Петербургские крокодилы

Огненная женщина

Давно уже Помпадур взгромоздивший Клюверса на первые ступени губернской иерархии, отдыхал на лаврах и миртах какого-то «совета» давно уже Помпадурша, окончательно ожиревшая и потерявшая голос вышла замуж за какого-то афериста из восточных людей, пускающего и оборот ее «благоприобретенный капиталец», но насажденная старанием незабвенного Помпадура любовь граждан столицы Сибири к оперетке не уменьшается с годами – напротив, с каждым годом антрепренеры загребают куши все крупнее и крупнее, а оклады, получаемые разными знаменитыми «каскадершами», решающимися ехать и «страну морозов и снегов», превосходит даже столичные.

С утра весь город был на ногах, громадная афиша, «с дозволения начальства» извещала, что сегодня, в пятницу, 3 ноября в бенефис актера Каратыгина 16-го ново-ангажированная артистка девица Разлюляева, исполнит, для первого дебюта роль Прекрасной Елены! – Перед кассой была давка, старенький кассир едва успевал выдавать билеты, и с любовью складывал кучками депозитки, которые так и сыпались к нему и окошечко. Бенефициант, высокий красивый мужчина с бритым лицом, ходил из угла и угол кассы, и весело потирал руки.

– Что, батенька, говорил я вам, что сорву бенефисик на славу, – обратился он к кассиру, который, пользуясь минутной остановкой, закурил грошовую, сигару.

– Ни… да… Только два часа… а билетов осталось всего десятка два, да пяток на галерее… Ложи все проданы… Молодец вы, Логин Иванович, и откуда вы только такую кралю подцепили?

– Тут целый роман… Служил я в позапрошлом году в Рязани, ну и явись к нам дебютировать вот эта самая моя Елена Прекрасная… Гонору целый короб… репертуару никакого, туалетов, что на плечах, а амбиции… Фу ты – ну ты… Посмотрел на нее антрепренер… говорит «в субретки» мол на пятьдесят, и пол бенефиса идет что ли? Так ту даже передернуло, и дебютировать не стала, а голос и вам скажу – соловей… а уж телесности всякой – загляденье… Дурак наш антрепренер и не смекни, какова приманка, а тут как на грех наш же актер в Екатеринбург труппу собирает – говорит ей, хотите 100, и пол бенефиса, и первые роли… Сразу согласилась и уехала… Только еду я через Екатеринбург, слышу театр сгорел, труппа разбрелась, а самая эта «Елена Прекрасная» без ангажемента и без копейки, ни и зад, ни вперед!.. Я и говорю нашему-то антрепренеру, не упускайте… Соловей, да и насчет телесности… Послушался, вот теперь и с деньгами..?

– Да… дама красивая… могу сказать, – заметил кассир, – и держит себя в аккурате…

– Ну уж насчет этого – кремень! – с полной уверенностью и голосе произнес бенефициант… Вот не дай Бог кому втюриться – веревки совьет, и всю душу высосет!.. Вампир!..

– Позвольте, есть ли билеты? – спросил высокий мужчина, подходя и кассе…

– Для кого нет, а для вас всегда найдутся, Казимир Яковлевич, заискивающим шепотком заговорил кассир.

– Ну давай два рядом, – улыбнулся Клюверс, (это был он) и подал кассиру двадцатипяти рублевку… тот хотел подать ему сдачи, но Казимир Яковлевич махнул рукой, и пошел от кассы, но потом вдруг, словно движимый каким-то соображением, снова подошел к окошку.

– Извините за нескромный вопрос, – начал он, – как настоящая фамилия дебютантки?

– Борская, Марья Михайловна Борская, – как-то таинственно, вылезая из своего окошка, и нагибаясь к самому уху Клюверса, шепотом произнес кассир… Только… он замялся.

– Что только? – переспросил Клюверс.

– Насчет чего… Ни, ни…, впрочем, это другим прочим, а кто устоит перед вами, Казимир Яковлевич, старик захихикал… Деньги, батюшка, великан сила!.. – уже с видом сентенции: продекламировал он… Но Клюверс уже не слышал его, он что-то соображал. Имя Марьи Михайловны Борской напомнило ему одну историю, которой он был невольным свидетелем, в одну из своих поездок в Петербург, и он с нетерпением ждал вечера, чтобы убедиться воочию, та ли это Борская, которая своей оригинальной красотой и, главное, оригинальностью характера глубоко врезалась ему в память.

Наконец, наступил этот вечер, зала была полна. Ложи битком набиты представительницами прекрасного пола, которые не меньше мужчин падки до «запретного плода». Загремел оркестр и занавес поднялся среди шумных рукоплесканий.

Публика в этот день была очевидно, хорошо настроена и потому не обратила даже внимания на то, что хор немилосердно врал и фальшивил свои номера, но вот раздались давно знакомые звуки интродукции арии Елены, и она сама сияющая ослепительной красотой и роскошным нарядом, появилась на сцене. Партер словно замер на одно мгновение и затем разразился целой бурей аплодисментов. Не взяв еще ни одной ноты, не сказав еще ни слова, красавица уже победила эту толпу, всегда более всего обращающую внимание в артистке на женщину. Со мной могут спорить, но, к несчастию, это аксиома!..

Казимир Яковлевич был в высшей степени доволен, дебютантка была именно та самая Мария Борская, которую он искал. Взглянул на молодого Карзанова, который помещался с ним рядом, он внутренне торжествовал победу. Молодой человек бледный и дрожащий впился глазами в дышащие молодостью и красотой Формы полуобнаженной красавицы и, казалось, готов был спрыгнуть к ней на сцену.

Первая ария «Все мы жаждем любви» вызвала уже не бурю, а целое неистовство аплодисментов, у красавицы оказались и голос, и те сдержанно сладострастные манеры, которые более всего возбуждают толпу, уже пресыщенную прямым, откровенным развратом. В манерах дебютантки виднелась та наивность и та доза приличия и скромности, которые тотчас же были приняты за проявление самого утонченного цинизма, восторг дошел до беснования в сцене сновидения, которую артистка провела так просто, так естественно не шаржируя, и не подчеркивая, но зато так реально, что многие дамы закрылись веерами, а мужчины красные, возбужденные, с посоловелыми глазами, не довольствуясь треском рукоплесканий, стучали палками, стульями и ногами. Спектакль закончился настоящей овацией, толпа молодежи и лиц уже далеко не первой молодости, отпрягли лошадей из кареты артистки, и везли ее на себе, а кучером, не смотря на соперничество, уселся молодой Карзанов, и словно обезумевший от восторга, махал кнутом, и подстегивал везущих…

На другое утро, рано, когда измученная вчерашними впечатлениями, артистка едва поднялась с постели, и укутанная в широкий пеньюар, наслаждалась чайком, с мягкими булочками, слуга гостиницы (она еще не имела квартиры), доложил ей, что ее желает видеть по делу господин…

– Какой господин? По какому делу? Я никаких господ здесь не знаю, и дел у меня никаких нет – резко возразила артистка.

– Да господин-то уж больно хороший, – продолжал лакей, – Казимир Яковлевич Клюверс, может быть, слыхали? Первый здешний богач!..

– Клюверс? – переспросила Борская… – Клюверс… она задумалась… проси! – вдруг словно решившись, произнесла молодая женщина, и еще плотнее закуталась в складки своего пеньюара.

– Извините меня, Марья Михайловна – начал Казимир Яковлевич, входя в комнату, и низко кланяясь, – что я, пользуясь нашим прежним знакомством, решаюсь нарушить ваш покой!

– О, наоборот… мне очень лестно… что вы не забыли меня…

– Забыть вас?.. Клюверс хотел продолжать, но Марья Михайловна прервала его словами.

– Прошу вас, ради Бога, ни слова больше…

Клюверс молча поклонился: – Ваш раб, ваш слуга. – Будем говорить о другом… Ну, говорите, зачем вы к нам, в страну каторжных, и – белых медведей…

– За золотом, Казимир Яковлевич, за золотом, – проговорила молодая женщина с такой интонацией, которая далеко не шла к ее идеальному, дышащему дивной красотой лицу.

– За золотом – словно эхо повторил Клюверс.

– Да, за золотом? – твердо повторила она – я поняла, что только в нем одном таится все, и сила, и слава, и могущество…

Клюверс смотрел на нее как-то вопросительно.

– Золото, золото! – повторял он…

– Слушайте – вдруг совсем изменившимся тоном начал бывший каторжный – я пришел к вам именно за тем, чтобы предложить вам этого золота…

– Вы?.. она смерила его удивленным вопросительным взглядом.

– Да, я!.. Я так богат, так богат, что могу осыпать вас этим золотом… дать вам все, что только может дать несметное богатство… и взамен требую…

– Любви? – прошептала как-то иронически Борская.

– Нет, Марья Михайловна, я уже выжил из того возраста, когда люди считают, что то чувство, которое они покупают за деньги – любовь! И требую только одного – послушания!

– До известных пределов?..

– Безусловно!

– Сильно – сказано!.. Борская задумалась… А много денег будет? – спросила она гораздо ласковее.

– Сколько вы сами назначите! – отчеканил без малейшего пафоса Казимир Яковлевич.

– Даже сто или двести тысяч? – задорно спросила артистка.

– Даже сто или двести тысяч – не меняя тона произнес Клюверс…

– И вы не шутите?..

– Ни чуть… Надеюсь, что десять тысяч авансом прогонят все ваши сомнения… Клюверс вынул бумажник.

– В чем же должна заключаться моя роль – слегка дрогнувшим голосом прошептала артистка, на которую вид туго набитого бумажника уже начинал производить гипнотизирующее впечатление.

– Вы должны увлечь одного молодого и очень недалекого человека…

– Что дальше?

– И так, как он очень слабого, и болезненного сложения, то…

– Быть при нем сестрой милосердия? – перебила Марья Михайловна.

– Совсем наоборот – демоном-соблазнителем!

– Я вас не понимаю…

– А между тем, это так ясно… и нагнувшись к молодой женщине, Клюверс начал прямо и цинично объяснять свой план… он говорил долго, красноречиво, убедительно… Молодая женщина слушала, но с какой-то гадливостью, и нервно щипала узенькие кружева, которыми быль обшит ее костюм… Наконец Казимир Яковлевич закончил и встал со своего места… Марья Михайловна не тронулась, глаза ее, устремленные в какую-то точку пола, смотрели дико и неподвижно, ноздри раздувались, руки так и замерли словно сведенные судорожным движением.

– Но, ведь это будет убийство… глухо простонала она.

– Не предусмотренное никакой статьей уголовных законов – добавил Клюверс.

– А совесть…

– Совесть… переспросил негодяй, знаете что, Марья Михайловна, если бы я мог предполагать, что вы будете так непрактичны, и бы никогда не стал предлагать вам этого дела… Делайте как знаете, – и ничего не говорил, и ничего не предлагал… Извините, что побеспокоил… Клюверс взялся за шляпу и направился к двери. Молодая женщина бросилась за ним, и посадила на прежнее место… и глазах ее сверкала решимость…

– Что тут хитрить и притворяться, твердо сказала она… Когда вы мне представите вашего протеже?

– Давно бы так, вот и прекрасно… Сегодня вечером, в вашей уборной в театре, идет?

– Конечно… Я буду ждать…

– а помните ли вы наши условия? Или повторить.

– Повторите, я слышала, как во сне…

– Во все время его жизни 12,000 в год, в день смерти, в первые два года, двести тысяч, после двух лет сто тысяч, если он женится, с того же дня – ни копейки! Поняли.

– Поняла!

Молодая женщина произнесла это слово с таким выражением, словно не сознавала всего ужаса заключаемой сделки… она даже улыбнулась.

– Постараюсь получить двести, шутила она, а теперь скажите мне, добрейший Казимир Яковлевич, почему вы обратились именно ко мне?

– Потому что вы огненная женщина! – отвечал с улыбкой Клюверс и откланялся.

Позднее раскаянье

Все случилось и произошло именно так, как предполагал Казимир Яковлевич. Молодой Карзанов с первого взгляда сильно пораженный красотой «Прекрасной Елены», просто чуть с ума не сошел, когда на другой день вечером, Клюверс представил его очаровательной артистке, и та, превосходно играя свою роль, сказала ему несколько приветливых слов, и просила побывать у нее, «так запросто». Но только не раньше будущей недели.

Дело в том, что, получив от Клюверса крупный куш на обстановку, она еще не успела устроить себе уютного гнездышка, и боялась, чтобы прозаическая обстановка номера губернской гостиницы не нарушила собой общего впечатления.

Эти несколько дней казались Ивану Федоровичу целой вечностью, он ежедневно мчался на своем рысаке по несколько раз мимо окон ее новой квартиры, но, кроме целой орды всевозможных обойщиков, столяров и т. п. не видал никого в окнах ее домика. Как известно, дома в Иркутске вообще не отличаются особой грандиозностью, и самое удобное, и вместе с тем не дорогое, это нанять для себя домик особняк, которых очень много, даже в центральных кварталах.

Марья Михайловна больше всего любила свободу и независимость, не мудрено, что она выбрала себе очень хорошенький домик в шесть окошек на улицу и, не щадя издержек, принялась за его отделку.

Через две недели все было готово, и Иван Федорович в первый раз переступил порог того святилища, которое должно было сделаться его Капуей… Весна только начиналась, Федор Максимович был давно и тайге на приисках никто не мог ни запретить Ивану Федоровичу посещать, кого он хотел, ни пропадать из дома целыми неделями. Один только Казимир Яковлевич, присматриваясь порой к перемене, происшедшей в наружном виде «Ванички», к его ввалившимся щекам, и лихорадочному, болезненно сверкающему взгляду, мысленно поздравлял себя с удачей…

Иван Федорович тоже словно переродился: он уже не бредил вслух своей Марьей Михайловной, но весь как бы ушел и себя и в свое новое, неиспытанное, страстное чувство. Он полюбил безумно, страстно эту женщину, в поцелуях которой он пил смерть. Если бы она приказала ему, в минуту нервного возбуждения, броситься из окошка, застрелиться, он ни на минуту не задумываясь, исполнил бы волю своей повелительницы, но она словно не сознавала своей власти над ним и не мучила, не томила его ни ревностью, ни сценами беспричинных капризов, играя комедию страстно влюбленной женщины, она жгла, палила его своими поцелуями, своими бешенными ласками, и он отдавался ей со всем безумием двадцатилетнего влюбленного мальчишки.

Она безжалостно довершала дело разрушения организма, начатое природой, и в три месяца из относительно все-таки свежего и молодого человека осталась одна тень, один остов прежнего Ванички. Еще месяц, и после сильного припадка кашля, струйка алой крови оказалась на платке молодого человека. Он перетрусил и кинулся к матери, та, в свою очередь, бросилась к Казимиру Яковлевичу и оба единогласно решили послать Ваничку лечиться заграницу. Федор Максимович по телеграфу одобрил решение, и снабженный большим капиталом и кредитивом, Иван Федорович выехал в Италию, в сопровождении одного из постоянных прихлебателей Казимира Яковлевича, отставного чиновника Валентина Кирсаревского. Выбор, конечно, был сделан Клюверсом. Но, странное дело, в тот же день, только три часа спустя, по той же дороге, выехала из Иркутска в Москву примадонна театра Мария Борская, заплатив дирекции неустойки 1.500 рублей.

Понятно, что с третьей станции они уже ехали в одном экипаже, а Кирсаревский заполучив приличный гонорар, был на седьмом небе, отправляясь за чужой счет заграницу, да еще при подобных путешественниках.

Все шло как по писанному. С дороги и из Италии стали получаться письма от Ванички, в которых он уведомлял о прекрасном влиянии чудного климата, и от Кирсаревского, который, ничуть не скрывая истины, прямо доносил своему патрону, что состояние здоровья безнадежно, и что, по его мнению, катастрофа близка. Можно судить, как приятно было это известие бывшему каторжнику, и он тотчас же принялся за исполнение остальной программы своего дьявольского плана.

Надо было во что бы то ни стадо устранить других сонаследников, и рука негодяя не дрогнула. Младшая сестра его вдруг зачахла и через месяц умерла, как определили доктора – от малокровия и истощения сил.

Федор Максимович, бывший в то время в тайге на приисках, тотчас прискакал, но не застал уже в живых свою Верочку.

Хотя он, вообще, не изъявлял и не проявлял особой любви к детям, но известие о болезни дочери, казалось, глубоко тронуло его, и он едва выдержал постигший его удар.

Казимир Яковлевич, казалось, так глубоко, так искренне сочувствовал его горю, что даже тронул старика, и тот дался в обман, и обнял и расцеловал злодея… Мог ли он подозревать, что та же рука, которая поразила его дочь, уже нанесла свой гибельный удар и на него? Казимир Яковлевич медлил еще, он все ждал решительного известия о сыне хорошо сознавая, что только со смертью Ивана Федоровича жена его останется единственной наследницей неисчислимых богатств старика Карзанова. Ждать было не долго, беспощадная болезнь довершала дело разрушения, начатое бессердечной женщиной, и скоро телеграмма Кирсаревского принесла известие, что началась агония.

В первую минуту радости каторжник потерялся, он торжествовал победу, но она не была полная, пока был жив старик, и он смелой рукой, в тот же день, всыпал ему в стакан несколько крупинок иссык-кульского корешка, этого страшного ташкентского яда, который не производит никаких болезненных симптомов, не оставляет никаких следов, но усиливает до невероятной степени тот недуг, который гнездится в каждом человеке. Раскрываются старые раны, чувствуется ослабление организма и через неделю другую, самое большее, человека не существует…

Федор Максимович, в тот же день получивший от сына телеграмму, что ему совсем хорошо (несчастный все еще скрывал свое отчаянное положение от семьи) с начала был очень в духе, кутил и долго ласкал свою крестницу, дочь Казимира Яковлевича, маленькую Ольгу.

Машинально взяв стакан с чаем, он отпил глоток, и только заметил, что чай слишком сладок.

– Дедушка, дай я выпью, я люблю сладкий чай, – лепетала девочка, ластясь к деду… Старик уже хотел исполнить желание внучки, но страшно побледневший Казимир Яковлевич, прикрикнул на девочку, и она в слезах убежала к маме…

– За что ты так разорался на девочку! Грех тебе, – заметил Федор Максимович, – поласкаться к деду не дал…

– Я боюсь, что она нам надоест – отвечал Казимир Яковлевич – а я хотел переговорить с вами по делу…

– Уволь – сегодня о делах говорить не буду… вот они где дела-то – твердо отвечал старик, показывая на плечи, и допив стакан, поднялся с кресла… И зачем мне эти дела?!. Все равно, с собой не возьмешь, а прожить и так хватит!.. Одно только жалко, наследника не имею, такого, как бы я хотел… Ты – чужой человек… про баб говорить не буду… Ванька… на ладан дышит… Эх, зятюшка, жаль мне одного, Михайлу жаль! Погубил я сына… из-за корысти погубил… из-за тебя, анафема, погубил!.. Кому я все богатство оставлю, кому – говори!.. Душит меня эта мысль!.. Свинцом давит!.. Старик упал в кресло, с которого встал и закрыл лицо руками… Если бы не твоя Олечка, все бы имение на монастыри роздал, пусть молят за мою душу многогрешную… Грешный я человек, ох какой грешный!.. Ступай вон, оставь меня одного… Казимир Яковлевич покорно вышел из комнаты, а Федор Максимович, уткнувшись головой в подушку кресла, глухо и судорожно рыдал.

Тихо пройдя в свой кабинет, Клюверс нашел там своего доверенного камердинера, который вручил ему только что полученную телеграмму, (вся переписка с Кирсаревским велась через него), в ней было только несколько слов.

«Вчера больной обвенчался с Борской. Сегодня утром скончался, предупредить брака не мог.

Подробности письмом.

Удар грома, разразившийся и это мгновение в комнате, не произвел бы такого потрясающего впечатления на негодяя, как эта короткая телеграмма. Он закачался, и без помощи слуги рухнул бы на пол… Но это продолжалось только несколько, мгновений, Клюверс был не из числа людей, так легко теряющих головы, он мигом очнулся и сообразил свое положение… Неужели все жертвы, все преступления были напрасны… Неужели целый ряд убийств не доставит ему нераздельного обладания миллионами старика… Зачем же, зачем тогда вся эта пролитая кровь? Но еще не все потеряно. Как могла Борская, бывшая замужем, выйти за молодого Карзацова? Наконец, даже как вдова неотделенного сына, она имела только самую малую долю наследства… Все эти соображения несколько ослабили удар и впечатление первой минуты… Через два дни злодей успокоился. Уже в этот короткий промежуток времени вечная одышка и кашель Федора Максимовича, вдруг приняли, под влияние Иссык-кульского корешка, угрожающие размеры, и он, по совету врачей слег в постель, а через две недели в страшных мучениях отдал Богу душу, даже и в предсмертные минуты вспоминая только старшего сына. О смерти младшего он ничего не знал.

Каторжник оседлал свою удачу, он знал, что из «боязни смерти». Карзанов не оставил духовной, и, следовательно, жена его, за малыми выделами, явится единственной наследницей… Он уже видел себя на высоте величия и могущества, и снова телеграмма Кирсаревского разбила все его грезы.

«Сегодня вдова Карзанова заявила суду в Париже, что она беременна. Примите меры, – телеграфировал он.

И негодяй не вынес вторичного удара – он упал замертво.

Нашла коса на камень

Первым делом Клюверса, когда, очнувшись и несколько оправившись от первого впечатления, он мог собраться с силами и встать с постели, куда уложила его эта роковая телеграмма, было тотчас собраться, взять громадный перевод на государственный банк, и мчаться в Париж. Родным, т. е. жене и теще он объявил, что едет туда за Иваном Федоровичем, смерть которого, все еще составляла тайну для домашних.

На тринадцатый день, не щадя ни «на чай», ни двойных прогонов, добрался он, наконец, до Нижнего, конечной станции сети европейских железных дорог, и прямым путем, через Варшаву, Вену, кинулся в Париж. На станции его встретил Кирсаревский с крайне печальной, для него вестью, что Марья Михайловна, на другой день после заявления в суде исчезла, и притом так ловко, что не оставила после себя ни малейших следов.