебе как подозреваемый очень удобен. Ты об этом подумал?

— Подумал.

— Ну проверь. Даю тебе на это сутки, потом свернёшь.

Он оказался прав почти до минуты.

4

В четверг, до бухгалтерии, Лапин поехал в Сушь.

Он взял машину, доехал по бетонке до конца, где стоял столб с обрезанными проводами, и дальше пошёл пешком.

Живой лес кончился сразу.

Он потом несколько раз пытался описать это себе и каждый раз получалось глупо, потому что описывать было нечего: просто в одном месте были ёлки, подлесок, прошлогодняя трава и следы птиц на снегу, а через десять шагов ничего этого не было. Стояли серые стволы без коры, тонкие и частые, между ними была голая земля, и на земле не лежало ни хвои, ни листьев, ни веток — только сами стволы, стоймя.

И была тишина.

Лапин остановился и постоял, слушая. Он слышал собственную кровь в ушах и больше ничего. Ни ветра в вершинах — вершины были, но они не шумели. Ни капели. Ни одной птицы.

Он сделал ещё двадцать шагов и заметил, что идёт тише, чем нужно.

Ствол он не нашёл.

Он знал направление — на северо-восток от края, восемьсот метров, — и он шёл по компасу в телефоне, и он честно прошёл километр двести, и вышел к болотине, которой на карте не было, и обошёл её, и потерял направление.

Тропы не было.

Это было то, что он отметил отдельно и что не давало ему покоя потом весь день: если человек тридцать лет ходит в одно место, к этому месту идёт тропа. Тропа появляется за три года и не зарастает пятнадцать. Тут не было ничего — ни примятого, ни протоптанного, ни просвета между стволами.

Он вернулся к машине через два часа десять минут, весь в белой пыли по колено, и обнаружил, что от пыли на брюках остались разводы, которые не счищаются щёткой.

5

Первое сломалось в бухгалтерии профкома, в пятницу, в десять утра.

Лапин попросил у Галины Андреевны первичные документы по «представительским расходам» за девяносто третий, девяносто четвёртый и девяносто пятый годы и разложил чеки на столе по месяцам.

Октябрь девяносто четвёртого: крупа, тушёнка, сахар, свечи, батарейки — две упаковки.

Ноябрь девяносто четвёртого: крупа, тушёнка, сгущённое молоко, чай, батарейки — две упаковки, носки шерстяные, валенки, сорок третий размер.

Декабрь: то же самое.

Он проверил суммы. Октябрьская была на четыре процента ниже сентябрьской, ноябрьская на девять процентов выше октябрьской, декабрьская соответствовала декабрю прошлого года.

Никакого разрыва.

Двадцать второго октября девяносто четвёртого года человек, который, по версии, всё это устроил и всё это тридцать лет носил, повесился в собственном гараже, — и в ведомости за следующий месяц не изменилось ничего. Ни на неделю, ни на строчку.

Лапин сложил чеки обратно в скоросшиватель и некоторое время сидел, глядя на стол.

Он подумал, что система, в которой смерть организатора не создаёт даже паузы, — это не система с организатором.

Записывать это он не стал.

6

Второе сломалось в тот же день, в подвале отделения, в четвёртом ящике сверху.

Материал проверки КУСП № 214 от 8 июля 1993 года. Тонкий, на девять листов, в картонной обложке, с расплывшимся штампом.

Заявление, лист второй, написано от руки, крупно, с сильным нажимом:

«Начальнику отделения милиции. Прошу проверить вентиляционный ствол 2-бис в районе сухостоя. Считаю, что там находится посторонний. Слышал звуки в июне и июле неоднократно, а также в прошлые годы. Прошу вскрыть решётку и произвести осмотр с фонарём. К материальной ответственности за замок прошу привлечь меня. Шульгин А. П.»

Дальше шло объяснение самого Шульгина на полтора листа, где он повторял то же самое другими словами и трижды писал слово «прошу».

Дальше — рапорт участкового, тогдашнего, о выезде. Осмотрено устье ствола, решётка на замке, следов вскрытия нет, доступ отсутствует, ствол законсервирован в 1986 году.

Дальше — справка из комбината: панель затоплена, отметка воды такая-то, нахождение людей исключено.

Дальше, лист восьмой, — справка на бланке здравпункта.

«По запросу. Шульгин А. П., 1948 г. р., наблюдается с 1989 г. Артериальная гипертензия. С 1991 г. отмечаются нарушения сна, эпизоды тревоги. Со слов жены, злоупотребляет эпизодически. Высказываемые пациентом опасения относительно вентиляционного ствола носят устойчивый характер и наблюдаются с 1988 г. Расцениваю их как проявление посттравматического состояния, связанного с событиями 12.04.1986. Больной нуждается в наблюдении и поддержке, к психиатру направлять считаю нецелесообразным, т. к. это ухудшит его положение в коллективе. Фельдшер здравпункта С. И. Гиляров».

Лапин прочитал справку четыре раза.

Она была написана хорошо. В ней не было ни одного слова неправды: Шульгин действительно наблюдался, действительно не спал, действительно выпивал, действительно говорил это с восемьдесят восьмого. В ней не было ни осуждения, ни насмешки. В ней была защита.

Постановление об отказе, лист девятый, ссылалось на все три документа сразу и заканчивалось словами «признаков преступления не усматривается».

Лапин посмотрел на дату постановления. Двенадцатое июля тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Четыре дня. От заявления до отказа — четыре дня, и за эти четыре дня отработали выезд, запросили комбинат и получили медицинскую справку.

Он подумал, что в Верхосолье вообще-то ничего не делается за четыре дня.

Лапин отнёс папку наверх, снял копии на факсе, который работал как копир, и вернул материал на место, в четвёртый ящик, между отказным по угону мопеда и заявлением о потраве огорода.

Потом сел и выписал на отдельный лист хронологию.

Июль 1993 — заявление. Отказ через четыре дня. Осень 1993 — приезд корреспондента, разговор Шульгина с ним, статья не выходит. 1993–1994 — по словам Кожина, «разговоры». Октябрь 1994 — гараж.

Между заявлением и петлёй — пятнадцать месяцев.

Он посмотрел на эти четыре строки и подумал, что если бы Шульгин что-то у ствола прятал, то последнее, что он сделал бы, — это попросил бы милицию вскрыть решётку и осмотреть с фонарём.

Версия кончилась в этом месте, и Лапин почувствовал, что ему легче.

Он отметил и это тоже. Следователю не должно становиться легче, когда версия рушится, — а ему стало, и он знал почему: покойник в качестве виновного означал, что в этом городе можно закончить за две недели и уехать.

7

Кожина он нашёл вечером, у подъезда его дома на Горняков.

Тот стоял с пакетом, из которого торчал батон, и разговаривал с соседкой, а увидев Лапина, попрощался с ней быстрее, чем собирался.

— Пётр Ильич. Шульгин в девяносто третьем писал заявление в милицию.

— Писал, — сказал Кожин сразу.

— Вы знали.

— Знал. Он мне сам говорил, что напишет. Я ему говорил: не пиши.

— Почему?

— Потому что толку не будет, а разговоров будет. — Кожин переложил пакет. — Так и вышло.

— Какие разговоры?

— Обыкновенные. Что Толя тронулся.

— Кто это говорил?

— Да все, — сказал Кожин. — И я говорил.

Он произнёс это ровно, не защищаясь и не каясь, как называют вес или расстояние.

— Пётр Ильич, вы вчера подали мне его как человека, который что-то устроил у ствола. А он был человек, который пытался туда кого-то привести.

Кожин долго молчал. Потом поставил пакет на бетонный отлив.

— Ну да, — сказал он. — Так ведь и то и другое.

— Что «и то и другое»?

— И туда ходил, и заявление писал. Одно другому не мешает, Марк Витальевич. Он же там был весь. Он там жил, у этой решётки.

Лапин смотрел на него и молчал — тем молчанием, которым обычно вынимал из людей вторую половину фразы. Кожин продержался секунд восемь.

— Я его снимал, — сказал он.

— Что?

— В гараже. Я его снимал. Нина прибежала ко мне, я к боксу, ключ у меня был запасной, мы с ним ключами менялись. Я вошёл и снял. — Кожин смотрел на батон, торчащий из пакета. — Мы снимали. Мы вдвоём с Витей Мальцевым, он подошёл потом.

Он поправил себя быстро, почти не сделав паузы.

— Вы его нашли?

— Я его нашёл.

— В материале написано, что нашла жена.

— Ну так она и нашла, — сказал Кожин. — Она первая увидела. А я снимал.

Он взял пакет и стал искать в кармане ключи, и искал долго, хотя карман был один.

— Пётр Ильич. Ещё один вопрос.

— Ну.

— Вы сказали, что тоже говорили, что он тронулся. Кому вы это говорили?

Кожин нашёл наконец ключи и держал их в кулаке.

— Всем, — сказал он. — Кто спрашивал.

— А сыну его говорили?

Пауза была длинная. По двору проехала машина, посветила фарами по стене и уехала.

— Олегу тогда двадцать два было, — сказал Кожин. — Он ко мне пришёл сам. Дядь Петь, говорит, что с батей. Я ему сказал как есть: батя у тебя больной, ему лечиться надо, а он не хочет.

— И что Олег?

— А что Олег. — Кожин смотрел в сторону. — Он с ним потом полгода не разговаривал. Жил в одной квартире и не разговаривал. Нина мне рассказывала: сядут ужинать, и Толя ему что-нибудь, а он молча.

Он сказал это и вдруг быстро добавил, будто закрывая:

— Так ведь я правду сказал. Я же не соврал.

— Не соврали.

— Ну вот, — сказал Кожин.

Он открыл дверь подъезда и придержал её плечом.

— Марк Витальевич. Вы Нину не трогайте, ладно? Ей восемьдесят три. У неё внук на руках.

8

В гостиницу он вернулся в двадцать минут одиннадцатого.

Женщины на ресепшене не было, за стойкой горела настольная лампа, и по телевизору без звука шла реклама. Лапин взял ключ с гвоздика и пошёл наверх.

На площадке между первым и вторым этажом, на подоконнике, сидел мальчик.

Ему было лет одиннадцать. Он сидел боком, подтянув одну ногу, в куртке и в шапке, хотя в подъезде было тепло, и перед ним, прямо на подоконнике, стояла открытая обувная коробка.

В коробке лежали батарейки.

Лапин почувствовал, как у него остановилась рука с ключом.

Их было много — больше сотни, разного размера и разной свежести, некоторые в упаковках, большинство россыпью, и мальчик перекладывал их из одного угла коробки в другой, по одной, и при этом еле слышно шевелил губами.

Лапин остановился.

— Здравствуй.

— Здравствуйте, — сказал мальчик, не поднимая головы.

— Это твои?

— Один мальчик собирает, — сказал он.

— Какой мальчик?

— Ну один. — Он переложил ещё три штуки. — Он их не тратит. Он их складывает, чтоб были.

— Зачем?

Мальчик подумал.

— На потом, — сказал он.

— А где он их берёт?

— Везде. — Он переложил ещё одну. — В подъездах, у пульта которые. В гараже. У бабушки в комоде были. И покупает иногда, если дадут денег.

Он дышал с присвистом и говорил на выдохе, короткими кусками, так что между частями фразы получались паузы там, где им быть не полагалось.

— А чего он их не тратит?

— Он тратит. — Мальчик посмотрел на коробку. — Он раньше тратил. А теперь не надо.

— Почему не надо?

Мальчик закрыл коробку крышкой и прижал её ладонями с двух сторон, как прижимают, чтобы не открылась.

— Ну потому что, — сказал он.

Лапин посмотрел на коробку. Батарейки лежали не как попало: крупные вдоль одной стенки, пальчиковые вдоль другой, и в отдельном углу — те, что в упаковках, нераспечатанные.

— Тебя как зовут?

— Даня.

— А фамилия?

Мальчик поднял голову. Лицо у него было бледное, с тенями под глазами, и дышал он чуть слышно, с присвистом на выдохе.

— Шульгин, — сказал он.

Глава 10. Двенадцатое октября

1

Первым говорит Тиунов, четвёртого сентября, в кабинете номер четыре, между чаем и уходом.

Он говорит это не как сообщение, а как то, о чём вспомнили, уже надевая куртку:

— А берёт кто-то.

— Что берёт?

— Ну хлеб. Я в свою неделю прихожу — а прошлого нет. И в позапрошлый раз не было.

Кожин говорит, что у него тоже не было, и что он думал, будто просто ветром снесло. Вахрушев говорит, что видел следы, но следы были собачьи.

Мнение группы сводится к тому, что берёт лиса или собака, и что зимой будет видно по снегу.

Обсуждение занимает три минуты и не возобновляется.

Второй раз об этом говорится двадцать пятого сентября, и говорит опять Тиунов.

— Бумага сложена.

— Как сложена?

— Вчетверо. И под камень подсунута, чтоб не улетела.

В кабинете номер четыре после этого некоторое время никто ничего не говорит.

Потом Пепеляев замечает, что на дачах в конце сезона всякое бывает, что ходят пацаны, что в прошлом году у него сняли смородину подчистую. Разговор переходит на дачи и на то, что сторожа в товариществе нет с восемьдесят четвёртого года.

Тема закрывается.

В тетради, которая ведётся с восьмого мая и лежит на второй полке над столом, за сентябрь появляются две записи, обе на полях:

«04.09 — Т. говорит, берут. Обсудили.» «25.09 — Т. — бумага сложена под камень.»

Вторая запись подчёркнута. Больше в тетради об этом ничего нет.

Двенадцатое октября — воскресенье. По графику неделя Чазова, но Чазов с восьмого в Березниках, у него жена в стационаре, и в четверг он сказал, что не успеет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.