Рубцов возвращается

Глава VI

В Лондоне

– Он? – Хена улыбнулась. – Он! Да пойми же ты, наконец, что я не более, как его бесправная рабыня, что у меня, кроме этих серег и нескольких безделушек, нет ничего ценного, что бросив его, я опять почти нищая!.. Но теперь!.. Я знаю, что я сделаю… Этими деньгами я спасу и мать, и сестру!..

– А сама, куда же ты сама скроешься? Тебя возьмут и осудят, как воровку! – в ужасе воскликнула мисс Эдвардс.

– О, я сумею убежать и спрятаться! Поверь, меня не найдут!.. Лондон велик, завтра я уже буду там…

– О, наивность! Да пойми, прежде чем ты вступишь на берег Англии, ты будешь арестована. Пойми ты, что такие люди, как Клюверс, мстительны, как дикари, что с его миллионами он всесилен!.. Хена, Хена, кто тебе забросил эту страшную мысль похищения! Пойми, ты губишь и себя, и меня, всех, кто теперь подаст тебе руку или поможет твоему побегу.

– Эллен! Ты старше меня, ты опытнее, я не знала на что решиться, я ни у кого не спрашивала, я ничего не говорила никому. Я могу, я еще могу вернуться и положить книжку на прежнее место. Научи меня, помоги, посоветуй! – я не знаю, что мне и делать!

Несколько секунд мисс Эдвардс стояла, в задумчивости, потом вдруг, словно осененная внезапной мыслью, быстро вышла из комнаты и через несколько минут, показавшихся Хене вечностью, вернулась назад в сопровождении высокого, плотного господина, которого мы уже видели в бюро комиссара под фамилией Гульда. Во время четырнадцати дневного переезда через океан, мисс Эдвардс познакомилась и чрезвычайно подружилась с этим бывалым человеком. Он, со своей стороны, платил ей горячим расположением и даже порой позволял себе журить ее за слишком большую экспансивность и порой необузданность выражений восторгов или горя.

Очевидно, он уже был посвящен в тайну сестры своей любимицы и, пожав ей просто, без церемонии, руку по-американски, проговорил решительно:

– Прежде всего, вам необходимо тотчас же вернуться домой, чтобы вашего отсутствия не заметили.

– Но что же я скажу насчет экипажа? – спросила Хена. – Ведь он ждал меня у подъезда.

Гульд посмотрел на часы.

– Позвольте вам заметить, что теперь только десять минут одиннадцатого, цирк никогда не кончает представления раньше половины одиннадцатого или даже одиннадцати часов, следовательно, взяв порядочный фиакр, вы еще можете поспеть к разъезду и сесть в собственный экипаж.

– Но я хочу быть с моей сестрой, я не хочу покидать её! – воскликнула Хена.

– Она может каждый день бывать у вас!

– Но как это? – переспросили в один голос сестры.

– Очень просто… У вас, вероятно, есть портниха, которая ходит к вам.

– Разумеется.

– Скажите, что вы ее сменили, или пригласили другую, вот и маска, под которой вашей сестре в любое время можно будет явиться к вам… Но только спешите, спешите, иначе будет трудно замаскировать ваше отсутствие.

– А чековую книжку? – быстро спросила Хена. – Что делать с ней?

– Если удастся, то верните на прежнее место, или же нет, то уничтожьте и не позже, как завтра! Сжечь, непременно сжечь в камине… когда нет никого!.. А пока позвольте-ка мне на минутку этот альбомчик. С этими словами Гульд взял из рук мисс Хены чековую книжку, тщательно осмотрел ее, и вынув ножичек из кармана, вырезал второй листок сверху у самого корешка…

– Что вы делаете? – с испугом воскликнули обе сестры.

– Добываю вам средства на жизнь… Ваш Клюверс такая гадина, с которой церемониться нечего… Его можно поразить только его же оружием, то есть деньгами… Это чек на лондонского Ротшильда, тут, значит, у него лежат самые крупные капиталы… добытые целым рядом преступлений… Верьте мне, я его знаю лучше вас, и его прошлую жизнь. Отнять у такой гадины миллион или другой, все равно, что вырвать у ядовитой змеи один или два зуба!.. Клянусь вам всем святым, он и преследовать не будет… Он не посмеет… Да вот вам лучшее доказательство, смотрите, что я сделаю, – и, взяв перо, Гульд написал на обороте первого чекового листка две строчки и расписался.

– Это на каком же языке – я ничего не понимаю! – воскликнула мисс Эдвардс…

– Это по-русски!.. Ведь мы с ним земляки!.. – улыбнулся Гульд: – а теперь скорей, скорей, в цирк… А этот листочек или оставьте у сестры, или вверьте мне… если не сомневаетесь…

– О нет, я ни за что не оставлю его у себя, я буду вечно бояться и трусить обыска!.. Ни за что… Оставьте его лучше у себя… – быстро предложила мисс Эдвардс.

– Но когда же мы увидимся?.. Ведь вам не попасть к нам в отель, а меня одну он пускает очень редко!

– Все, что будет нужно, я передам вам чрез мисс Эдвардс, и если бы случилось что-либо важное, то верьте моему слову, нет ни стены, ни замка, которые бы удержали меня!..

– Я вас боюсь?.. Вы так это страшно сказали? – проговорила, краснея, Хена.

– Когда-нибудь узнаете, а теперь до свиданья – старайтесь не выдать себя, – пожимая руку молодой девушки, говорил Гульд: – а билетик-то как же?

– Пусть остается у вас!.. – махнув рукой, отвечала Хена: – вы поклялись мне отмстить ему – мне больше ничего не надо. Сестра вам верит, и я тоже… до свидания.

Быстро побежали обе молодые девушки с лестницы отеля и чрез десять минут уже были возле цирка. Они приехали как раз вовремя. Публика густой массой шла из широко открытых дверей.

– До свидания! До завтра! – быстро шепнула Хена: – вот мой грум! – и, подойдя к арабчику, одетому в блестящую ливрею она дотронулась до его плеча. Тот вздрогнул от неожиданности и стал извиняться, что просмотрел барыню.

– Ничего, Бобби… я вышла из правого выхода, в главных дверях было слишком тесно.

Но Бобби уже не слыхал этих слов; он со всех ног бросился разыскивать экипаж, и через минуту Хена катила домой, полулежа в великолепном купе. Клюверса еще не было дома. Она хотела воспользоваться его отсутствием и положить книжку на прежнее место, но двери кабинета, составлявшего как бы отдельную от всего дома несгораемую кассу, были заперты. Приходилось отложить исполнение до другого раза.

Между тем, американец, получив чек, тотчас после отъезда обеих сестер бросился к расписанию поездов, висевшему в конторе.

Последний поезд в Лондон уходил в 11 часов 20 минут. Не переодеваясь, не сказав даже никому в отеле, что он уезжает, американец со спокойным видом человека, идущего гулять, вышел на бульвар и велел отвезти себя на станцию западной дороги. По пути он заехал в магазин дорожных вещей и купил плед и небольшой сак. С этим ручным багажом, полчаса спустя, он садился в купе первого класса отходящего в Лондон поезда и через пять минут уже мчался, с быстротой 80 километров в час, по направлению к Кале.

Ровно в десять часов, в контору банка Ротшильд, на Сити, входил господин, в котором можно было заметить, только отдаленное сходство с господином Гульдом. Это был старик высокого роста, с почти седой бородой, в темных золотых очках. И тон, и манера держаться были настоящего, чистокровного янки, и янки, высоко себя ставящего.

Подойдя к контрольному кассиру, он достал из туго набитого банковыми билетами бумажника чек Клюверса и небрежно подал его кассиру. Тот мельком, взглянул на него, и в ту же секунду перенес взгляд на владельца, и снова углубился в рассматривание чека. Даже в таком громадном учреждении, как банк Ротшильда, подобные чеки были очень редкими.

– Пятьдесят тысяч фунтов? – переспросил он.

– Совершенно верно! – отвечал флегматически американец.

– Потрудитесь подождать, я сейчас справлюсь в книгах, почтительно проговорил контролер и, достав алфавитную книгу, нашел фамилию Клюверса и взглянул на его баланс…

– Извините, что я вас задерживаю, – продолжал он: – но мне необходимо показать заведующему чеками.

– Разве вклада не хватает?! – с улыбкой переспросил Гульд, хотя ему на душе было очень скверно: он боялся, не перехватил ли он цифру чека.

– О, нет, кредит господин Клюверса у нас неограниченный, что для таких крупных чеков есть особые правила.

– Крайне сожалею, что согласился принять от господин Клюверса, вместо банковых билетов, ваш чек… вперед буду осторожней… говорил, уже с оттенком досады американец, у которого отлегло от сердца при известии, что вклада Клюверса хватит с избытком погасить чек.

Через минуту контролер возвратился. За ним шел небольшого роста, седенький старичок еврейского типа, с его чеком в руке.

– Это вы, милостивый государь, владелец чека в миллион двести пятьдесят тысяч франков? – спросил он, любезно улыбаясь: – признаюсь, мне почти никогда не случалось получать подобного чека, позвольте узнать вашу фамилию.

– Ионафан Ольборн Юниор из Бостона… к вашим услугам. Прикажете предъявить бумаги?

– О, что вы, что вы, подобный чек – лучший паспорт, хотя он безымянный! Очень приятно познакомиться… Господин Натансон, заведующий отделением текущих счетов… – Еврейчик протянул руку. – Господин Браун, потрудитесь выдать немедленно! – обратился он к кассиру. – Извините, господин Ольборн, что мы вас задержали, почтительно обратился он к американцу, еще раз пожал ему руку и ушел в свой кабинет.

– Чем прикажете, золотом или билетами? – спросил кассир.

– Билетами и самыми крупными… Я имею привычку возить всегда деньги при себе.

– Похвальная привычка, но несколько опасная, – заметил кассир.

– Как так?

– Очень просто… В Лондоне злодеи следят за каждым капиталистом, и, не смотря на все усилия полиции, ограбления часты…

– О, в таком случае, я не беспокоюсь… Мы, американцы, люди практические, – улыбнулся американец.

Счет денег занял несколько минут, и пятьдесят билетов, по тысяче фунтов каждый, скоро были рассованы по глубоким карманам. Господин Ольборн застегнул теплое пальто, поднял воротник и, поклонившись кассиру и контролеру, медленно вышел из конторы.

Пройдя наугад несколько сот шагов, по первой попавшейся улице, он увидел пеструю вывеску цирюльника третьего разбора.

Войдя в лавочку, он бросил на прилавок монету в шесть пенсов и показал на бороду.

– Cutt oll! – сказал он на ломанном английском языке.

Цирюльник принялся за дело, и через несколько минут из его полутемной лавочки выходил человек лет тридцати пяти, тщательно выбритый, с лицом актера, или квакера и без очков. В нем не было ни малейшего сходства ни с господином Гульдом, ни с сером Ольборном, зато явилось другое, более отдаленное сходство – с Паратовым – одной из личностей, под которой являлся некогда в Петербурге знаменитый атаман, сосланный на вечную каторгу на Сахалин – Василий Рубцов.

Глава VII

Фонограмма

Только через день, и то вечером, успев, как и в первый раз выгнать капризами Клюверса из кабинета, сумела мисс Хена сунуть ему в стол чековую книжку. На этот раз, чтобы скрыть еще больше свою игру, красавица, после успешного выполнения плана, как бы продолжая капризничать, разразилась истерикой, и Клюверс, страшно ненавидевший женские сцены и вообще плач, вернулся в кабинет и разразился несколькими угрозами и дерзостями. Воспоследовала бурная сцена, после которой Хена, вне себя выбежала из его кабинета, пробежала в свои комнаты, заперлась, и когда Клюверс, решившийся, (для вида придравшись к этой сцене), разорвать отношения с Хеной, постучался к ней, к нему вышла только камеристка и объявила, что барыня велела запрячь купе и выехала кататься.

– Как, вечером – и кататься? Смотрите, льет дождь, – возразил Клюверс.

Мадам мне ничего не сказала… Она надела манто и уехала.

Клюверс хлопнул дверью и пошел в свой кабинет.

– Письмо вашему превосходительству, – доложил камердинер (Клюверс называл себя генералом), подавая на серебряном блюде письмо.

– От кого? – переспросил миллионер.

– От её превосходительства. Джили ездил с барыней и привез.

Клюверс сорвал конверт. Предчувствие чего-то скверного заставляло дрожать его руки.

«Милостивый государь – так начиналось письмо. – После вашего безобразного поступка со мной, я больше ни минуты не желаю оставаться в вашем доме. Оставляю вам на память тряпки и мои грошовые безделушки. Они могут пригодиться для другой женщины, способной из-за денег выслушивать дерзости и упреки! X.»

«Отставка в полной форме, – подумал чуть не вслух Клюверс и улыбнулся. – Она предупредительна… Завтра я бы сам предложил ей тоже»…

– Барыня не вернется ни сегодня, ни завтра, она уехала в Англию, к больной матери. Скажи камеристке, чтобы она убрала и привела в порядок все вещи, она за них отвечает, – совершенно успокоенный, приказывал Клюверс, не хотевший, чтобы прислуга знала пока о побеге хозяйки. Мисс Хена ему давно уже надоела, но он щадил ее из боязни, что она может сильно повредить ему в парижском свете, где он имел неосторожность несколько раз с ней показываться. В последнее время, уехав из Англии, вследствие двух скандальных процессов, которые едва мог потушить деньгами, Клюверс обосновался в Париже и ни за что бы, по доброй охоте, не променял этот город на какой-либо другой.

Он в душе радовался этому разрыву, но все-таки какое-то беспокойное чувство заставляло его просыпаться несколько раз в течение этой ночи.

Рано поутру, когда одетый, по обыкновению, в свой халат на собольем меху, он сидел за чаем с газетой в руках, в комнату вошел дворецкий. В руках у него был продолговатый ящичек, вершков шести[26,6 см.] в длину.

– Посылка вашему превосходительству, – доложил он по-русски.

– Откуда? Что такое?

– Не могу знать, она запечатана.

– Кто принес?

– Посыльный передал ящик привратнику и удалился, не сказав ни слова.

В то же мгновение дикая, фантастическая мысль охватила Клюверса. Он быстро вскочил со своего места и кинулся в дверь.

– Уйди, уйди отсюда! Это адская машина! Меня хотят убить! – кричал он не своим голосом.

– Помилуйте, ваше превосходительство, да в ней и полуфунта весу нет, – успокаивал его дворецкий: – тут какая-нибудь игрушка! Я узнал эти ящики, их делают оптики для подарков на Пасху, с микроскопами, циркулями, карандашами,

– Ну, если не боишься, открой, а я ближе не подойду, – отвечал успокоенный Клюверс.

Дворецкий, человек очень неглупый, а главное, чрезвычайно любопытный, осторожно развязал ящичек, открыл крышку и вынул предмет, завернутый в шелковую, мягкую бумагу.

– Клянусь Богом, это восковая свечка! – воскликнул он, развертывая странный предмет, имевший вид и форму свечи, только большего размера. – Только здесь, вместо фитиля, четырёхугольное отверстие… сквозь… Странное что-то? Никогда, ничего подобного не видал!..

Видя безопасность и безвредность присланного предмета. Клюверс подошел к ящичку и долго с интересом рассматривал любопытный предмет. Цилиндр был из полированного, белого воска и обведен, в виде мельчайшей и тесной спирали, целым рядом микроскопических черточек и точек.

– Чёрт знает, что такое, хоть убей, не пойму! – воскликнул он, кладя бережно цилиндр на бумагу.

– А вот, кажется, и разгадка, – ответил дворецкий и вынув билетик, лежавший на дне ящика, подал Клюверсу.

«Присланное называется фонограмма.

За объяснением обратитесь к первому хорошему оптику.

Советую поспешить».

Это были слова, начертанные по-русски на карточке и приведшие миллионера в крайнее изумление.

– Хорошо, ступай, ты больше мне не нужен! – проговорил он, обращаясь к камердинеру: – ты можешь оставить это здесь, я знаю, что это такое… Ступай и прикажи запрячь мне купе.

Как человек с замаранным прошлым и опасениями за будущее, Клюверс был мнителен и подозрителен донельзя. Посылка таинственного предмета взволновала его. Он что-то слышал и читал о новом изобретении Эдисона, но не обратил тогда на него особенного внимания, и вот теперь, с ящиком в кармане, он отправился к господину Бавари, известнейшему оптику и специалисту по электричеству, устраивавшему у него в доме телеграфы, телефоны и электрическое освещение.

Француз встретил его с низкими поклонами. Клюверс был клиент, каких немного. Миллионер тотчас же обратился к делу и вынул странный предмет из ящика,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.